Твои следы на холодном снегу

Я любовь эту буду теплить и вынашивать так

Чтоб она разрослась во мне деревом

Чтобы кончики пальцев стали ею окрашены

И чтобы ее во мне немерено

«Немерено» — Лампабикт, Элли на маковом поле

Феликс запер за собой дверь, повернув ключ два раза, и почувствовал, как с его плеч спала тяжёлая, невидимая ноша. В квартире пахло чистотой и ванилью — уборку, сделанную Чаном, не спутать ни с чем. Тишина была непривычной, почти звенящей, но на этот раз она не давила, а обволакивала покоем. Он прошёл на кухню, и его взгляд упал на старую картонную коробку, пылившуюся на антресолях. Сердце ёкнуло. Феликс встал на носочки, аккуратно снял коробку и поставил на стол. Он медленно открыл крышку, будто боялся ненароком спугнуть воспоминания, хранившиеся под тонким слоем картона и пыли. Внутри лежали реликвии их с Чаном прошлой жизни: потрёпанная «Монополия», колода карт Uno со смятыми углами, два стакана с мультяшными героями. Феликс достал стаканы, тщательно их вымыл и наполнил апельсиновым соком, который Чан покупал ему постоянно. Он поставил их на стол — два ярких пятна в сгущающихся сумерках. Щелчок замка заставил Феликса вздрогнуть. В прихожей послышались шаги, и в дверном проёме возник Чан. Он выглядел измотанным, его плечи были ссутулены под невидимым грузом рабочих забот. — Ликс? — его голос был хриплым от усталости. — Ты чего это? Сок? Феликс не смог сдержать улыбки. Она была такой же лёгкой и искренней, как в те дни, когда их мир ограничивался стенами этой квартиры и мамиными объятиями. Он провёл ладонью по столу, собираясь с мыслями. — Помнишь, как мы в детстве в «Монополию» играли, а ты всегда просил меня быть банкиром, потому что я постоянно тебя обыгрывал? — И ты мне поддавался, — Чан усмехнулся, подходя ближе. — Потом мама нас застукала, когда ты пытался мне незаметно подкинуть пятьсот. — Я просто хотел, чтобы ты дольше поиграл со мной. Феликс отпил глоток сока. Сладкий, детский вкус обжёг горло ностальгией. — Я сегодня кое-что понял, — задумчиво произнёс Ликс; на лице уже не было того детского тепла, — некоторые игры... в них лучше не выигрывать, ибо цена победы слишком высока. Он посмотрел на брата, в глазах Чана читалось что-то новое — не знакомая усталая покорность, а растерянность. Чан как будто что-то понял, но ещё не был уверен в этом. — Чани, садись, — мягко сказал Феликс и, дождавшись когда тот опустится на стул, продолжил более робко и тихо: — Я вышел из мафии. Всё официально. Я свободен. Правда, пришлось немного схитрить. Сначала на лице Чана не было ничего, кроме пустого непонимания. Он моргнул, потом снова, будто стараясь разобрать незнакомые слова. —Что? — это прозвучало как выдох. — Что ты сказал? — Я сказал, что вышел из мафии, — повторил Феликс, и его голос дрогнул, выдавая бурю, бушевавшую внутри. — Всё кончено. Он видел, как по лицу брата прокатилась волна эмоций: недоверие, шок, а затем — такое стремительное и всепоглощающее облегчение, что глаза Чана мгновенно наполнились слезами. Он вскочил со стула и шагнул вперёд, схватил Феликса в охапку и прижал к себе так сильно, что у того перехватило дыхание. — Боже мой, Ликси... — Чан рыдал, пряча лицо в плечо брата, и нежно трясущейся рукой поглаживал его по волосам. — Боже мой, наконец-то... Феликс обнял его в ответ, закрыв глаза и позволяя редким слезам катиться по щекам. Они стояли так, качаясь как два одиноких островка в бушующем океане. Но через несколько секунд Чан отстранился. Он вытер лицо рукавом и посмотрел на брата, и в его глазах, рядом с безудержной радостью, зажёгся старый, знакомый страх. — Подожди... А что они сказали? Они просто так отпустили? Они же... они ведь не оставят тебя в покое. Они обязательно... — Всё будет в порядке, — перебил его Феликс, кладя руки ему на плечи и глядя прямо в глаза. — Я всё продумал. Я был осторожен. У меня есть некоторые козыри. Феликс не мог рассказать про Босса, про отель, про Хёнджина в машине. Не сейчас. Не тогда, когда его брат так счастлив. Чан изучал его лицо, ища признаки лжи, но видел лишь усталость. Он глубоко вздохнул и кивнул, смирившись, но не успокоившись. — Главное, чтобы эта ложь не стала катастрофой, — он протёр глаза и потянулся к своему стакану, делая большой глоток сока. — Значит... что теперь? Будешь искать работу? Может, на курсы какие? — Я не знаю, я… как будто забыл, как жить по-другому, — ответил Феликс и пожал плечами. — Может сыграем в Монополию? Теперь по-настоящему! — глаза Феликса были полны счастья. — Только в этот раз ты не будешь банкиром, я хочу играть по-честному, — наигранно насупился Чан, от чего Феликс тихо засмеялся. За окном окончательно стемнело, но кухню заливал тёплый свет лампы, превращая её в уютный мирок, отгороженный от всего остального хаоса. В тишине комнаты был слышен лишь шелест игрушечных денег, смех и звон стаканов с соком. Впервые за долгие годы атмосфера в комнате не была пугающей — она была наполнена миром и безмятежным спокойствием. Чан и Феликс словно два корабля, нашедших, наконец, тихую гавань после долгого плавания в бурных водах. Они погружались в эту теплоту целиком от макушки до кончиков пальцев.

