Твои следы на холодном снегу

Как нарисованный, ненастоящий,

я в чьём-то романе герой неживой

Палят. Ну сколько он вынесет тяжестей,

много дано ли герою судьбой?

Но я не хочу быть героем историй,

мне к чёрту не нужен пролог и сюжет

Я существую, бл*ть, я существую, бл*ть,

я существую, бл*ть, я человек!

Мы так же слепо бежим в колесе,

и любовная лодка разбилась о быт

И мечется в клетке за рёбрами сердце,

бьётся и нам не даёт забыть

Что лишь человек пойти способен

во имя любви на всё что угодно

Что лишь человек может выбрать любовь

без условий и гордо нести её знамя до гроба

Такая любовь не по демонам,

такую любовь не подделать им

Такую любовь вам не выдумать,

если ни разу она не задела вас

«Каждый справляется сам» — Asper X

Кабинет Минхо тонул в сумерках. Джисон, затаившись в кресле, сидел напротив него и смотрел, как Минхо нервно стучит пальцами по столу. В воздухе повис немой вопрос от Джисона. Он никак не решался отвлечь его от потока мыслей и спросить, зачем же тот позвал в свой кабинет. Ли тяжело вздохнул и, наконец, подобрав нужные слова, спокойно начал говорить, будто пятиминутной паузы не было вовсе. — Этот парень, — Ли достал папку из ящика стола, но не спешил отдавать её Джисону, — взял крупную сумму у наших ростовщиков. Сроки горят, а возвращать он не спешит. Белые уже пугали. Толку — ноль. Терять деньги из-за какого-то мусора нерационально, поэтому на это задание решили отправить кого-то из Синих, — взгляд Минхо, до этого направленный куда-то в стену, переместился на Джисона, будто без слов показывая, что эта работа теперь его, хотя Джисон уже и так всё понял. — Так вот, твоя задача — донести до него серьёзность ситуации и вернуть долг любыми способами. Ты можешь убить его, если снова откажется, и просто вынести всё ценное из его каморки. Голос Минхо был ровным, а взгляд твердым, но в нём появилась лёгкая, почти невидимая неуверенность. Он знал, что сейчас произойдёт, но всё же, не подавая вида, протянул папку Джисону. Хан открыл клапан папки и достал документы, он как всегда, решил сразу ознакомиться с деталями, но как только посмотрел на фото, почувствовал, как внутри всё обрывается. На него смотрело лицо. Лицо из кошмаров. Лицо, которое он ненавидел больше всего ещё с того раза на крыше и с которым пообещал себе больше никогда не встречаться. Это было лицо Чонина. Всё внутри Джисона сжалось в ледяной ком. Воздух вырвался из лёгких с тихим свистом. Он дернулся будто от удара током, и папка с глухим шлепком упала на стол. — Нет... — это был не голос, а сдавленный стон. Он еле смог оторвать взгляд от темных глаз на фотографии, которая будто специально вылетела из папки и тут же посмотрел на Минхо широко раскрытыми глазами, в которых плескалась паника давно забытого, растоптанного мальчика. — Только не он... Минхо, пожалуйста, нет... Хан задыхался. Стены кабинета поплыли. Перед глазами снова возникла крыша, холодный ветер, смех Лиана и предательский, трусливый взгляд Чонина. Единственного друга, который продал его за собственную безопасность. Минхо наблюдал за этой реакцией безмолвно. Он ожидал этого. Именно поэтому сам взялся поставить задачу, а не передал её через Красных. Он видел, как дрожат пальцы Джисона, как белеет его кожа. — Джисон, — его голос прозвучал резче, чем обычно, пытаясь пробиться через пелену ужаса. Но Хан не слышал. Он тряс головой, отползая вглубь кресла. — Я не могу... Я не смогу... Он... — слова путались, превращаясь в бессвязный шёпот. Хотелось убежать и спрятаться, чтобы больше никогда не видеть бывшего друга. Тогда Минхо поднялся, в одно мгновение обошёл стол, но не стал говорить. Вместо этого он резко развернул Хана к себе на крутящемся кресле, опустился на одно колено, чтобы оказаться с ним на одном уровне, и взял его ледяные, дрожащие руки в свои. Прикосновение было твёрдым, почти грубым, но в нём была невероятная поддержка. Минхо не гладил его пальцы, а сжал их, становясь единственной опорой во всепоглощающем ужасе. — Слушай меня, — голос Минхо был низким и властным, он вибрировал в тишине кабинета, не оставляя места для истерики. — Смотри на меня. Джисон с трудом поднял глаза, полные слёз. Он увидел не холодную маску члена Совета, а нечто иное, но это действовало лучше любого транквилизатора. — Тот Хан Джисон, который был на крыше, мёртв, — отчеканил Минхо. — Его больше нет. Сейчас здесь сидишь ты — другой Хан Джисон, который смог получить синий ранг. Тот, кого боятся. А он никто, — Ли демонстративно смял фотографию Чонина и точным броском попал прямо в урну. — Мусор, у которого хватило ума взять деньги у тех, кому не стоит быть должным. Ты боишься его? Его? — В голосе Минхо прозвучало ледяное презрение, но оно было направлено не на Джисона. Он одной рукой продолжал сжимать пальцы