Desire

      Дни сменялись быстро, за рассветом всегда следовал закат. Вивьен не заметила, как пролетела неделя. Она ни с кем не общалась, не ездила к Малике, не врывалась к Вельветт, даже в своих клубах она сидела только в кабинете, запершись, и наблюдала за Валентино, как хищник за жертвой. Камеры Вокса, которые Вивьен проклинала, всё же помогали ей хоть в чем-то. А не только запечатлели навсегда её позор.       Великолепный мерзавец. Она старалась не думать о нем. Но когда Вивьен допивала последние запасы ликёра в своём кабинете, ей казалось будто снова по холодному фарфору кукольного тела проходил жар. Жар желания снова ощутить его руки…       «Нет, эти мысли — дно,» — так говорила себе из раза в раз Вивьен. Но о каком дне может идти речь, если она пробила его уже давным-давно? Тогда, когда впервые позволила ему коснуться себя. О каком дне может идти речь, если Вивьен в Аду? Это дно, конец во всех смыслах: физических, метафорических, лирических. У Вивьен нет ответов. Это было глупое желание.       И кого же проклинать — Господня или Сатану за то, что Вивьен поддалась ему? Так Ад — сплошная горсть пошлых, греховных желаний. Чем Вивьен хуже остальных? Почему ей стало так противно от самой себя? В этом ведь не было ничего плохого. В душе Вивьен это понимала. Она — грешница, и этим всё сказано. Она — одна из тех, кто желал разных пороков. В ней лишь больше сил, чем в других. И желала она их тайно, не крича об этом на каждом углу своего клуба или улицы.       Вот и снова Вивьен сидела в своём маленьком кабинете. Пыталась сосредоточиться на бумагах, а не пить, коря себя, бездумно развалившись в кресле. Плакать не хотелось — эмоции Вивьен сидели глубоко в ней. Отголосок её трагичной кончины.       Ничего не выходило. Текст не складывался в слова, а цифры — в красивые суммы. Вивьен капризно бросила ручку на стол. Так дальше продолжаться не может. Нет сил уже, чтоб забыться в сладком и горьком одновременно алкоголе. Вивьен страшно, она смутно понимала. Вивьен больно, будто она и не умирала вовсе. В Аду, говорили, так и должно быть. На первый взгляд грешнику это кажется абсолютной чушью. Но нет страшнее кары, чем сносить всю боль и страх в себе одной. Другое наказание и не нужно.       На секунду она чувствует мягкие, тёплые руки и нежный парфюм. Нежное и райское воспоминание, так горячо хранимое. И приходило оно на ум так редко, что от этого было лишь горче, лишь обиднее. Будто она не достойна секунды нежного отдыха. Вивьен не хотела забывать эти ощущения. Она готова хвататься за это воспоминание своими хрупкими пальцами, даже если это раздробит их в крошку, и она их не соберёт уже. Неважно. Вивьен всё снесёт: — Мама… — шепчет она неразбиримо. Замучено кладет голову на стол, будто она самая тяжёлая ноша в мире. На фарфоровых губах, на алой краске губ всё ещё остаётся слово «мама», будто оно и не упорхнуло незримо птицей в комнату. Чтобы там раствориться среди тишины и погибнуть.       Как часто Вивьен в детстве слышала: «Ты забудешь её». Она послушно пыталась забыть. Даже после в Аду старалась. Но почему-то этого не случилось. Фигура матери везде следовала безмолвной тенью. Словно ангел-хранитель всеми силами пыталась защитить свое дитя. Но она так и не спасла его от непомерной жестокости жизни.       Вивьен пыталась забыть, но как напоминание о ней оставались острые скулы, пухлые губы, которые постоянно появлялись в зеркале, стоило лишь к нему подойти. И чёрными чернилами выведенное «Мирабелла» на чистом белом листе бумаги. Это имя так ранило, оно, будто печать, осталось в голове. Имя матери. Одно из имен, выбранных ей для своей дочери. Вивьен Мирабелла. О своем полном имени давно пришлось позабыть. Ещё при жизни. Бабушка часто называла Вивьен Беллой или Белью. Старушке Анне безумно не нравилось имя внучки. Оно напоминало ей о потерянном ребенке. Нет страшнее горя матери, потерявшего безвозвратно свое дитя.       Вивьен до сих пор помнила, как старушка заплетала косы. Как после смерти матери отобрала крошку Мирабеллу у отца. А она была и не против. Отец был очень странным. Казался малютке странным. Успешным, как потом поняла Вивьен, но странным.       А бабушка всегда была рядом с Мирабеллой. Учила вязать, готовить — всё для настоящей леди. В доме тогда ещё иногда звучал детский смех. Смех счастья, когда бабушка дарила фарфоровых кукол на Рождество, день рождение, конец учебного года. Вивьен даже сейчас помнила каждую куклу. С каким трудом выбирала им имена. Они были для неё — и остались до сих пор, хотя Вивьен и не может их потрогать — самым дорогим подарком. Одну она назвала в честь матери. Это была её любимица.       И она единственная, кто оставался с ней до конца. В холодных руках хозяйки. Пока не вывалилась случайно из рук, упав на кафельный грязный и залитый кровью пол. Темные волосы пропитались ею, по бледному идеальному лицу прошла огромная трещина. Но никто уже не обратил внимание на жалкую куклу. Никому кроме хозяйки не было до нее дела. А хозяйки уже не было.       Пустые кукольные глаза все продолжали непрерывно смотреть на белое, почти серое лицо Вивьен. На котором так долго отражались вся боль мучений, страданий, и капали хрустальные слезы. Сейчас на нем не было ничего. О кукле не вспомнили и когда тело Вивьен унесли. Одна кукла треснула, другая — умерла. Умерла прекрасная маленькая Белль, любимая и единственная кукла бабушки. Ей уже не расчесать прелестные кудри и не поцеловать в лоб, вкладывая всю мудрость. Мирабеллы уже не было на этом свете. Зато в Аду появилась Вивьен, познавшая за несколько часов всю жестокость мира. И впитавшая в свою кукольную грешную душонку всю злобу к нему.       