***

Прошла почти неделя с того дня, как Феликс стал «свободным», и каждый день был похож на хрупкий, прозрачный пузырь, отгороженный от прошлого тончайшей плёнкой обыденности. Ликс думал, что первый месяц напролёт он будет спать, ведь впервые за долгое время смог спокойно уснуть, ни о чем не переживая и ничего не боясь. В первую ночь, конечно, ему ещё снились кошмары, но мысли о светлом будущем с братом успокаивали и позволяли дальше погружаться в царство Морфея. Вот только парень не привык сидеть на месте, он сразу начал искать работу, чтобы не висеть на плечах у Чана. Он устроился бариста в небольшую, уютную кофейню в паре кварталов от своего дома. Место было тихим, клиентов — немного, и в этом был свой плюс. Феликс научился варить кофе. Запах свежемолотых зёрен, шипение паромолочного питчера, ритуал создания латте-арта — всё это действовало на него медитативно. Он ещё не умел делать сложные рисунки, но охотно учился, от того чувствовал себя почти счастливым. Почти. Потому что за спиной постоянно висел невидимый груз, а в голове тикал часовой механизм тревоги. Каждый звонок колокольчика над дверью заставлял его вздрагивать, каждый резкий звук на улице — внутренне сжиматься. Он ловил себя на том, что в окне витрины он видел не прохожих, а оценивающие тени, и его рука по привычке тянулась к поясу, где когда-то лежала холодная сталь. Теплота спокойного дня постоянно смешивалась с адреналином от страха. Он был счастлив, да, но он не мог позволить себе расслабиться ни на секунду. Прошло слишком мало времени, чтобы он отпустил прошлое и перестал осторожничать. Привычки никуда не исчезли, а расслабленность в его прошлой жизни была синонимом смерти. Именно в один из таких моментов, когда Феликс старательно учился делать новый рисунок на пенке, от звонка колокольчика по спине снова побежала дрожь, а по голым запястьям прошёлся холодный ветер — в кофейню зашёл посетитель. Он не поздоровался, тихо шаркал от входной двери до барной стойки. Феликс как раз закончил рисовать тренировочный узор и лишь потом посмотрел на вошедшего. — Доб… — хотел поздороваться Ли, но замер, не ожидая увидеть худощавого темноволосого парня, который ссутулившись под невидимой тяжестью, стоял в дверях. Феликс нервно сглотнул. Медленно поставил на стойку чашку и внимательно смотрел на посетителя, который думал о чем-то своём, даже не поднимая глаза. Хёнджин был в той же чёрной куртке, но сегодня она казалась на нём более увесистой. Тёмные волосы всклокочены, под глазами залегла густая тень усталости, а на скуле красовался свежий синяк. От него веяло холодом улицы, пылью и чем-то горьким — запахом бессонной ночи и чужих пороков. Хван медленно подошёл к стойке, его взгляд был отсутствующим. — Эспрессо. Двойной, — пробормотал он, уставившись в столешницу. Феликс пару раз моргнул, попытался заглянуть в лицо и мило улыбнуться, но от вида парня было некомфортно, чувствовалась его усталость и задумчивость. Не хотелось нарушать его поток мыслей, и Ли молча кивнул. Он уже видел это состояние — состояние полного опустошения, когда нервы натянуты в струну, а внутри — только выжженная пустота. Ликс повернулся к кофемашине. Его руки действовали сами по себе. Он прекрасно слышал, что заказали, но вместо маленькой чашки он взял высокий стакан. Сначала налил тёплое молоко, потом осторожно влил взбитую пену, а сверху, сделав несколько точных движений, вывел идеально ровное сердечко. — Вам явно нужно что-то послаще, — тихо сказал Феликс, ставя стакан перед гостем. Его голос прозвучал мягче, чем обычно, — и побольше. Только сейчас взгляд Хёнджина вернулся в реальность. Он вылупился на большой стакан и пенку с нарисованным сердечком и поднял взгляд на бариста, желая высказать ему все, что он о нём думает. — Я заказывал другой… Думая о своём, он даже не заметил, что бариста — это никто иной, как Феликс. В его усталых глазах мелькнуло недоумение, а затем — удивление и слабая искорка чего-то тёплого. — Знаю, — Феликс позволил себе лёгкую, почти застенчивую улыбку, — это... за то, что ждал тогда, у отеля. — Это же ты… — Хёнджин замер, его взгляд стал более осознанным, более внимательным. Он совсем не ожидал встретить Феликса в первой попавшейся на пути кофейне, когда возвращался с очередного задания. И как он только не заметил его с самого начала? Всё это время он невольно думал о нём, хотел встретится и узнать всё ли в порядке и вот встретился в такой забавной ситуации. Губы Хёнджина растянулись в скромной улыбке. Все мысли, которые занимали его голову улетучились, больше ему не нужен никакой двойной