Хана, а другой поднял его подбородок, заставляя держать голову прямо. — Ты пойдёшь туда, не как школьник с крыши. Ты пойдёшь туда, как синий ранг, как моя элита. И я буду рядом. Я поеду с тобой и буду ждать в машине. И если он посмотрит на тебя не так, я сотру его с лица Земли. Понял? Это была не просьба и не утешение. Это был приказ или скорее акт гипноза. Минхо не просто успокаивал Джисона — он перепрограммировал его сознание, заменяя страх новой реальностью. В его словах не было нежности, но в них была абсолютная уверенность в том, что Джисон сильнее, чем ему кажется. Хан сделал прерывистый, глубокий вдох. Дрожь в руках стала слабее, ледяной ком в груди начал таять под давлением этого взгляда и рук. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. В этот момент завибрировал служебный телефон Минхо. Не отпуская одной рукой Джисона, второй он взял устройство и взглянул на экран, где высветилось сообщение от главы Жёлтых с просьбой приехать в клуб, находившийся под покровительством Минхо, немедленно. Ли негромко, но со всей злостью выругался. Он посмотрел на Джисона, который, казалось, держался только благодаря пальцам Минхо, отчаянно сжимающим его руку. — Планы поменялись, — голос Минхо всегда такой ровный, внезапно сорвался, став на полтона ниже и резче. Он сжал телефон так, что костяшки побелели. — Меня срочно вызывают в клуб. Ли медленно опустил телефон, и его взгляд на мгновение стал расфокусированным. В воздухе повисла тяжёлая, звенящая тишина, в которой слышалось лишь прерывистое дыхание Хана. — Тебе придётся пойти одному, — наконец выдавил Минхо. Крайне нерационально. Рискованно. Глупо. Он провёл рукой по лицу, редкий жест беспомощности, и его пальцы слегка дрожали. Чонин — обычный струсивший парень, но он был частью самого страшного воспоминания Хана, а с призраками прошлого иногда не справляется даже самое острое оружие. Минхо снова посмотрел на Джисона, взгляд которого метался из стороны в сторону, пытаясь найти поддержку хоть в чём-то. Ли поднялся и положил руку на голову Хана, слегка поглаживая. — Будь… — он запнулся, сглотнув ком в горле. Простое «будь осторожен» звучало как насмешка. Вместо этого он резко, почти грубо, снова схватил руку Джисона, вжимая в его ладонь свой пистолет. — Возьми. И… звони. Сразу. Если что-то пойдёт не так, я постараюсь ответить по возможности. Ты сильнее этого, помни. Затем Минхо развернулся и вышел. Дверь закрылась, и Джисон остался один. Звон в ушах сменился оглушительной тишиной. Холодный металл пистолета в одной ладони и призрачное тепло прикосновения Минхо в другой не давали покоя. Противоречивые ощущения сковали его, как ледяные кандалы. «Ты пойдёшь туда, как синий ранг. Моя элита.» Слова Минхо звучали в голове, как набат, оттесняя панический шепот страха. Джисон медленно выдохнул. Выдох получился прерывистым, но он сделал это намеренно, пытаясь повторить ту размеренность, с которой дышит Ли, когда всё спланировано. Он заставил пальцы сомкнуться вокруг рукояти пистолета крепче, ощущая тяжесть оружия, его смертоносную серьезность. Это был не просто кусок металла. Это был символ. Доверие. И щит. Хан встал. Ноги подкосились на мгновение, но он уперся в пол. «Я не тот мальчишка с крыши», — проговорил он мысленно, глядя на свое отражение в темном стекле окна. «Я элита. Я его правая рука. И я сделаю то, что должен». Он поправил воротник, стряхнул невидимую пыль с плеча. Каждое движение было медленным, осознанным, будто он облачался в доспехи. Страх никуда не делся. Он скребся изнутри ледяными когтями, напоминая о пустоте в животе, о дрожи, жаждущей вырваться наружу. Но теперь рядом с ним жила другая сила — ярость, гордость, долг. И ненависть к тому призраку из прошлого, который осмелился снова постучаться в его жизнь. «Я сильнее его», — убеждал себя Джисон, пряча пистолет во внутренний карман и чувствуя, как тяжесть в груди придает устойчивости. «Минхо верит. А он никогда не ошибается». Это была неправда, конечно. Минхо ошибался. Но сейчас Джисону отчаянно нужно было верить в обратное. Хан вышел из квартиры, шаг его был тверже, чем можно было ожидать. Лифт вез его вниз, и с каждым этажом решимость таяла, уступая место знакомой тошноте. Он сжал кулаки, ногти впились в ладони. Боль была острой, реальной, приводящей в чувства. Но когда Джисон вышел на улицу и холодный ветер ударил ему в лицо, сердце забилось как бешеное. Рука потянулась к телефону, чтобы позвонить Минхо, попросить еще одно слово поддержки, но Хан быстро отдернул её, касаясь холодного металла, и по спине пробежала дрожь от ярости. Ярости на свою слабость. Он обязан был сделать всё до конца, чтобы доказать в первую очередь самому себе. И когда Джисон свернул за угол, направляясь к тому самому парку, его шаг снова был твердым.

