Твои следы на холодном снегу

Неделя монотонной, изматывающей слежки сжалась в бесконечный, серый клубок. Парни ночевали в машине по очереди, питались полуфабрикатами, запивая холодным кофейным напитком, а их мир сузился до линз биноклей и статичного изображения на экране ноутбука. Они меняли машины и места парковки каждые несколько часов, не приближались к клубу вплотную, предпочитая вести наблюдение с дальних точек, используя длиннофокусные камеры и направленные микрофоны. Парни фиксировали всё: номера машин, приезжавших к клубу в нерабочее время, лица выносивших мусор (который потом тайно проверяли), режим работы охраны, составили карту всех камер наружного наблюдения вокруг «Bunny's Grin» и нашли слепые зоны. Хёнджин дни и ночи напролёт сидел над картами, выстраивая возможные маршруты поставок, анализируя финансовые потоки через подставные фирмы, которые хоть как-то были связаны с владельцами клуба. Это была изматывающая, рутинная работа. Не было погонь, перестрелок, громких задержаний, только бесконечные часы ожидания, сотни гигабайт отснятого материала, горы распечаток и растущее, как снежный ком, понимание того, с какой огромной и могущественной структурой они столкнулись. Однажды поздним вечером, когда холодный дождь заливал улицы, превращая их наблюдение в мучительное испытание, Сынмин вдруг тихо рассмеялся сухо и безрадостно. Хёнджин оторвался от рации, подняв бровь. Они сидели в фургоне, припаркованном в служебном переулке в двух кварталах от цели. Запах влажной одежды и старой пиццы висел в воздухе. — Что? — спросил Хёнджин, его голос был хриплым от усталости. Сынмин указал пальцем на затемнённый экран ноутбука, где в инфракрасном режиме застыла фигура управляющего у чёрного служебного входа. Рядом с ним стоял человек в дорогом плаще, чьё лицо они видели вчера в сводке новостей на канале, лоббирующем интересы крупного строительного холдинга. — Видишь его? Он не из мафии. Он из городского совета по архитектуре. Смотри, как они жмут руки, как партнёры. Хёнджин молча смотрел на экран, на котором двоились и плыли в зелёных тонах силуэты. Они обменялись конвертом между рукавами и едва уловимо кивнули. Джин вспомнил внезапно закрытые дела, пропавшие из архива улики, своих внезапно повысившихся и ставших неприступными начальников. Сынмин вытер ладонью запотевшее стекло, за которым был виден лишь смутный ореол неоновой вывески «Bunny's Grin». Его голос упал до шёпота, но каждое слово било, как молоток. — Это не просто мафия. Это тень власти, которая стала сильнее того, кто её отбрасывает. Он повернулся к напарнику. В тусклом свете приборной панели его лицо выглядело высеченным из пепла — усталым, но с горящими впадинами глаз. — Мы боремся не с людьми, Джинни. Мы боремся с системой, частью которой сами являемся. Они не правят из подвала. Они сидят в кабинетах с гербом на двери. А эти… — он ткнул пальцем в экран, — всего лишь смазочный материал. Шестерёнки. И мы пытаемся остановить механизм, выдернув одну шестерёнку, пока весь аппарат давит на нас сверху. Хёнджин медленно кивнул. Он всегда это чувствовал — холодную, безликую стену, которая вырастала каждый раз, когда они приближались к истине. Но сейчас это оформилось в чёткую, невыносимую картину. Их упорство, их слежка, их попытки играть по правилам — всё это было частью спектакля, который система допускала, чтобы затем показать своё всесилие. — Что же мы тогда делаем здесь? — тихо спросил Хёнджин, глядя на свои руки, сжимавшие рацию. — Если мы часть этого? Сынмин долго смотрел в темноту за стеклом, на тусклый, насмешливый свет малиновой неоновой улыбки вдали. — Мы становимся ржавчиной, — наконец сказал он, и в его голосе прозвучала ледяная, несгибаемая решимость. — Маленькой, ничтожной точкой коррозии. Мы не можем сломать механизм. Но мы можем подпортить его — вывести из строя шестерёнки. Заставить их нервничать, ошибаться, тратить ресурсы на нашу поимку. Мы вцепляемся зубами в эту благополучную, гнилую систему и не разжимаем челюстей. Даже если это последнее, что мы можем сделать. Сынмин взял термос с холодным кофе, сделал глоток и снова прильнул к окуляру бинокля. Хёнджин молча последовал его примеру. Дождь барабанил по крыше фургона, смывая следы.