эспрессо, сейчас энергию в его уставшем теле восполнила эта короткая тёплая улыбка. Он медленно взял стакан, обхватив его обеими руками, словно боялся расплескать это внезапное тепло и произнёс так тихо и искренне: — Спасибо. Феликс невольно вздрогнул, почувствовал лёгкий жар на своих щеках. Внутри него что-то сжалось, но это было совсем другое чувство, не волнение или страх, которые он привык испытывать, это было что-то тёплое, маленький комок в груди, который пульсировал и отдавался теплом по всему телу. — Не за что, — Феликс отвернулся, делая вид, что проверяет наличие сиропов, просто чтобы скрыть внезапную неловкость. — Ты выглядишь так, будто только что выиграл в борьбе без правил, — Ли пытался шутить, но голос его предательски задрожал. Хёнджин хрипло рассмеялся, и этот звук показался Феликсу самым приятным, что он сегодня слышал. — Что-то вроде того, — он сделал небольшой глоток, и глаза закрылись от наслаждения. Сладкий вкус разливался по горлу, оставляя после себя молочное послевкусие, мягкая молочная пена приятно оставалась на губах. Хёнджин не помнил, когда в последний раз пробовал насколько вкусный латте. — Я не знал, что ты работаешь бариста, ещё и втирал тебе про ту кофейню, где бариста рисует сердечки, — Хван усмехнулся сам себе, подмечая, как тогда выглядел нелепо. Он поднял глаза, наблюдая за спиной Феликса, нервно перебирающего бутылки с сиропом, и улыбнулся еще шире: — Так вот, — он указал на свой стакан, — это в миллион раз лучше. Феликс почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он перестал притворяться, что занят, обернулся и встретился взглядом с Хёнджином, в котором читалась неподдельная нежность. — Ты такой льстец, я работаю меньше недели, но спасибо. — Правда? Я бы не сказал, правда очень вкусно. — Может, потому что он сделан с душой? — тихо предположил Феликс, не отводя от Хвана взгляд. — Да, — так же тихо ответил он, — может быть… — и снова сделал глоток. Между парнями образовалось неловкое молчание. В кофейне было пусто, только они вдвоем и тихая мелодия ненавязчивого джаза, которая всегда играла на фоне. Феликс тут же отвел взгляд, когда понял,что смотрел в тёмные глаза Хенджина слишком долго и снова смутился. Он никогда бы и не подумал, что кто-то будет стоять напротив и хвалить его кофе, который он научился делать совсем недавно. Ли нервно сглотнул, а в груди всё больше расплывалось то тепло, которое он почувствовал в самом начале их разговора. — Слушай... — Хёнджин первый прервал молчание. — Может, когда-нибудь… мы с тобой сможем увидеться, не как посетитель и бариста? Феликс снова посмотрел на него, подмечая серьёзность в его глазах и голосе. — А просто... как Хёнджин и Феликс? Ли не знал, что ответить, внутри него смешалось так много чувств состоящих из волнения и благодарности к этому человеку. До этого они встречались, как незнакомцы в магазине, потом как коп и член мафии, а сейчас, как бариста и посетитель. Могут ли они встретиться, как обычные люди, как Хёнджин и Феликс? — Я буду только рад, — наконец выдохнул Феликс, и его улыбка на этот раз была по-настоящему лёгкой, без тени печали. Хёнджин улыбнулся в ответ, а внутри все затрепетало так, как будто он выполнил очень сложное задание и наслаждался результатом. Он допил свой кофе, оставил на стойке купюру и, перед тем как выйти, на прощание тепло улыбнулся. — Я зайду ещё, надеюсь, ты будешь работать. Дверь закрылась, оставляя после себя звон входного колокольчика. Феликс ещё долго стоял, глядя на то место, где только что стоял Хёнджин, и впервые за многие дни его тревога отступила, уступив место чему-то новому, хрупкому и невероятно ценному. Теперь дверной колокольчик не вызывал у него страх и мурашки, он напоминал ему об этой теплой короткой встрече… И о Хёнджине. Феликс до сих пор не мог понять этой тёплой тяжести под рёбрами, этого странного желания снова увидеть уставшие глаза, в которых он неожиданно разглядел родственную душу. Он бы хотел, чтобы Хёнджин остался еще ненадолго, но постеснялся попросить. Ему оставалось только надеяться, что их следующая встреча случится очень скоро. Он не признавал себе, что это может быть началом чего-то большего — слишком опасно, слишком несвоевременно. Он списывал это на благодарность, на симпатию, на редкое чувство понимания, которого ему так не хватало. Но где-то в глубине, под слоями страха и сомнений, тихо теплился новый огонёк — нежный и пугающий одновременно. И хотя Феликс ещё не решался назвать это чувство по имени, оно уже начало менять его изнутри, дополняя привычную осторожность тихой надеждой.