***

Дверца машины захлопнулась с глухим стуком, отсекая внешний мир. Минхо резко завёл двигатель, и рычание мотора заполнило салон, пытаясь заглушить навязчивый шум в его голове. Он выехал на ночную улицу, но вместо дороги перед ним стояло бледное, испуганное лицо Джисона. «Я не смогу... Он...» Пальцы Минхо болезненно сжали руль. В его тёмных глазах, обычно пустых, бушевала яростная борьба. Он мог бы плюнуть на всё и поехать с Джисоном, но тогда он поставил бы под угрозу не только себя, но и Хана. Не составило бы труда выяснить причину его неявки в клуб, и тогда все узнали бы о том, что Джисон — не просто рядовой боец, а его самая главная уязвимость. Но отправить его одного сейчас, в таком состоянии, зная, кто его ждёт… Это было невыносимо. Иллюзия выбора, где оба варианта неверны. Он давил на газ, пытаясь обогнать собственные мысли. Они лезли в сознание, как вирус, нарушая отлаженную работу системы. Страх — это эмоция, а их нужно убирать. Иногда Минхо чувствовал себя роботом, для которого чувства — это критическая ошибка, и после неё нужна была перезагрузка. Сознание начало подкидывать воспоминания, чтобы хоть как-то вернуть Ли трезвость мыслей.

Flashback

Десятилетний Минхо только что проснулся от кошмара с криком, залитый холодным потом, и прежде чем он успел понять, что делает, его ноги сами понеслись по тёмному, устланному коврами коридору особняка. Он не пошёл к отцу. Тот уже много раз, глядя на него ледяными глазами, повторял: «Эмоции — это ошибка, сын. Сбой, который ведёт к поражению». Вместо этого он робко постучал в дверь будуара матери. Она ещё не ложилась, сидя за туалетным столиком в шелковом халате и разглядывая образцы тканей для своей новой коллекции. Его мать — одна из самых влиятельных женщин в мире моды, получившая известность за счёт своего люксового бренда. Она обернулась, и её ухоженное лицо на мгновение выразило лёгкую досаду. — Минхо? Что случилось? Уже так поздно! — Мама, мне приснилось... — он подошёл ближе, его маленькое тело всё ещё дрожало от остатков ужаса, по щеке скатилась предательская слеза. Он ждал объятий. Утешения. Хоть капли тепла. Но его мать лишь вздохнула, положила образец и повернулась к нему, даже не пытаясь дослушать и проявить интерес. Она взяла его подбородок своими холодными, ухоженными пальцами и вытерла слезу кончиком носового платка. — Ты не должен плакать, мой мальчик, — её голос был нарочито мягким, до приторности сладким, как испорченный мёд. — Мужчины не плачут. Это неприлично. Посмотри на себя, — она слегка повернула его голову к большому зеркалу. — Ты ведь у меня такой красивый. С такими чертами... Идеальная кожа. Ты мог бы стать отличной моделью для моей новой детской линейки. Мы могли бы сделать прекрасные снимки. Улыбнись-ка мне. Минхо замер, глядя в зеркало на своё заплаканное отражение и на её безупречную, холодную улыбку за его спиной. Что-то внутри надломилось и начало превращаться в лёд. Его страх, слезы, потребность в утешении — всё это было всего лишь... «неприлично». Неуместно. Помеха для красивого кадра. В тот момент Минхо понял, что в этом доме нет места для того мальчика, которым он был. Он должен был стать идеальным сыном влиятельного политика и бизнес-леди просто для того, чтобы не сойти с ума.

***

Минхо уже было пятнадцать. Отец вызвал его в свой кабинет — просторное, лишённое личных вещей помещение, больше похожее на штаб-квартиру, чем на домашний рабочий кабинет. Господин Ли — так его было принято называть вне дома — человек, чьё имя открывало двери в кабинеты министров, он был одним из самых влиятельных людей в политике. Даже услышав, что Минхо зашёл, он не шелохнулся, а лишь продолжил внимательно рассматривать документы. — Мне рассказали о твоих... отношениях, — начал он без предисловий, и сердце Минхо упало. — Девушка из простой семьи. Очень сентиментально. Отец не кричал и даже не повысил голос. Он просто взял телефон и начал звонить. Спокойным, деловым тоном он договаривался о том, чтобы родителей девушки уволили с работы с «волчьим билетом», чтобы их больше никуда не брали. Минхо стоял и слушал, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он знал, что это не блеф. Его отец был бесчувственным камнем, и слова для него — просто инструмент, чтобы сокрушать судьбы. Ли-старший закончил разговор, положил трубку и, наконец, повернулся к сыну. В его глазах не было ни гнева, ни разочарования. — Я могу всё это отменить до ночи, но при одном условии: ты порвёшь с ней. И ты, наконец осознаешь, раз и навсегда, — он медленно подчеркивал каждое слово, — что любовь, как и все остальные эмоции — это не привилегия, а проклятие. Дырка в броне, в которую противник всегда будет бить без промаха.

