Предел миров: Перворожденный

      Зиам рванулась прочь, недоумевая. Вместо сломленной потерями жертвы она нашла сумасшедшую богиню. Древний сказал, она стала слаба! Сказал, он выпил украденную ею силу без остатка за минувшие века! Сказал, сегодня — день её безумия, когда она беззащитна!       Надо уходить отсюда. Не выдержать, ох, не выдержать… Как много силы… Но что это?! Кто-то держит! Откуда здесь сила, способная сдержать её, поддерживаемую Древним?!       — Куда?! — зазвенела Дерейна, ловя в сверкающие сорвавшимися с небес молниями сети замешкавшегося врага. — Ты, гниль под ногами, лишила меня брата!       — Ты сама себя лишила его! — взвизгнула Зиам. — Ты предала его, так любившего тебя, променяла и на кого? На полукровку!       — Ты лишила меня мужа! — Дерейна не слышала её, исступленно вливая силу в сжимающуюся вокруг твари сеть.       — Это ты убила его! Ты, Эрна! Ты вырвала его сердце из груди, ты отдала Древнему его душу в уплату за душу своего любовника! Ты предала и его, как предавала всех, кто тебя любил! — Зиам срывалась с визга на хрип. — В уплату за свою свободу, в уплату за смерть своего брата, которого ты! Ты убила!       — За это я покончу с тобой, — пообещала она, потянувшись сквозь Вязь за Прослойку, туда, где струилась с небес первородная энергия Пределов, пронизывающая полотно мироздания со светом восходящей Кровавой Луны.       Внезапно Зиам поняла, уже теряя самосознание, на котором только и крепилось её существо, исчезая, стираясь со всех слоев бытия, поняла, зачем Древний послал её к Дерейне именно сейчас, именно в Новолуние Пределов. Она хотела крикнуть, остановить проклятую дочь Древнего, но не успела…       Хлынуло черным потоком небытие, упокоив навеки остатки Хранителя.

***

             Максим физически ощущал, как разлитое Дерейной пламя, которым он питал защитные коконы своей группы, сжигает его изнутри. Словно пробегающая по венам кислота, оно истончало стенки сосудов, наполняло лихорадочно перекачивающее кровь сердце мучительно нарастающей болью.       В какой-то момент он понял, что остался в сознании один. Три неподвижные фигуры лежали на земле, под слоем прокатывающегося голубыми искрами огня, словно сломанные куклы, в неестественных позах.       Такие смешные, слабые люди. Его люди. За которых он сейчас боролся с мерно гудящим адским пламенем, прогоняя его через собственное тело…       Он слышал каждое слово, произнесенное Дерейной и Хранителем, смысл каждого слова отпечатался в памяти, но ещё не осознался. Его разум попал в ловушку чужой памяти и онемел от увиденного, замкнулся от шока, отказался воспринимать это.       Умирая, он видел, как в искрящейся сетке, сотканной из низвергающихся с небес молний и потоков голубого пламени, без следа исчезла черная, визжащая от ужаса тварь. А еще он видел, уже после смерти, как вроде опавшее пламя, лепестками дивного цветка окутывающее Дерейну, из нежно-голубого вдруг стало белым, режущим зрение. Слышал, как она закричала, пытаясь вырваться из завихрившихся вокруг алых сполохов, хищными птицами впивающихся в ее тело, рвущих прозрачные крылья, клюющих её глаза. Белые лепестки налились густым багровым цветом, острыми шипами воткнувшись в сердцевину, в бьющуюся в алом вихре фигурку.       Дерейна застыла, медленно отводя руки от лица, на котором обращенными внутрь преддвериями ада пылали лишенные зрачков глаза. Повернулась, словно не понимая где находится. Длинные волосы, подхваченные взвивающимися с земли языками багряного пламени, гранатово переливались, колышущейся массой вокруг неподвижного лица. Вся текучее золото, она развернула огненные крылья, готовясь сделать первый взмах, не оставящий камня на камне на многие километры вокруг, чтобы последовать одной ей слышимому зову. Ей и запутавшемуся в Вязи человеку…       Максим чувствовал, как слабеет заслон. Конечно. Ведь он один его до сих пор поддерживал, бессознательно, как продолжал тянуть убившую его энергию, понимая, что обречен, но уже не в силах остановиться, не отдавая себе отчета в нереальности того, что делает.       Где же Краев?!       Наверняка он вышел из Промежутка. А может, прошел сквозь напрягшиеся вдруг слои заслона. Но он пришел очень вовремя.       Хоть и опоздал.