***

Ровно через неделю после того утра в кофейне, когда образ уставшего парня с родинкой под глазом всё ещё согревал Феликса изнутри, его настигло прошлое. Путь домой лежал через заброшенные гаражи — место, знакомое до тошноты. Воздух здесь был густым и спёртым, пропахшим насквозь ржавчиной, машинным маслом и пылью, что въелась в бетон за долгие годы. Гаражи стояли кривыми рядами. Облупившаяся краска, разбитые стёкла, граффити, превратившиеся из-за дождей в блёклые пятна. Феликс всегда выбирал эту дорогу — здесь, среди этого упадка и запустения, было легче затеряться, стать невидимым. Сейчас же гнетущая тишина давила на уши, и каждый шорох отдавался в висках набатом. Именно из этой звенящей тишины, из глубокой тени между двумя осыпающимися гаражами, за его спиной появился человек. — Долго же я тебя искал. Феликс замер на месте, не оборачиваясь. Сердце на мгновение замерло, а затем забилось с такой силой, что стало трудно дышать. Он медленно обернулся. Окликнувший его парень вышел на свет. Вернее, не на свет — солнце сюда почти не заглядывало — а в серое, безрадостное пространство между строениями. И это место придавало ему ещё больше схожести с призраком прошлого. Он был одет во всё тёмное, его лицо — маска спокойствия, но глаза, выдавали внутреннее напряжение. — Чанбин, — голос Феликса прозвучал чуть хрипло. Он сглотнул, пытаясь вернуть себе самообладание. — Что случилось? — Ничего хорошего, — Чанбин бегло, по-воровски, окинул взглядом всё вокруг: ржавые крыши, тёмные проёмы, груды хлама. Его взгляд был как у хищника, чуящего опасность. — Босс не забыл про твой уход. Он дал команду найти «рычаг». Понимаешь, о чём я? Феликс прекрасно понимал о чём речь, но искренне надеялся, что его догадки не подтвердится. Однако холодная волна страха прокатилась по его спине. «Рычаг» — слабость, самое уязвимое место, то, за что можно дёрнуть, чтобы сломать. — Они роются в твоём прошлом, Ликс, — Чанбин сделал шаг вперёд, сократив дистанцию. Его шёпот был едва слышен, но каждое слово врезалось в сознание, как нож. — Ищут любые связи. Ищут твоего брата... Феликс почувствовал, как подкашиваются ноги, но он держал себя в руках, не давал эмоциям захлестнуть сознание. Чан. Это Феликс предвидел. Это был его самый страшный кошмар. Мысль о том, что из-за него пострадает брат, преследовала его всегда. Он готов был к этому и строил планы, как защитить Чана, спрятать его, увезти... но в глубине души всегда знал — от системы, в которую Чан сам же и втянул Феликса своими долгами, невозможно спрятаться насовсем. Он не сможет быть его щитом вечно. Эта мысль, прозвучавшая вслух, ударила с новой, сокрушительной силой. — ...И того детектива. Хвана. Вторая фраза прозвучала, как выстрел в упор. Феликс буквально отшатнулся, а его глаза расширились. Это было настолько неожиданно, так далеко за гранью его опасений, что на секунду его разум отказался воспринимать информацию. Хёнджин? Не Чан — его брат и самый важный человек — а тот самый детектив с уставшими глазами, который просто... просто оказался не в то время и не в том месте по просьбе Феликса. Хёнджин был для него лишь мимолётным проблеском чего-то светлого в кромешной тьме, однако мысль о том, что из-за Феликса, на него может обрушиться беда, вызвала приступ такого острого, животного страха, что у Ли перехватило дыхание. Он не думал о нём. Не допускал и мысли. Это была новая, свежая рана, которая болела даже сильнее старой. — Они что-то знают? — собственный голос Феликса прозвучал чужим, прерывистым, он занервничал. — Пока нет, — твердо ответил Чанбин, отводя взгляд, — но они не остановятся. Туда брошены все силы Зелёных, и мои, конечно, в том числе, как главы отдела. Ты и сам знаешь — интернет помнит всё, я не могу контролировать каждую деталь, — почти шептал Чанбин. — Зачем ты помогаешь мне? — тихо спросил Феликс, чувствуя, как предательски дрожат его пальцы. — Рискуешь собой. Чанбин на мгновение встретился с ним взглядом, и в его обычно пустых, как у карточного игрока, глазах мелькнуло что-то сложное — не то остатки дружбы, не то чувство долга, не то собственная, глубоко запрятанная боль, которую он давно научился не показывать. — Потому что некоторые из нас ещё не совсем превратились в монстров, — так же тихо ответил он. — Будь как тень, Ликс. Ради себя… и ради тех, кто тебе дорог. С этими словами он развернулся и растворился в лабиринте гаражей так же бесшумно, как и появился, оставив после себя лишь запах опасности, тягостную тишину и страх, заполонивший все тело. Феликс остался стоять один посреди этого царства ржавчины и увядания. Тёплое, хрупкое чувство, согревающее его всю неделю, было раздавлено в одно мгновение, одним предложением. Его сменил леденящий, всепоглощающий страх не только за брата, но и за того, кого он едва успел узнать. И теперь ему предстояло жить с осознанием, что его собственное существование — это угроза не только для одного, а для двух самых важных людей в его жизни.