The end flashback

Минхо в тот же вечер сделал это, глядя в глаза девушке, которую, по его ощущениям, любил. Он сказал какие-то громкие слова о ненависти, о том, что все его чувства были лишь игрой ради забавы, а сейчас ему просто стало скучно. Она ушла со слезами на глазах, даже не удостоив его ответом. А Минхо, как ни странно, абсолютно ничего не почувствовал. Он только понял, что потерял себя, сломался окончательно, и чтобы хоть как-то защититься начал незамедлительно выстраивать вокруг себя крепость. Каждое проявление чувств он рассматривал как слабость и безжалостно искоренял. Любовь стала уязвимостью, боль — слабостью, и ради спокойного существования нужно было удалить её, как раковую опухоль. Для него в мире осталось только две реальные силы: сила создавать правила и сила их нарушать. Мир его отца — лицемерный, гнилой изнутри, но притворяющийся благородным — Минхо относил к первой. Он презирал его всей душой, но вырос в нём и не мог перестроить устоявшиеся внутри принципы. Ему нужен был мир с порядком, но честным, где жестокость от силы и власти не прятали под маской благодетели, а правила не прикрывали фиговым листком морали. Таким миром оказалась мафия. Её устройство — чёткое разделение по рангам, от белых шестёрок до чёрного Совета — было для него идеально. Это была пирамида, где каждый знал своё место, и цена ошибки измерялась кровью, а не понижением в должности с сохранением премии или увольнением по одному звонку телефона. Здесь не притворялись. Здесь брали то, что могли взять. И Минхо, с его аналитическим складом ума, хладнокровием и выжженной душой, оказался здесь не палачом, а архитектором. Он наводил порядок в хаосе, систематизировал, превращал банду в корпорацию. Это было олицетворение его собственного мира — мира без иллюзий и изъянов. По крайней мере так ему казалось. Но любая, даже самая совершенная система, имеет свои уязвимости. А позже он встретил Джисона. Испуганный, затравленный мальчишка на крыше, стал для него отражением того десятилетнего Минхо, который хотел тепла и утешения, но так и не получил их. Он так и не узнал, что такое быть любимым, и тем более не умел любить. Джисон стал его самой главной ошибкой, которую он не мог и не хотел исправлять. Защищая его, Минхо бессознательно пытался спасти ту часть себя, которую когда-то принёс в жертву. И этот сбой он отчаянно пытался сохранить, даже если это означало сжечь всю свою безупречно выстроенную систему. Сейчас эта ошибка болезненно давила на виски, била с такой силой, что Минхо на секунду закрыл глаза, проезжая на красный свет. Резкий клаксон другой машины вернул его в реальность. Ли, наконец, понял, что чуть не проехал нужный поворот к клубу. Он резко повернул руль, а потом так же небрежно затормозил у входа. В его организме циркулировал адреналин, но не от предстоящей разборки, а от осознания собственного бессилия. Он не мог быть там, где был нужен. Не мог контролировать. «Всё, что мешает эффективности, должно быть удалено», — эхом отозвался в голове голос отца. Минхо заглушил двигатель и на секунду опустил голову на руль. Холодная кожаная обшивка была единственной реальной точкой опоры. Ли громко выдохнул и вышел из машины, снова надевая маску безразличия.