***

             — Дерейна!       Она дернулась от звука его голоса, как от удара.       Альдис шел между обугленными головешками, оставшимися от домов, высокий и чернокрылый, не то ангел, не то демон, и в его словах была и любовь, и горечь:       — Что же та наделала, Птица моя?       — Ты! — Дерейна подняла вихрь белого огня, направляя его вверх, чтобы пробить удерживающие ее стены. — Ты не помешаешь мне!       — Дерейна…       Он приблизился к объятой уже лиловым пламенем фигуре.       Поздно.       Безумие Огнекровых захлестнуло ее. Сельма как чувствовала, что на этот раз собственных сил ему не хватит. Как будто знала, когда настаивала, чтобы взял с собой Слезы Феникса.       Она отступала, окатывая его волнами гудящего пламени, жадно старающегося прожрать кожу, неуязвимую ближайшие часы благодаря влитой силе Сельмиры, Герцогини Рубежа.       Дерейна попыталась обернуться птицей, золотопёрым фениксом, чтобы обойти перекрывший Вязь барьер, но Чернокрылый оказался проворнее.       Альдис поймал её, растекающуюся огненными струйками, одной рукой обхватив хрупкий стан, другой защелкивая на запястье браслет, выразанный из прозрачного розового камня, так тесно слив свою душу с её, что боль от прикосновения изъеденной переплетающимися узорами внутренней поверхности проклятых оков к её коже отозвалась жалом тысячи игл в собственных руках.       Она взвыла, яростно отбиваясь, слишком слабая слабостью любви, не позволяющей уничтожить того, кто сейчас привиделся врагом. Ненавидимым и равно любимым.       Не отпуская норовящей выскользнуть одной руки, он заломил ей за спину и вторую, сковывая кисти двумя узкими браслетами, соединенными витыми из жил чёрных единорогов Рубежа шнурами.       — Потерпи, — приговаривал он, чувствуя как разрывается от ее боли сердце. — Потерпи, Птица моя, сейчас пройдет.       Оборвалась связь с огненной стихией, резко, как топором отсекли. Схлынуло бушующее вокруг пламя, словно впитываясь стремительно в землю, обнажая серый пепел и оплывшие стеклом камни.       Дерейна выгнулась в руках Альдиса, ни на миг не прекращая кричать. Страшно. Как будто живьем из неё тянули жилы. Потому что огонь, погасший в видимом мире, продолжал сжигать ее внутри и прозрачный розовый камень, Слезы Феникса, не давал выплеснуть его, избавиться от дикой, невыносимой боли, тугим жгутом перетянув волокна Истинного облика, замкнув бушующую энергию стихии в стремительно теряющем стабильную структуру теле.       Владимир продолжал сжимать её в объятьях, даже когда её тело вспыхнуло снопом рыжих искр и осело мерцающим контуром, наливающимся постепенно плотью, дрожащей от страха и боли. Продолжал снова и снова поднимать её на руки, слабеющую с каждой вспышкой все больше и больше, баюкая на руках, роняя слезы бессильной ярости и глотая злые, полные ненависти слова, проклятья, которые вырывались из её охрипшего от непрестанного крика горла.       — Это из-за тебя все! — зарыдала она, стараясь отстраниться. — Это ты должен был умереть! Почему ты! Не умер?! Почему не твою душу он забрал?! А-альди-и-ис! Я ненави-ижу тебя-я!       И снова вспыхивала, осыпалась сверкающим прахом, а через минуту заходилась истеричным криком.       — Зачем ты меня держишь? Ну, зачем?! Я проклята! Понимаешь ты?! Проклята! И ты проклят! Так зачем это все?! Зачем! Все! Это?! Отпусти! Пусть подавиться! Пусть забирает!       — Перестань, — шептал он, вытирая с мертвенно-бледного лица слезы, может её а может и свои, целуя дрожащие губы, выдыхающие ему в лицо: «Ненавижу!», — не вырывайся, Эрна, не надо. Ты только больнее себе сделаешь.       — Я хотела отдать твою душу, Альдис, — хрипло заговорила она, сверкая безумными глазами, в которых не было вокруг заполнившего роговицу алого зрачка радужки. — В обмен на твою душу я хотела купить себе силу и спасти Вортена. Я никогда тебя не любила, понимаешь? Ни-ког-да! Я хотела… — она сорвалась на тонкий визг. — Как ты можешь смотреть на меня так?! Ты вообще понимаешь, что я тебе говорю?! О чем я говорю?!       — Я люблю тебя, Эрна. Я. Остальное — пыль на ветру, не более. Потерпи, — продолжал он уговаривать обезумевшее от боли и избытка неконтролируемой силы существо. — Еще чуть-чуть, сердце мое, еще чуть-чуть.       — Я не предавала Вортена!       — Нет, конечно, нет.       — Это ты его предал! Ты заставил меня убить его! Я не хотела! Не хотела! О, Боги… Я — тварь, которая не имеет права на существование! Мразь! Я их убила! Я всех их убила! Я и тебя убью когда-нибудь, понимаешь ты это?! Брось меня!..       Она забилась, как птица, попавшая в силок, отчаянно вырываясь и только туже затягивая петлю. Захрипела, уже не имея сил на крик и опять выгорела дотла.       Это не она. Это безумие, жгущая нутро отрава заставляет ее, забыв себя, пытаться уничтожить всё вокруг. Сколько ещё раз им предстоит пройти все круги ада, чтобы обнаружить, что даже там им двоим нет места?       Это безумие, сводящее её с ума каждое новолуние, говорит искаженным от чужой ненависти голосом, оставляя в душе незаживающие рваные раны.       Это безумие, но оно отступит, как всегда отступает, надо лишь не дать ей уйти, удержать ту частичку, которую она вверила ему, которая не умерла вместе с Вортеном и едва пустившей ростки в её чреве жизнью в ту ночь, когда сумасшествие впервые коснулось её разума…       А вот это уже она, прижалась всем телом, глухо бормочет:       — Прости, ради всего святого, прости меня, Альдис…это не я, ты же знаешь…я же люблю тебя, я так люблю тебя, Чернокрылый, я никогда так не любила…даже Вортена…прости меня…       — Тише, молчи, родная, не говори ничего, береги силы. Не шевелись. Постарайся не двигаться. Сейчас снимем эти чертовы кандалы, еще немного…       И опять исступленный хохот:       — Ты — жалкая тварь, возомнившая себя моим хозяином! Это ты безумен! Не я!.. Останови это! — на миг глаза темнеют, чернильными пятнами проступают расширенные зрачки, звенит полный смертельной муки вопль. — Не могу больше! Лучше смерть! Альдис… лучше смерть… — совсем слабо, лишь бледным намеком на недавнюю силу, напрягается измученное пламенем тело, золотисто подсвечивается стремительно пробегающими искристыми змейками прозрачная кожа…       …только теплые искры бесплотным облаком оседают на колени.       Переживая каждое мгновение этой затянувшейся цепочки смертей и рождений, страшных и равно болезненных, вместе с ней, ВАльдис пытался сам не взвыть, понимая какой именно смерти она хочет каждый раз, когда огонь рвал тело в искрящийся прах, а Истинный облик, облик Феникса, наливал мертвую плоть токами жизни, возрождал из кучки сухого пепла живую плоть, каждой клеточкой сотрясающегося в конвульсиях тела жаждущую только лишь покоя. Без боли, без страха. Пустоты. Всего одной, окончательной смерти. Желание, к которому Древний однажды уже подвел свою дочь, и добился бы своего, не вмешайся тогда один глупый, влюбленный мальчишка. Смерти единственной и невозможной для нее. Дар и проклятье Древнего, обрекшего свою мятежную дочь на эту бесконечную пытку.       Все тусклее мерцание искр, струящихся сквозь обессиленные пальцы, все невесомее возрождающееся из собственного праха тело, словно каждый раз какая-то часть перегорает без остатка.       Робко проглянуло солнце.       Альдис поднял лицо, серое от пепла и навалившейся слабости, к расчистившемуся небу, высокому и безмятежно синему.       — Ты, — одними губами прошептала Дерейна, глядя снизу.       — Я, — усмехнулся он, опуская голову, с наслаждением впитывая свет родных, сапфирово-синих глаз.       — Перепало тебе. Чуть не упустил.       — Птица моя, — он бережно притянул ее, снимая с рук уже ненужные браслеты, раскалывая в мелкую крошку ненавистные оковы. — Куда же ты от меня денешься?       — Я не хотела, думала, успею остановиться… — бормочет, пряча под ресницами стоящие в посветлевших глазах слезы. Долгим, чистым и упоительным, как родниковая вода, поцелуем смыл он с её губ скверну прикосновений Хранителя, давая понять, что не винит ни в самовольной выходке, едва не стоившей свободы, ни в неизменных и беспочвенных проклятиях; что его сердце, его душа, как и прежде, принадлежат ей, и она вольна с ними делать, что заблагорассудится.       Она всхлипнула, отворачиваясь, виноватая, чуть живая после приступа своего божественного бешенства, но все равно слишком гордая, чтобы просить прощения.       А то, что чередовала она с проклятьями, не считается.       Дерейна вскинулась, что-то вспомнив:       — Альдис! А люди?!       Попыталась вскочить, чтобы немедленно кинуться на поиски своих сопровождающих, упала, ослабевшая до изнеможения, чуть не плача от досады.       — Сиди на месте, — строго велел Альдис, поднимаясь.       Живы люди, вон, заслон всё еще держат. Только где же они?       На самом краю выжженного участка он увидел Горова, лежащего ничком рядом с еще тремя неподвижными телами. Настя, правда, уже начала приходить в себя. Двое других Альдиса не интересовали. А вот Горов…       Максим выглядел так, словно живьем побывал в жерле вулкана. Почерневшая, обугленная кожа, пепел вместо волос…нет, просто волосы цвета пепла, совершенно седые. Из растрескавшихся губ вырывается сдавленный хрип…       Альдис перевернул парня на спину, не веря глазам, но Вязь никогда не лгала.       Горов умер. Сгорел. Но находился в этот момент так глубоко в Вязи, что истинный облик сохранился. Когда огонь погас, оболочка начала восстанавливаться. Только человеческое тело для таких скачков не приспособлено, вот и результат — ткань не успела регенерировать, тело один сплошной ожог. Сам Горов всё еще среди самого нижнего слоя волокна, неосознающая самое себя бесплотная сущность. Тёмная сущность.       Не страшно, отлежится день-другой, будет как новенький.       А вот заслон уже можно снимать…       — Макс, — слабо позвала очнувшаяся Настя.       Альдис оглядел остальных. Ни царапины. Значит Горов пожертвовал собой ради своей группы.       Интересно. Нетипично.       Выложился до последнего, наверняка и с Дерейны потянул, сколько смог. Но ей-то что, она и не заметила — того, что вытянула беснующаяся Птица с Кровавой Луны, хватило бы на уничтожение всего мира, а вот неопытный Горов количества явно не рассчитал. И если терзаемая безумием Искра от заключенной в ней малой толики всей силы стихии, вызванной в этот пласт реальности, успела сгореть раз пятнадцать, быстро, как сухая лучина, то он, едва ли вместивший даже сотую часть той силы, вытлевал медленно и мучительно, продолжая держать сразу четыре заслона — на своих людях и основной колпак, не позволивший Дерейне откликнуться на зов Древнего.       — Максим! — Настя, спотыкаясь, кинулась к ловчему. — Ой, мамочки! Макс! Ты чего? Ма-акс!!!       Альдис перехватил ничего не соображающую от страха за лидера ткачиху поперек туловища, встряхнул:       — Он жив. Но трогать не надо, хуже сделаешь, понимаешь? Федонина? — девушка не понимала, заливаясь слезами, еще не в истерике, но на ее пороге. — Горов жив, — громче повторил Альдис, размышляя уместно ли дать ей несильную оплеуху, чтобы привести в чувство. — Настасья!       — Ж-ив? — переспросила она, заикаясь.       — Жив. И через сутки будет выглядеть как прежде. Сможешь забрать остальных в Центр?       Сейчас надо её заставить что-то делать, переключиться. Женские истерики это вам не загоняющее в гроб Птицино бешенство, это раздражает.       — Остальных? — она непонимающе оглянулась.       — Игоря и Юру. В Центр. Справишься?       