***

Ее храни, храни, храни глубоко в себе, там ей теплее и мягче

Там она в своем белоснежном белье тихо-тихо от счастья плачет

Ее бы укрыть, ее бы обнять, ее бы раздать

Дай Бог ее хватит.

«Немерено» — Лампабикт, Элли на маковом поле

Джисон сделал ещё одну затяжку едкого дыма, выпуская его остатки из лёгких слишком медленно, почти мучительно. В голове было абсолютно ясно — так было всегда, когда он отправлялся на задание. В данный момент Хан сидел на подоконнике офиса очередной жертвы, очередного заказа и это досталяло ему отдельное удовольствие, смешивающееся с безумством. И пусть эта эйфория длилась так мало, и всю оставшуюся жизнь он будет ненавидеть и винить себя за сделанное, сейчас Джисон горел желанием исполнить всё красиво и быстро, он мечтал о скорейшем возвращении домой и одобрительном взгляде Минхо. И чисто выполненное задание было единственной возможностью получить желаемое. За дверью послышались шаги, и тело Джисона среагировало раньше сознания — мышцы, как по команде напряглись, каждый нерв стал призывом к действию. Мгновение — Хан выкинул в окно окурок. Ещё мгновение — парень уже плавно переместился на верхушку шкафа и прицелился. Всё внимание было направлено на ручку двери, что начала медленно опускаться. На губах Джисона расцвела улыбка от ощущения извращённой радости, что заструилось по артериям, разливаясь по всему организму. Минхо всегда говорил ему, что играть с жертвами нельзя. Но как же сложно остановиться, когда в собственных руках трепещется чье-то горящее сердце. Как же сложно остановиться, когда внутри всё заледенело и разморозить способно только одно. Дверь, наконец, распахнулась, и в комнату, озираясь по сторонам, вошёл невысокий мужчина с пистолетом в руках. Его походка была нервной, встревоженной, пальцы дрожали. Этот несчастный уже знал, что за ним пришли. «Похож на куропатку», — подумал Хан. Мысль пролетела, как будто в тумане. Всё сознание было в этой странной дымке и скрывало от Джисона что-то очень важное. Мужчина активно осматривался, но не мог заметить тёмную тень, сидевшую на шкафу. Маленький, ловкий, быстрый — Хан будто был создан для подобной работы. Мужчина вскинул пистолет, чтобы прицелиться, но пока не знал куда. Он был дезориентирован, напуган. В глазах жертвы были паника и животный ужас. В глазах Джисона — лишь ледяная сталь. — Я бы не стал этого делать, — щелчок предохранителя разнёсся громким звуком по погружённой в тишину комнате вместе с ровным голосом. — Положи пистолет. Иначе сделаю больно. Но мужчина не понял. Он повернул дуло в сторону, где сидел Джисон, и в ту же секунду раздался глухой выстрел. Крик боли разрезал пространство и время, впиваясь в Хана когтями. Пистолет с грохотом приземлился на гладкий пол. Мужчина, хотя для Джисона он был не более, чем просто заказ, упал на колени, со всхлипами прижимая поврежденную руку к груди. Хану хотелось смеяться при виде дрожащего от отчаяния и страха человека, что проворачивал в прошлом схемы, убившие стольких невинных. — Не надо... Не делайте этого, пожалуйста... Я заплачу. Сколько вы хотите? — Шептал в панике мужчина, чувствуя, как по его ладоням течет свежая кровь. Его голос дрожал, а по щекам катились слезы. Он смотрел в темноту комнаты, туда, откуда прилетела пуля, но не видел ничего, словно там и вовсе не было человека. Только темнота. Но внезапно из этой темноты, словно белка из дупла, выпрыгнул Джисон. Он выпрямился, поправил капюшон чёрной толстовки и начал стремительно приближаться к ублюдку, что крал, убивал, нежился в чужой боли и деньгах. — Настало время опуститься в отчаяние, что ты дарил все эти годы другим, — голос до отвращения напоминал робота. В нём не было ни грамма человеческих эмоций. — Я не судья, но сегодня ты ответишь за сделанное. Джисон верил, что мотивация, вложенная в него ещё с первого задания, обязательно должна была ему помочь освободиться от страха за свою сгорающую душу. Он ведь был убийцей. Да, сейчас на него смотрели не глаза доброго дяденьки из ларька с овощами, куда он заходил иногда по вечерам и не глаза ребенка, что подобрал конфетку на улице. Сейчас взгляд напротив сочился ненавистью и желанием забрать всё себе, получить как можно больше. Этот человек никогда не исправится, не станет лучше. Он продолжит свои грязные дела. И только это спасало Хана от вечных монологов с самим собой. Хотя... Нет, не спасало. — Умоляю вас! Сколько вам заплатили, я дам больше, вдвое, нет, втрое больше. Сколько вы хотите, я… Мужчина не смог договорить, его всего передёрнуло, как только к его лбу приставили холодный пистолет. — Я ненавижу таких тварей, как ты — алчных, эгоистичных толстосумов, думающих только о личной выгоде. Сколько людей стали несчастными по твоей вине? Скольких ты убил? — Впервые за весь вечер голос парня наполнился эмоциями. Он вспоминал прошлое, школьные годы, вспоминал лица тех, кто издевался над ним. Такие вырастают в богатеньких эгоистичных придурков. И мысль, что сейчас он устранит ещё одно гнилое пятно на полотне общества, приносила ему нереальное наслаждение. По этой причине на заданиях Хан переставал быть собой. Сейчас он не был тем милым Джисоном, ищущим тепла. Он — член мафии, чье сердце холоднее Урана. В нём одновременно зарождались ненависть и радость. Отвращение и предвкушение истинного наслаждения от момента, когда он, наконец, всадит пулю между этими мерзкими глазами человека, что погубил не одну семью, заполняли сердце. Как он дошел до этого? Как смог опуститься в вечную темноту? Как получилось, что по венам заструилась мгла? Или она всегда была в Джисоне, и он лишь отчаянно скрывал её, страшась показать людям? Нет. Он боялся показать самому себе, боялся стать поехавшим психом, чудовищем. Что, если однажды переключатель сломается, и он уже не сможет вернуться к своей светлой версии? Джисон отчаянно боялся самого себя, потому что испытывал удовольствие от убийств. Однако всё равно упрямо шёл вперёд, не замечая, как внутри каждый раз сгорает всё больше. Он шёл вперед, убивая людей, которых считал чудовищами и только это его успокаивало. Мужчина затрясся сильнее. Хан сделал глубокий вдох и спустил курок. Тело упало на пол, а парень тут же исчез, выпрыгивая через окно. Хорошо, что до земли было недалеко. В небольшом закоулке неподалеку Джисон достал рюкзак, запихнул в него завёрнутый в куртку пистолет, переобулся в цветастые кроссовки, а на плечи накинул синюю кофту. На шее красовались белые массивные наушники. Полное перевоплощение в обычного подростка из бедненького района. Дешёвая одежда, обувь и электроника, а во взгляде безразличие — единственное, что осталось от его прошлого образа. Хан провел по лицу руками, стирая воспоминания и маску убийцы. Сердце горело от переполнявших его в это мгновение чувств. Их было так много, что Джисон боялся сгореть заживо. Дрожь прошла по всему телу, заставляя обхватить себя руками и тут же полезть за пачкой сигарет. С заданием покончено, а значит самое время для возвращения обычного Джисона, что льет слёзы по убитым собственной рукой, мечтает о крепкой семье и уютном доме, и больше всего на свете хочет жить спокойно, просыпаться с любимым человеком по утрам в одной кровати и знать, что завтра ему не придется снова ломать себя и доставать ту тьму, способную на жестокие, ужасные поступки. Сейчас Хану захотелось вырвать, чтобы избавиться от скопившейся гари в желудке, от запаха свежей гнилой крови, от вида уродливого тела, лежащего на полу в кабинете. Осознание всего происходящего накатывало резкой, грубой волной, собственно как и всегда, после каждого задания. Он понимал, что убивал их по справедливости, что будет только лучше, но он… он ведь на самом деле снова отнял чью-то жизнь. Ему было так невыносимо больно и плохо, что даже три сигареты подряд не смогли сегодня это заглушить. И лишь один человек лучше любых сигарет мог потушить этот пожар внутри. Джисон сорвался с места, выкидывая пустую пачку. Он надеялся застать Минхо дома, надеялся, что ещё сможет сделать вдох, наполняя лёгкие кислородом, а не противным дымом.