***

Дверь в убогую однушку Чонина открылась с тихим щелчком — пара быстрых, отточенных движений, и замок поддался. Хан бесшумно скользнул внутрь, в темноту, пахнущую затхлостью и отчаянием. Чонин спал на разваливающемся диване, но хлопок двери заставил его резко сесть. — Кто тут? — его голос дрожал от испуга и сна. Чонин знал,что однажды за ним придут, но не думал, что это произойдет так скоро. Он тут же подскочил с дивана и потянулся к выключателю. Свет болезненно вспыхнул, выхватив из тьмы фигуру в темном бафе с опущенным капюшоном и черной бейсболке, надвинутой на глаза, которая стояла в дверном проеме между коридором и комнатой. Незнакомец стоял неподвижно и молчал. Это пугало. — Эй, ты кто? Как ты зашел? Вали отсюда! — Чонин попятился, натыкаясь на стол. Его глаза метались в поисках оружия, хоть чего-то. Фигура сделала шаг вперед. Все ещё молча. Тень от кепки скрывала лицо, но когда он оказался в паре шагов, под самым светом дешевой лампочки, Чонин увидел глаза. Знакомые глаза. Ужасающе знакомые. Сначала было неверие, потом шок, а затем — медленная, ядовитая ухмылка поползла по его измождённому лицу. Страх испарился, сменившись циничным узнаванием. — Не может быть... Хан Джисон? — он фыркнул, отбрасывая остатки паники. — Ты что правда работаешь на этих и пришёл за мной, да? Нашли кого прислать. Хан, пойманный врасплох этой быстрой сменой реакции, на мгновение замер. Он планировал держаться строго в рамках роли безмолвного коллектора, но Чонин уже сорвал с него эту маску одним лишь взглядом. — Долг, — сипло прорычал Джисон, швыряя на стол пачку с распиской, стараясь вернуть себе контроль. — Ты должен вернуть полную сумму. Прямо сейчас. Чонин даже не взглянул на бумагу. Он медленно подошёл ближе, изучая Хана, как интересный экспонат. — А если нет? Пристрелишь? Как тех, кого тебе приказывают? Я слышал пару интересных фактов о тебе. Чонин скрестил руки на груди, и его голос стал сладким, ядовитым. — Интересно, Лиана твои новые таланты впечатлили бы? Хан почувствовал, как по спине пробежали мурашки, но он сделал шаг вперёд, резко выхватывая пистолет из-за пояса и приставляя к виску Чонина. — Заткнись. Не смей произносить его имя в моем присутствии! — Полегче, Джи, — слащаво протянул Чонин, отстраняясь от дула. Хана почти передёрнуло, ибо так его называл только Чонин, это было много лет назад, когда они ещё верили, что дружба существует. — Почему бы нам не вспомнить прошлое? Мы же старые друзья. Мы делились друг с другом всем. Помнишь ту крышу? Я стоял и смотрел, как он тебя чуть не убил и знаешь, о чём я думал? «Слава богу, что не я». А потом... — его голос дрогнул от затаенной злобы, — потом я стал для него таким же как ты. Чонин горько рассмеялся, а глаза Хана наполнились ненавистью и страхом. Брови его нахмурились, рука дрожала, держа пистолет. Такого с ним еще никогда не было, ведь раньше он никогда не встречался с прошлым лицом к лицу. — Да-да, дорогой Лиан не остановился на тебе. Когда тебя начал защищать твой новый хозяин, ему понадобилась новая игрушка. И знаешь что? — голос Чонина был слишком громким, — он выбрал меня. Спасибо тебе за это, друг. За твоё спасение. Я прошел через тот же ад, что и ты. Только меня спасать было некому. Ты сбежал и предал меня, оставив на растерзание. — Чонин схватился рукой за дуло пистолета, пытаясь убрать его от своего виска. — Я предал тебя? — голос Хана сорвался на крик, прорываясь сквозь стиснутые зубы. Всё нутро его перекосило от ярости. Он ткнул пистолетом в грудь Чонина, рука дрожала. — Это ты меня предал! Ты привел их туда! Ты был моим единственным другом, и ты продал меня, как вещь, чтобы спасти свою шкуру! Из нас двоих предатель тут только ты! Он тяжело дышал, грудь ходила ходуном. Годы подавленной ненависти, всё то, что он заставлял себя не чувствовать, вырвалось наружу. Он ненавидел Чонина. Ненавидел за тот день в туалете, за страх в его глазах, который оказался трусостью, за его бездействие. Но несмотря на всю ярость, пожиравшую его изнутри, несмотря на пистолет, тяжело лежавший в руке, Джисон так и не смог сделать ничего. Палец не лег на спусковой крючок. Ноги не понесли его вперед, чтобы врезать этому человеку. Он застыл в параличе, разрываемый между животным желанием отомстить и леденящим душу осознанием, что Чонин, в своём гнилом отчаянии, был по-своему прав. Они оба были жертвами. Просто один сломался и предал, а другой сломался и был спасён, чтобы стать орудием в чужих руках. И теперь они стояли друг напротив друга — два сломанных человека, пытающихся рассудить прошлое. — Деньги, Чонин, — голос Джисона прозвучал хрипло. — Это всё, что меня интересует. — Врёшь, — отрезал Ян. Он окинул Хана презрительным взглядом с ног до головы. — Тебя интересует, можешь ли ты притворяться тем, кем не являешься. Но я-то тебя знаю. Я видел тебя настоящим. Ползающим и умоляющим. Он плюнул на пол рядом с ботинком Джисона. — Думаешь, что