Она кивнула, видимо совладав с паникой, взгляд приобрел осмысленность.       — Да. Думаю, справлюсь. Макс жив? — еще раз спросила она.       — Живее всех живых, — заверил Альдис, подталкивая девушку к бессознательным молодым людям. — Голенову скажешь, всё в порядке, Горов пару дней поживёт у нас.       — А Хранитель?       — Уничтожен. Расскажешь, всё, что сочтешь уместным рассказывать, — он лишил чувствительности изуродованное тело, жалея, что Дерейна слишком слаба даже для поверхностного восстановления тканей.       Настя уже твердо подошла ко второму ловчему, присела рядом, взяла за руку и обернув себя с Игорем плотной сеткой волокна открыла Промежуток. За Юриком она вернулась только минут пятнадцать спустя. Наверно, пришлось таки дать предварительные объяснения.       Альдис в это время таким же образом отнес домой Дерейну, недоверчиво уточняющую подробности, жаждущую всё увидеть и потрогать, так сказать, убедиться де-факто.       Настя хмуро предупредила:       — Тут сейчас эмчеэсников понаедет видимо-невидимо. Может подправить чуток? А то как после маленькой атомной войны тут.       Владимир огляделся.       Ну, почему же «как»?       Больше всего участок земли от самой трассы и на три километра вглубь лесополосы напоминал полигон ядерных испытаний — пепел и шлак внутри гигантской воронки, ни на намека на недавнюю цивилизацию.       Можно, конечно, восстановить всё через Вязь, но долго это и энергоемко. Будь Дерейна в форме — у неё это заняло бы часов пять. Но это у Дерейны, у него самого такой объем работы отнял бы неделю. Птица просто сняла бы «копию» сразу со всей картинки, как с верстака шлепнула бы поселок обратно, а Владимиру придется копировать отдельно каждую деталь — таланта на такие масштабные холсты не хватает. Работа для художника, а не для бойца.       — Настя, ты Вязь смотришь?       Девушка покраснела.       — Ну да.       — Несколько верхних слоев посмотри и подсчитай, сколько времени и энергии уйдет на восстановление.       — Я же не говорю всё как было вернуть, хотя бы там обломки какие-нибудь…       Альдис озадаченно уставился на ткачиху.       — Зачем?       — Говорю же — МЧС приедет, — Настя замахала руками. — Ну они же не идиоты! Ну какой пожар? После пожара хоть что-то остается, а тут все перепахано-переплавленно!       — Ну и что? Напишут — утечка природного газа. В чём беда?       В чем беда, Настя толком объяснить не могла. Ну не выглядят так места утечки природного газа! Так даже места ядерных взрывов не выглядят.       Так…потусторонне, что ли.       Альдис понял. Пожав плечами, добавил:       — Подправляй, — и переключился на то, что ему представлялось действительно важным. — Горов послезавтра приедет с отчетом в Центр. Голенов сильно любопытствовал?       — Я его не видела ещё, — Настя взялась за «правку». — Меня в медчасти задержали. Якобы датчики зафиксировали смерть лидера группы. Можно я завтра приду? — спросила она безо всякого перехода.       В том, что с Максимом всё в порядке она не усомнилась ни на миг. Но в том, что он будет выглядеть «как прежде», очень сильно сомневалась.       — Конечно, Настя, приходи в любое время, — Альдис внимательно посмотрел на девушку.       Нет, сущностью Рубежа она не обладала, слишком незначительной была примесь тёмной крови. Но достаточной, чтобы читать в душе. А в душе Анастасии Федониной зрела любовь. Пока еще неосознанная даже ею самой, так, беспокойная тень на краю сознания. Бедная девочка.       Настя облегченно вздохнула.       Вырисовались обгорелые остовы зданий, пока нечеткие, полупрозрачные, но ткачиха постепенно наполняла их плотностью. Вокруг разрушенных стен заискрилось на солнце битое стекло.       Чудовищная воронка, словно захлопнувшийся зев преисподней, выровнялась бесследно.       Неплохо. Совсем неплохо. Способная девочка.