***

За последнюю неделю у Хёнджина была лишь одна отдушина — редкие визиты в кофейню под закрытие. Он не признавался себе, что специально подстраивался под её график, но каждый раз, когда заканчивался его бесконечный день, ноги сами несли его к знакомой вывеске. Он часто провожал Феликса до дома, и эти короткие прогулки по опустевшим вечерним улицам стали для него тихой гаванью. Феликс же старался вжиться в эту новую, спокойную жизнь. Он начал заучивать её ритуалы, как актёр — свою роль. Вечер с чашкой сладкого кофе, например, стал для него нормальным, почти обязательным, хотя буквально месяц назад Феликс на дух не переносил приторность. Теперь сладкое означало для него спокойствие и безопасность. Он повторял эти жесты, надеясь, что внешнее спокойствие рано или поздно просочится внутрь. Один из таких вечеров начался так же как и остальные. Напарник, которого любезно подыскали, чтобы Феликсу не было так одиноко и тяжело работать в час-пик, снова отпросился пораньше. Они никогда не обсуждали причину его срочного ухода, но, судя по счастливой улыбке, он спешил домой или, может, к любимому человеку. — Отлично поработали сегодня, Феликс! Увидимся завтра! — крикнул напарник, уже в пальто, направляясь к выходу. — Закроешь, да? — Конечно. Счастливого пути! — Ликс ответил своей ослепительной, отработанной до автоматизма улыбкой. Дверь с мелодичным звоном захлопнулась. Кофейня погрузилась в благодатную тишину, нарушаемую лишь тихим джазовым мотивом из колонок. Парни договорились включать случайные плейлисты, чтобы однообразие не въедалось в стены, не становилось частью рутины. Феликсу нравился этот момент — переходное состояние между днём и ночью, когда пространство принадлежало только ему. Он готовил себе чашку чего-то невообразимо сладкого — сегодня это был медово-имбирный раф с обилием сливок. Взял пару оставшихся макаронс и устроился у огромного окна. За стеклом осенний город медленно гасил огни. В воздухе висело ожидание — обещание первого снега, которое передавалось, казалось, самими молекулами воздуха. Феликс обожал это явление. Вода, пройдя через холод и хаос атмосферы, превращалась в идеальные, ажурные кристаллы. В этом была какая-то магия преображения. Он смотрел на отражение своих глаз в тёмном стекле и задавался вопросом: может ли нечто столь же хрупкое и прекрасное родиться из прошлого, полного теней? Можно ли отмыть душу до состояния первого снега — сделать её чистой, тихой, новой? Когда в дверь, уже запертую, постучали знакомым ритмом, он не удивился. Впустив Хёнджина, Феликс вернулся к стойке, начиная готовить средний американо — Хёнджин всегда просил именно его. Перекинувшись парой приветственных фраз и устроившись у окна, Джин слушал, как Феликс размышлял вслух о первом снеге. — Он же всегда такой особенный, первый снег, правда? — голос Феликса звучал задумчиво и мягко, а в его глазах, пойманных отражением неоновой вывески, светилось детское, нетерпеливое ожидание. — Всё становится таким чистым и тихим. Как будто мир замирает, чтобы сделать вдох. Хёнджин невольно хмыкнул, принимая от Феликса стаканчик с напитком. — Особенный, да, — пробормотал он, — уже порядком поднадоел. Каждый раз встречаю его в служебной машине с Сынмином, мёрзнем, едим холодную