можешь стать волком, Хан Джисон? — он выплюнул эти слова с такой ненавистью, что Джисон невольно отступил. — На деле ты лишь собака на поводке, которую обучили некоторым трюкам. Сначала ты был собакой Лиана. Теперь ты собака этого твоего Минхо. Я не знаю, кто он такой, но знаю, что он из мафии и раз ты здесь, значит, ты стал его верным псом. И ты приполз ко мне, чтобы выполнить его команду. «Гав-гав, принеси денежки». На тебя противно смотреть. Ярость закипела в Хане. Каждый мускул был напряжён, пальцы впились в ладони так, что чуть не проткнули кожу. Он ненавидел этого человека. Ненавидел за каждое произнесённое слово, за прошлое, которое тот олицетворял, за эту жалкую правду, которая резала больнее любого ножа. Он хотел заставить его замолчать. Навсегда. Но рука с пистолетом, поднятая на уровень груди Чонина, снова задрожала и опустилась. Он не мог. Несмотря на всю ненависть, он не мог просто нажать на курок и убить его. Между ними как будто встал невидимый призрак того Чонина, каким он был когда-то. Джисон бы хотел, чтобы с этим выстрелом и смертью Чонина все закончилось, он бы отпустил всю боль, что до сих пор отравляет его душу ядом, но ничего не изменится. Этот выстрел, его смерть, только сотрет эту ехидную ухмылку и лисий прищур с его лица, но не облегчит страдания Джисона. Ян, увидев это замешательство и внутреннюю борьбу, лишь презрительно фыркнул. — Ты слабак, — прошипел он, разворачиваясь к Джисону спиной, демонстрируя полное пренебрежение. — Как и тогда. Ничего не изменилось. Не можешь даже пальцем пошевелить, когда надо. Вали отсюда, Джисон. Играть в крутого парня тебе не идёт. И передай своим хозяевам, что денег у меня нет. А если очень нужно — пусть пришлют кого-то пострашнее. Мне есть что рассказать им про их «элитного» пса. Это стало последней каплей. Это пренебрежительное «слабак», брошенное через плечо, поворот спиной, будто он и вправду ничего не значил... Белая горящая пелена на мгновение застлала зрение Хана. Он не думал, а просто действовал, пытаясь доказать себе, что слова Чонина — ложь. Резкий, оглушительный хлопок выстрела разорвал тишину убогой квартиры. Чонин с криком рухнул на пол, хватаясь за бедро, из которого начала сочиться алая кровь. Его глаза, полные шока и невыносимой боли, уставились на Джисона. Хан стоял, всё ещё сжимая в руке дымящийся пистолет, его собственное дыхание срывалось. Он смотрел на корчащегося от боли Чонина, на кровь, растекающуюся по грязному полу. Он сделал это. Он выстрелил, но он не смог убить. — А теперь послушай меня. В следующий раз... пуля будет в твоей голове, — прохрипел Джисон, голос его звучал чужим и пустым. — С таким отбросом как ты я и сам справлюсь, приготовь деньги, иначе за тобой правда придет кто-то пострашнее. Затем он развернулся и вышел, оставив Чонина истекать кровью. Джисон не забрал долг. Он не выполнил приказ, он лишь поддался эмоциям и оставил после себя живого и ещё более озлобленного свидетеля. И теперь ему придётся вернуться к Минхо с пустыми руками и с осознанием, что Чонин был прав — несмотря на все его громкие слова, Хан всё ещё тот самый слабак, который не смог довести дело до конца. Джисон не помнил, как оказался на улице. Он шёл, не видя дороги, сжимая в кармане пистолет Минхо, а в другом кармане телефон, по которому должен был позвонить, если что-то случится. В ушах гудели слова Чонина. «Собака на поводке... Противно смотреть». Самое страшное было в том, что он снова позволил прошлому сломать себя. И теперь ему придётся смотреть в глаза Минхо и признаться, что его «оружие» дало осечку при первой же встрече с преградой. Джисон шел быстро, будто пытаясь сбежать от собственного провала, от мыслей о давно забытом. Или вернее... Как выяснилось, он ничего не забыл, не смог оставить. Этот яд жил в самом сердце и иногда с болью простреливал, заставляя вспомнить обо всем и задыхаться от тяжести в грудной клетке. «Противно смотреть». Так он сказал? Так? А разве на него самого не противно смотреть? Разве сам Чонин был настоящим собой? Неужели его истинность заключается в жизни по уши в долгах на самой окраине? Неужели он не мог хотя бы попытаться вылезти из той дыры, в которую сам себя загнал? Или он не пытался бороться? Или не мог? Или его загнал Джисон? Вопросы вихрем носились в голове парня, превращаясь в ураган, что сносил устои, сформировавшиеся за годы, проведенные с Минхо. Они оказались такими хрупкими, разлетевшись в щепки. Хан остановился посреди улицы, вжавшись в тротуар, будто пытаясь провалиться сквозь асфальт или раствориться в воздухе. Каждый вдох обжигал легкие сильнее сигарет. Он закричал. Ладони, впившиеся в виски, не могли удержать разламывающийся череп. Мир пополз красками боли: неоновые вывески расплылись в ядовитые пятна, голоса прохожих превратились в назойливый гул ос, а внутри бушевал огненный смерч из миллионов вопросов самому себе, Чонину, Минхо, всему этому