***

Мир крутился то слишком быстро, то слишком медленно, выбрасывая ненужное, а иногда даже стирая необходимое. Он безжалостного складывался и разворачивался, оставляя пожеванных, поломанных людей. Ему было всё равно — Земля продолжала равнодушно вращаться вокруг своей оси в привычном темпе, пока на одной из улиц погибал один оставленный всеми парень, что всегда строил из себя стойкого, строгого, холодного, устрашающего. Сейчас эта маска безразличия разбилась вдребезги, по ощущениям, без возможности восстановления. Минхо еле переставлял ноги, волоча их по мокрому от дождя асфальту. Ему было плевать на всё вокруг. На копов, что могли увидеть его окровавленную одежду. На людей, которых он мог испугать. На всё ему было плевать. Гребанная жизнь измучила, свела с ума, довела до исступления. Внутри Минхо тоже был свой мир, своя планета, но он собственноручно взорвал её. Теперь она распадалась на крупицы и жгла всё вырывавшейся радиацией. В голове ничего, в желудке тоже, но его ужасно мутило, словно в его организме циркулировал яд. Дверь, коридор, диван. Плевать, что в одежде. Плевать, что всё испачкается. Плевать, что в обуви. Плевать. Лишь бы скорее упасть мертвым грузом, закрыть глаза и забыть всё, что было. — Минхо... Через черепную коробку, будто через миллионы километров, пробивался испуганный знакомый и самый родной голос. Он заставлял сердце биться, а сознание, которое постепенно начало улетучиваться, снова наполняться мыслями. Ли медленно открыл глаза и увидел зависшее над ним лицо Джисона. У того в уголках глаз блестела влага. Он плакал? Почему? Ему было больно? Что-то случилось? — Минхо... Снова голос. Ли опустил взгляд на чужие губы, что двигались как-то неправильно. Нет, они дрожали. Ему было холодно? — Минхо! Мир взорвался фейерверками. Минхо тут же распахнул шире глаза, когда его потрясли за плечо. Пустота заполнилась яркими красками и теплом, разливавшимся по телу. Хан с ужасом смотрел на грязную одежду, кожу. — Чья это кровь? Твоя? Отвечай мне, Ли Минхо! — Потребовал он, осматривая руки и ноги парня. — Не моя, — растягивая слова, прошептал Минхо и уже осознанно рассматривал нависшего над ним Джисона. Так хотелось его коснуться, погладить по волосам, притянуть к себе и крепко обнять. Хотелось поцеловать каждый сантиметр его кожи. Хотелось подарить всё в этом мире одному ему. Однако всё это светлое было так далеко. Грязь, что копилась в Ли годами, не могла отмыться простой водой. Кровь, что собралась под его ногтями, не вымылась бы даже его собственными слезами. Хан больше ничего не говорил. Казалось, он получил всю необходимую информацию. Дальше всё было неважным, ненужным. Главное, что Минхо был в порядке. По крайней мере физически. В их личной Вселенной всё было так просто, лишено лишних деталей. Были только двое парней, что искали друг в друге себя. Джисон помог Минхо подняться и повёл его в ванную, где снял с поникших плеч куртку, кинув в корзину, потянул за футболку, обнажая живот и грудь. На бархатной коже виднелись шрамы от ножевых. Их было не два и не три. Сколько всего пережило это тело? Хан молча подошёл к раковине, оставив парня возле стиральной машины, и взял полотенце, намочил его и немного выжал. Минхо смотрел на него затуманенным и болезненным взглядом, словно раненый зверь на спасителя. Он опёрся на машинку и позволил парню подойти ближе, встать почти между его ног, чтобы Джисон мог дотянуться до каждого миллиметра. Влажная тёплая ткань медленно прошлась по лицу, стирая кровь, потом по шее, плечам и рукам. Ли не отрывал взгляда от чужих глаз, а Хан старательно прятал их, пытаясь отвлечься от запретных мыслей. Минхо был благодарен за заботу, но его мысли почему-то отказывались воплощаться в слова. Он будто онемел, забыл, как говорить. Всё, что у него было, всё, что осталось и всё, что он хотел иметь, стояло рядом, заключаясь в одном единственном человеке — Джисоне. — Поменяю полотенце, — пролепетал парень, отстраняясь от чужого тела, но был сразу же прижат за талию сильной рукой. Светло-карие оленьи глаза взметнулись к глазам Ли. В них читался мимолётный испуг, за которым шло абсолютное доверие. Смешно. Как кто-то ещё был способен доверять Минхо? Человеку, что не знал границ дозволенного, и брал всё, что посчитает нужным. Однако... Только не с ним. Хан всегда оставался тем запретным плодом, что искушал его. Миром, в котором хотелось сделать всё по правилам. Но возможно ли это? Разве они вдвоем не вышли