лапшу из стаканчиков и пялимся в бинокль на какой-нибудь гнилой подъезд. Самая что ни на есть романтика. Феликс рассмеялся, но затем его лицо стало серьёзным и нежным. — Может, в этом году встретить его иначе? — предложил он осторожно, почти шёпотом. — Не в машине. А где-нибудь… просто так. Например, в парке. И… вместе. Хёнджин оторвал взгляд от кружки и посмотрел на парня. И на мгновение тяжёлая усталость, въевшаяся в кости за неделю слежки, отступила, смытая тёплой, тихой волной радости. Он кивнул, и в уголке его губ дрогнуло нечто, больше похожее на настоящую улыбку, чем на усмешку. — Давай. Договорились. Через полчаса, когда кофейня была закрыта, а сладкий кофе допит, они вышли на прохладную улицу. Дорога до дома Феликса была недолгой, но сегодня они шли медленнее обычного. — Значит, парк, — начал Хёнджин, засунув руки в карманы куртки. — А что там делать? Замерзать и смотреть под ноги? — Можно взять термос, — оживился Феликс. — Но не с кофе, а с чем-то согревающим. Глинтвейном, например. И… просто молчать. Или говорить о чём-то, не связанном со всем этим. — Он сделал неопределённый жест рукой, будто очерчивая вокруг себя невидимые стены работы, долга, опасности. — О чём же? — спросил Хёнджин, и в его голосе прозвучал неподдельный интерес, а не просто вежливость. — Не знаю. О книгах, которых я никогда не читал. О музыке, которую ты, наверное, не слушаешь. О детских мечтах, — Феликс сказал это так легко, как будто просил передать соль, но его взгляд скользнул в сторону, выдавая лёгкую уязвимость. Хёнджин на секунду задумался. Его детство не было темой для лёгких разговоров. — В детстве я хотел быть лесничим, — неожиданно для себя сказал он. — Представлял, как живу в домике в лесу, где тихо, и только я и деревья. Глупо, да? — Нет, — немедленно и твёрдо ответил Феликс. — Это красиво. Тишина — это роскошь. Они дошли до знакомого подъезда. Феликс полез в карман за ключами, но не спешил открывать дверь. — А ты? — тихо спросил Хёнджин. — О чём ты мечтал? Феликс замер, глядя на фонарь, вокруг которого кружила мошкара. Его лицо озарила грустная улыбка. — Чтобы мама была счастлива, — честно ответил он. — Это была единственная мечта. Она сбылась, хоть и не совсем так, как я представлял. А потом я хотел просто выжить. А теперь… теперь я могу позволить себе мечтать о первом снеге в парке. С термосом. Они стояли в молчании, и это молчание не было неловким. В нём был вес обещания, данного ими несколько минут назад, и странное, новое чувство понимания, что у каждого за плечами — свой мир, своя борьба, но в этой точке, здесь и сейчас, они могли позволить себе просто ждать снега. — Значит, глинтвейн, — окончательно проговорил Хёнджин. — Ты возьмёшь? А с меня тогда… печенье какое-нибудь… — Договорились, — хихикнул Феликс, и на этот раз улыбка была не натянутой, а настоящей, тёплой и чуть смущённой. Он наконец открыл дверь, но, переступив порог, обернулся. — Спокойной ночи, Хёнджин. — Тебе тоже, Феликс. Когда дверь закрылась, Хёнджин ещё минуту простоял на месте, ощущая странное тепло в груди, которого не могла дать даже самая горячая кружка кофе. Это было не просто согласие на встречу. Это было начало чего-то нового, хрупкого, как первый снег, но от этого не менее реального.