грязному, лживому миру, что давил тяжестью бетонных плит. Минхо… Сейчас он нужен был Хану как никогда, но несмотря на обещание ответить при первой же возможности все звонки Джисона так и остались пропущенными. Хан физически ощутил себя в один миг ослабевшим. Ноги подкосились, и он едва удержался, пошатнувшись. Будто игла яда в этот раз оказалась во много раз толще и длиннее, задев жизненно важные сосуды, останавливая сердце, раскалывая его на несколько частей. Травмы, полученные в детстве, почти не поддаются лечению. Они навсегда врастают в человека и десятилетиями паразитируют, питаясь страхами и болью. Детство стало для него открытой раной, которую посыпали солью равнодушия. И Хан, как и многие другие люди, всю жизнь был обязан нести на себе ношу прошлого. Даже будучи самым честным, правильным и добрым человеком, невозможно избавиться от ночных кошмаров, где лицом к лицу приходится встречаться с тем, от чего бежал. Можно только постараться заглушить боль, отвлечься, встретить других людей, начать новое дело, переехать. Но стоит лишь малейшему звуку, единственной тени постучаться в дверь, как все воспоминания снова накроют как в первый раз, разрушая любые стены, тщательно выстроенные за эти годы. Так случилось с Хан Джисоном. Он не понимал себя сейчас. Его разум искрил и мигал, как новогодняя гирлянда. Он мечтал быстрее добраться до клуба, до кабинета Минхо, чтобы найти поддержку. Поддержку? А поддержит ли его Ли после того как узнает, что Джисон провалил задание? Его элита не справилась... Обычно после такого Синего либо понижают до Белого, либо убивают. В зависимости от тяжести заказа. А что теперь будет с ним? Что с ним сделают? Убьют? Его все же убьют... В плену собственных страхов Хан и не заметил, как ноги донесли его до двери, ведущей в кабинет Минхо. Джисон закусил внутреннюю сторону щеки, чтобы прийти в себя. Хотя бы ненадолго. До первого взгляда Минхо. Вокруг было тихо. Лишь иногда из дальнего зала доносились звуки музыки. Атмосфера похоти мешалась здесь с болью и отчаяньем. Это вводило Джисона в диссонанс. Хан тихо постучал. С другой стороны раздался недовольный полурык. — Чего тебе ещё? Научись делать свою работу, если хочешь жить. Джисон судорожно сглотнул. Ком — огромный, колючий, слепленный из страха и невысказанных слов — застрял в горле, не желая продвигаться ни на миллиметр. Каждый вдох давался с трудом, будто легкие сжались до размера кулака. Это ему? Наверное, да, ведь он не выполнил заказ... С чего Хан вообще взял, что отличается от других членов мафии? Что к нему будет другое отношение? Разве Минхо не обязан доложить о провале? Или он должен сам совершить ритуал наказания — лишить доверия, понизить в ранге, вычеркнуть из своей жизни? Был ли сейчас за дверью тот Минхо, что готовит завтраки? Тот, что сопит во сне, когда переворачивается на левый бок? Тот, чьи глаза всегда с таким теплом смотрят на Джисона? Хан все же толкнул дверь и неуверенно замер на пороге, не решаясь поднять взгляд. Он виноват. Он не справился. Не спустил этот грёбаный курок. Он снова упал на дно своей старой жизни. — А, это ты. Входи, — кинул уже спокойнее Ли, опускаясь в свое кресло, стоящее возле большого стола из темного дерева. — Прости, — Джисон остался стоять. Его накрыл такой ужас, что в сердце будто снаряд разорвался. Оно затрепетало неровно и замерло. — Ты не смог? — это был скорее не вопрос, а констатация факта. Он знал? — Я... Я ранил его, но не убил, — прошептал Хан, теряя все остатки самообладания. Он часто задышал, впадая в истерику. — Подойди ко мне. Холод в интонации заставил Джисона тут же сделать несколько шагов в сторону стола. Это ощущалось как подавление,, что принуждало подчиниться. — Что... Что ты сделаешь со мной? — пролепетал парень, замирая у другого края стола. Так близко. Так безумно далеко. Казалось, что мир схлопнется, если сделать ещё хоть один шаг. — Подойди ко мне, Хан Джисон, — голос Минхо стал стальным, пробирающим до костей. Острые льдинки впивались в дрожащее тело, что нехотя приближалось к хищнику, сидящему во главе. Кожа на кресле заскрипела. Джисон вскрикнул и заскулил, когда чужие тонкие длинные пальцы схватили его за волосы и рванули вниз. Темные глаза смотрели не с теплом и пониманием. В них Хан видел пустоту и отвращение. Что творилось в голове Минхо? К кому он испытывал эту неприязнь? Отвращение. Острое, едкое, разъедающее изнутри. Но направлено оно было не вовне — а исключительно на самого себя. Ли ощущал с болезненной ясностью, насколько всё это неправильно. Каждая клетка его тела, закалённая годами расчёта, кричала об опасности. Но он тонул. Тонул в этом прекрасном лице, в этих глазах — ясных, как дневное небо, но сейчас затянутых дымкой желания. Тонул в сбитом, горячем дыхании Джисона, в ритме его быстро вздымающейся груди, который отзывался эхом в его собственной. Вселенная, казалось, ополчилась на него. Провал за провалом — от крупного