из этого правильного общества? — Ты тёплый, — всё, что смог наконец выдавить из себя Минхо, закрывая глаза и вдыхая запах табака, перемешанного с апельсином. — Поцелуй меня, Минхо. Неожиданная просьба выбила часть воздуха из лёгких. Парень распахнул глаза и вновь посмотрел на Джисона, но на этот раз недоверчиво. Он ослышался? В глубине карих омутов напротив плескалось желание и свежая боль, ещё не превратившаяся в шрам. Минхо на миг показалось, что Джисон прямо сейчас распадётся на части в его объятиях. — Поцелуй меня, пожалуйста, — тихо простонал Хан, опуская голову и всхлипывая. Слёзы заструились по горячим щекам. Минхо поднял кончиками пальцев его подбородок. Он испугался, когда увидел эти солёные кристально чистые капли, что скатывались слишком быстро и отчаянно. Почему он плакал? Из-за своего задания? Или из-за задания Ли? А может быть, из-за того, что отчётливо понимал, что жизни, которую он нарисовал себе в мечтах, у них никогда не будет? — Я хотел бы подарить тебе тысячи поцелуев, но они не смогут заполнить пустоту в тебе, — хрипло произнес Минхо, отпуская талию и нежно обхватывая лицо парня ладонями. — Ты чувствуешь это из-за меня. Я виноват в том, что разбил тебя, что не смог помочь. Я виноват, что ты упал в ту же бездну, в которую когда-то угодил я сам. — Давай хотя бы попробуем, — упрямо потребовал Джисон, всхлипывая снова. Минхо не выдержал: губы встретились в совершенно отчаянном, болезненном поцелуе, что был призван спасти, но на деле только сильнее разрушал. Мир больше не крутился. Он остановился в этой точке Вселенной, в этом временном промежутке, давая им шанс побыть настоящими с растерзанными душами и сердцами. Хан плакал, а Ли ловил каждую слезу губами, чувствуя на языке горечь. Это длилось бесконечно, если верить их ощущениям. Лампа в ванной замигала, будто напоминая, что время не может стоять вечно. Бесконечный миг закончился, оставляя после себя неприятное послевкусие. Каждый искал спасение в другом. И каждый знал, что существует бесконечное количество причин, по которым они не смогут его найти. — Я приготовлю что-нибудь, — прошелестел Джисон, вытирая рукавом слёзы с щек и быстро вышел из ванной. Вскоре Минхо услышал, как на кухне загудела микроволновка. Он ещё какое-то время стоял и рассматривал стену, после чего оттолкнулся от машинки, подошёл к раковине и умылся как следует, пытаясь убрать все воспоминания о сегодняшнем дне, кроме разве что поцелуя. Хан сам попросил об этом. В первый раз он решился сделать шаг первым. Неужели тьма вокруг настолько испугала его? Или что-то переломилось в хрупком сознании? Войдя на кухню, Ли тихо сел за стол и уставился в окно, иногда кидая долгие взгляды на спину Джисона. Мысли в голове вертелись только вокруг него. Приятная атмосфера вновь воцарилась в доме. Не гнетущая, как несколько минут назад. Теперь она была почти уютной и умиротворяющей. Ели они в тишине. — Спасибо, — Минхо встал, убрал тарелку и ушёл в спальню, падая на кровать и хватая с тумбочки блокнот. Раскрыв его, парень быстро начал что-то писать. Он писал, зачеркивал, переписывал, снова писал, спорил сам с собой, пытаясь разобраться. И все это сводило его с ума. Он путался в собственных мыслях и идеях, не зная, как правильно сказать, как правильно чувствовать. Его сердце и душа никогда не знали покоя. Они были лишены самого главного, а потому любая попытка понять себя заканчивалась нервным срывом. Бумага стала единственным собеседником, которому он мог доверить всё, но была ли от этого хоть какая-то польза? Откинув блокнот в сторону, Ли закрыл глаза и вздохнул, желая окунуться в мир грез. Он так устал за сегодня. Так устал от мира вокруг, от самого себя, от мафии. Он устал жить эту жизнь, в которой не было ничего ценного для него, кроме одного временами несносного мальчишки, что прямо сейчас наверняка сидел на диване в гостиной и ждал, когда Минхо уснет, чтобы пробраться в кровать и тоже попробовать поспать. Беспокойство неспешно сменилось равнодушием, которое бывает только во сне. Это блаженное безразличие было таким восхитительно прекрасным, что парень заснул с улыбкой на бледных губах. Именно таким его и застал Джисон, вошедший в спальню. Он осторожно подошёл, накрыл Ли одеялом, любуясь его полуулыбкой, поправил подушку и сел на пол рядом, не желая уходить. Он бы так всю жизнь сидел. Рядом с ним. На полу неподалеку валялся раскрытый блокнот, но Хан не стал читать его, оставляя тайны Минхо только с ним.