Наваждение, смог воспоминаний начал рассеиваться. А пустые глаза Вивьен всё также тупо смотрели в одну точку. Она не хотела отрывать голову от стола. Будто это сможет спасти её от всех тягот, которые преследовали её и в Аду.       Надо было подниматься. Вивьен не позволит призракам прошлого испоганить её настоящее. Сейчас она не жалеет ни о чём. Ни о том, чем она занимается, что пьёт иногда не просыхая, как сейчас, что продаёт трупы, что зависела от денег. Её испортила жизнь или она позволила испортить себя. Но Вивьен смирилась с этим. Она не будет ни о чем жалеть. Ей не дали жить на земле, поэтому она будет жить здесь. И нет смысла жалеть, ведь в Аду не принято печься о недостатках и пороках. А лишь безмолвно презирать свою жизнь. И всё равно утопать во грехе, потому что выхода нет. Они все здесь навечно.       Свою жизнь Вивьен была готова сравнить с вином, которое пила постоянно. Со сладкой горечью оно отравляло жизнь и душу. Но она готова питаться одним ядом, потому что другого не остаётся. Для Вивьен не было яда слаще. Она ещё совсем не знала, что скоро испьет нового. Алый похотливый яд любви и желания. Об этом Вивьен не думала и думать не хотела. А думать приходилось. Потому что она снова начала засыпать и видеть сны.       Иногда Вивьен сожалела о том, что грешники видели сны. И что она — в их числе. Потому что в своих снах она видела, чувствовала, слышала только его. Валентино — навязчивое сновидение, которое прежде казалось ужасным кошмаром. Вивьен не знала, что делать, поэтому молчала. Её вряд ли бы кто понял: ни Вельветт, ни Малика. Она сама себя не понимала.       Начались ужасающие сознание сны задолго до того рокового поцелуя в клубе. Но после него ситуация явно усугубилась. Вивьен была пьяна: она чувствовала чуть больше, чем обычно. Но она ощущала всё до сих пор, будто происходящее — явь, а не её воображение. Она не слишком пьяна, чтобы ловить галлюцинации.       Но как же ярко и сочно — словом, желанно — то чувство. Валентино держал руками её талию, оглаживая рукой, пока Вивьен вновь заполняла документы. Она закрыла глаза, когда ей кажется, что он целует её макушку. Это что-то вроде темного рая, сладостных мечтаний.       Но это всё — глупости. Воображение играло злую шутку. Запоздалый эффект паршивого сигаретного смога Валентино. Вивьен не должна думать о нем. Она сама себе это твердила из раза в раз без устали. Она не должна пытаться ловить его взгляд, наполненный желания. Не должна, не должна, не должна.       Иногда Вивьен забывала, что она не должна. Но после вспоминала свой финал. И тогда понимала — она не может верить. В чужих руках она всегда будет не более, чем пустой фарфоровой куколкой. Которую можно разбить, когда надоест. Которая останется забытой. И ненужной. Как когда-то Вивьен отцу.       Или ей сделают больно. Снова. Это было ещё страшнее. Вивьен сама не замечала, как борясь со страхом, он лишь сильнее поглощал её, застилая глаза мраком. Вивьен ведь раньше верила. Но понимание того, что каждый в этом мире — конченый идиот, стало смертельным для нее. Вивьен не хотелось ломаться второй раз. Он ведь тоже будет для нее смертельным.       Ад — забавная штука, которая слишком проницательно видела не только грехи, но и страхи, обнажая их на глазах у других. Но вместе с тем ловко пряча. Никто ещё не знал, что Вивьен хрупка не только телом. Она не могла чувствовать эмоции других, зато свои сполна.       Но Вивьен старалась не ощущать, забыть то, что рождалось в её душе. Душила это в своем фарфоровом тельце, чтобы не вырвалось наружу. Никто не должен был знать её тайны. Тем более, её последнюю тайну. Её Вивьен слишком долго таила и от себя самой.       Она не знала, что за чувства пробуждались в ней при виде Валентино. Они казались чем-то страшным, ужасным, непонятным. Раньше Вивьен считала их ненавистью, а сейчас не могла растолковать. Но искать ответы, даже если она и хотела, победить любой свой страх, она не собиралась. Ей не нужен ответ, потому что он может быть не тем, который ожидался. А какой Вивьен ожидала – она и сама не знала.       Поэтому она здесь. Поэтому закрылась в кабинете и не выходила. Поэтому глушила свои назойливые мысли коньяком и тем, что было в шкафах. Она надеялась, что каждый раз, когда трезвость рассудка вернётся, всё станет, как обычно. Вивьен перестанет думать о Валентино. И вернётся Так должно было быть.       Но Вивьен не просыхала уже который день... Ничего не получалось. С той назойливостью, с какой у неё в голове появлялся образ красного пальто, не могло похвастаться больше ни одно воспоминание. Кажется, Вивьен больше никогда не вернуть холодность рассудка и давно мертвого сердца, которое снова захотело биться.       Снова опуская голову на сложенные на столе руки, Вивьен бездумно смотрела в стену. Теперь уж образ матери не явился к ней. В голове крутилась новая мысль. У неё большая проблема. И Вивьен бы никогда её сама не решила. Ей нужна была помощь, о которой она ни за что не попросит. А будет сидеть до последнего в своем кабинете, прячась от своих неразрешимых бед.