срыва поставки до мелких досадных сбоев. И в этот хаос ворвался он — Джисон — своим присутствием, своей уязвимостью, своим… доверием? Искреннее желание забыться, раствориться в этом теле, что трепетало под его ладонями, было почти животным. Побегом от давления, от бесконечной ответственности. Но его сердце — чёрт бы его побрал — его холодное, расчётливое сердце предательски забилось, сорвалось с ритма, когда рука Джисона упёрлась в его грудь. Этот стук оглушал, заглушая голос разума, сбивая дыхание. Он чувствовал его — каждую нервную дрожь, каждый вздох, а чувствовать не должен был. Не имел права. Это была фундаментальная, роковая ошибка, которая могла стоить ему всего: власти, уважения, контроля. И всё же… Всё рухнуло в тот миг, когда бедра Джисона опустились на его собственные. Остатки контроля, логики, осторожности — всё это вспыхнуло и сгорело дотла в едином порыве всепоглощающего желания. Оно разорвало его изнутри и сопротивляться ему было бессмысленно. Эмоции — те самые, что он годами хоронил за непробиваемым барьером, — нахлынули лавиной. Они смыли всё на своём пути. Внутренняя стена, выстроенная из расчёта и дисциплины, рухнула с оглушительным грохотом, разлетаясь на тысячи острых осколков. Минхо не смог сопротивляться. Впервые за долгое время он доверился чувствам, зная что позже скорее всего пожалеет об этом. Но не сегодня. Не в этот момент. — Ты должен был слушать меня лучше, Хани, — прорычал на ухо Ли и дёрнул мальчишку ближе к себе. Он вдохнул запах в районе шеи, и мурашки побежали по телу, покрывая всю спину. Холодный пот кричал о неправильности происходящего, но Минхо было плевать. Он так долго сдерживал всё, скрывал. Падал, но никогда не кричал от боли. Погружался во мглу, но не испытывал страха. Предавался похоти, но не знал любви. Опускался так глубоко, что не мог выплыть, но никогда не думал об отчаянии. А может... Оно оказалось так близко, что он просто не заметил, как отчаяние прошло сквозь? Ведь если долго вглядываться в бездну, бездна тоже будет вглядываться в тебя. — Ты должен был сделать это ради меня, Хани, — прохрипел Минхо, прижимая к себе Джисона, сжимая до хруста — так ему показалось. Сжимая так, что кислород в крови мальчишки вдруг упал до критического уровня. — Я… Я должен был… Прости. Ради тебя… Прости, — шептал как в бреду Хан, судорожно хватаясь пальцами за плечи Ли. — Прости меня. — Я готов простить тебе что угодно, Хани, — протянул Минхо, поднимаясь с кресла вместе с парнем на руках. Он аккуратно опустил Джисона на разбросанные бумаги и тут же вцепился в края его кофты, быстро стягивая её. Пальцы впились в нежную кожу на талии, сжимая до синяков, требовательно притягивая к себе. Минхо сошел с ума рядом с ним. Он не понимал, что творилось внутри него. Он не мог вместить столько эмоций в замёрзшем сердце, а они неумолимо продолжали множиться, не давая пощады. Минхо понимал, что теряет контроль и должен остановиться, но не мог так просто отказаться от Хана. Джисон выдохнул стон — глубокий, отчаянный, вырванный из самого нутра, когда губы Минхо коснулись его ключиц. Это был не поцелуй, а скорее захват: властное, почти болезненное прикосновение, за которым последовал горячий след языка, скользящего по пульсирующим артериям на шее. Ладони Минхо, шершавые от жизни, которую он вёл, сползли к самому низу живота. Ещё чуть-чуть и он нарушит эту невидимую границу. — Я хочу слышать каждый твой вздох, Хани, — бархатный голос коснулся ушей так нежно, что парень задрожал от целого коктейля ощущений. — Я хочу, чтобы каждый свой день ты проживал для меня, чтобы каждое действие было для меня. Хочу, чтобы ты думал только обо мне, представлял только меня. Даже когда по ночам ты стонешь в ванной. Даже тогда хочу, чтобы ты думал обо мне. Джисон необратимо стал для Минхо всем, чего ему так не хватало. Он безумно хотел, чтобы и он сам стал для Хана бесконечностью. — Я… Ты и так постоянно заполняешь мои мысли, — протяжно застонал парень, когда рука Ли слишком сильно надавила в области паха. — И поэтому боюсь. Боюсь сделать что-то не так. Боюсь разочаровать тебя. — Ты меня не разочаруешь. Я знаю о тебе всё. Пора бы тебе понять это и забыть о прошлом, включая старого друга. Он ничтожество. Хан поднял руку, и его дрожащие пальцы коснулись щеки Минхо, будто проверяя реально ли всё происходящее. — Когда-нибудь эта боль закончится? — тихо спросил Джисон, проводя пальцами по коже лица. Минхо прикрыл глаза на мгновение, чувствуя прикосновение, и медленно прижался лбом ко лбу Джисона. Их дыхание смешалось в одно — горячее, неровное. — Почему-то мне кажется, что всё только начинается, — так же тихо ответил он. Где-то в глубине души он ещё надеялся, что будущее сжалится над ними, что ошибку можно будет похоронить в бумагах и деньгах, что хаос удастся обуздать. Но Вселенная, холодная и равнодушная, никогда не давала Ли Минхо долгих передышек. За тишиной всегда следовала буря.