Записки из личного дневника Минхо

Сегодня я снова видел эти глаза. Сначала наглые, полные глупой уверенности, что его «крыша» спасёт. Потом — страх. Осознание. И в конце... пустота. Я каждый раз вижу в разных глазах одно и то же. Отражение собственного выжженного нутра. Я просто убил его. Быстро, как меня и учили. Никаких следов, никаких эмоций. Просто работа. И как бы я не пытался стереть это, руки помнят то, что мозг уже отказывается принимать. Одежда пропиталась кровью и воняла смертью, а может, это я сам был ею. Я ненавижу это. Ненавижу каждую секунду, каждый приказ, каждый вздох, который приходится вырывать из груди в этом аду. Я ненавижу себя за то, что делаю это. За то, что делаю это так хорошо. Они называют это силой. Я — проклятием. Нет, не надо об этом думать, лучше снова вернуться к ледяной пустоте. От неё становится теплее. Или к Джисону. Иногда мне кажется, что он видит меня насквозь — того, настоящего, того, что остался где-то под грудой грязи и трупов. Он — моя тихая гавань. Громко ли это сказано? Возможно. Когда он смотрит на меня, кого он видит? Палача? Или он видит того парня с крыши, что спас его? Мне кажется, что он видит просто человека. Живого, со своими светлыми и темными сторонами. И в эти мгновения я сам почти могу в это поверить. Поверить, что все люди на планете состоят из белых и черных пятен. ДАЖЕ ВО МНЕ ЕЩЁ ОСТАЛОСЬ ЧТО-ТО ХОРОШЕЕ. Он — единственное, что не даёт мне окончательно забыть, кто я настоящий. Единственное, что напоминает, что во мне ещё осталось что-то человеческое. Что-то, способное на большее, чем хладнокровное убийство. Но что, если однажды и его взгляд изменится? Что если он увидит ту же пустоту, что и я в зеркале? И тогда я окончательно стану тем, кого так ненавижу — монстром без имени и прошлого. Я стану членом Совета, что всегда носит маску, уже сросшуюся с плотью. Если с ним что-то случится по моей вине Если с ним просто что-то случится. Я уничтожу все содержимое этого гребаного мира, а после сожгу и себя. Это будет точкой невозврата. Это будет моим финалом.