***

На следующее утро серый служебный седан снова замер напротив «Bunny's Grin», но на этот раз его присутствие было громким и официальным. Хёнджин и Сынмин вышли из машины с каменными лицами, их позы говорили сами за себя. За ними следовала группа оперативников в бронежилетах. Воздух был напряжённым и холодным, резко контрастируя с тёплой ночной атмосферой прошлого вечера. Сынмин, не глядя на вышибал, чьи каменные лица исказило лёгкое удивление, подошёл к двери и громко постучал костяшками пальцев. — Полиция! Открывайте по ордеру на обыск! — его голос прозвучал чётко и властно, разносясь по пустынной в это время суток улице. Дверь открылась, и перед ними предстал не вышибала, а ухоженный мужчина в идеально сидящем костюме, с лицом бухгалтера и холодными глазами убийцы. Это был управляющий. — Конечно, детективы, — произнёс он с вежливой, ледяной улыбкой, отступая и пропуская их внутрь. — Мы всегда рады сотрудничать с правоохранительными органами. Внутри клуб был неузнаваем. Без ослепительных огней, громкой музыки и толпящихся людей он казался мёртвым и унылым. Мраморный пол был до блеска натёрт, бар сиял чистотой, а в воздухе витал лишь запах хлорки и дорогого парфюма, пытавшегося заглушить все следы прошлой ночи. Обыск был тщательным, почти дотошным. Оперативники прочёсывали каждый уголок, но Сынмин, наблюдая за происходящим, с каждой минутой чувствовал, как по спине ползёт холодная гадюка разочарования. Всё было слишком чисто. Слишком стерильно. Ни намёка на наркотики, ни скрытых помещений, ни случайно обронённых кейсов с деньгами. Даже компьютеры на ресепшене оказались новыми, с чистыми, только что установленными системами. Управляющий следовал за ними по пятам, его лицо выражало лишь лёгкую снисходительную озабоченность. — Как видите, мы ведём абсолютно легальный бизнес, — заметил он, когда группа спустилась в подвал, оказавшийся обычным складом с запасом алкоголя и моющих средств. — Наверное, кто-то решил подшутить над вами, дав ложный сигнал. Хёнджин, молчавший до этого, остановился посреди зала и медленно провёл рукой по бархатной обивке стены. Его пальцы нащупали едва заметную неровность, крошечный зазор. Он посмотрел на управляющего и поймал его взгляд. В тех холодных глазах на долю секунды мелькнуло нечто — не страх, а скорее предупреждение. «Мы знаем, что ты знаешь. И тебе не доказать». — Всё чисто, сонбэ, — доложил один из оперативников, подходя к Сынмину. Сынмин с силой выдохнул, сжав кулаки. Он почувствовал знакомый горький вкус поражения на языке. — Ладно. Сворачиваемся, — сквозь зубы бросил он. — Извините за беспокойство. — Ничего страшного, — управляющий снова вежливо улыбнулся. — Всегда к вашим услугам. Дойдя до машины, Сынмин с силой швырнул папку с ордером на заднее сиденье. — Чёрт! Они знали! Знали, что мы придём! — прошипел он, запуская руку в волосы. — Всё вычистили, как крысы. Кто-то предупредил. Кто-то сверху. Хёнджин молча сел в машину, его лицо было мрачным. Он смотрел на малиновую вывеску, которая теперь казалась ему не просто зловещей, а насмешливой. Усмешка кролика стала ещё шире. — Они не просто знали, — тихо сказал Хёнджин. — Они нам это продемонстрировали. Показали, что их нельзя взять лобовой атакой. У них везде глаза и уши. Даже в участке. Сынмин резко завёл двигатель и выехал на улицу. — Значит, игра меняется. Если мы не можем взять их ордером, возьмём измором. Продолжим слежку. Будем собирать информацию по крупицам. Рано или поздно они ошибутся. «Bunny's Grin» был не просто клубом. Это был фасад, красивая облицовка системы, которая пронизывала город, как ядовитый плющ. И два детектива, затерянные в море безразличия и коррупции, пытались выкопать всё с корнем. Они знали, что одно неверное движение, и их самих сотрут в порошок. Но они продолжали следить, потому что другого выхода у них не было. В расследовании наступил период застоя, однако они ещё не представляли, какие последствия принесёт с собой их обычный на вид обыск.

***

Босс не кричал. Он говорил ровно, отчего каждое слово впивалось в сознание Минхо, словно ледяная игла. Тишина в кабинете после звонка об облаве в клубе была гулкой, как после взрыва. Воздух казался спертым, пропитанным холодным привкусом угрозы. Лицо Минхо в полумраке кабинета оставалось непроницаемой маской, но под столом, в тени, его пальцы судорожно сжались в кулак, ногти впились в ладонь до острой, отрезвляющей боли. Система дала сбой. И теперь нужно было всего лишь понять причину и ликвидировать ошибку. Всего лишь. Первым делом — сбор информации, своеобразный анамнез. Минхо взял личный телефон и начал звонить. Номер моментально ответил. Иногда Минхо казалось, что Чанбин знал всё наперёд, ибо везде имел свои глаза и уши — не зря он считался лучшим хакером в мафии. Он мог найти то, чего, по ощущениям, мир ещё не видел. Мог залезть туда, где защита казалась неприступной. Но при этом его никто никогда не замечал, ибо он работал предельно аккуратно и тихо. Чанбин буквально был кладом глубоко в недрах мафии, и этот сундучок с информацией не открывался полностью ещё ни разу. — Мне нужны все записи с периметра за две прошлые недели с 20:00. Каждый ракурс. Пришли на защищённый ноут. И приезжай, пожалуйста, — голос Минхо был низким, ровным, но в нём вибрировала не терпящая промедления тяжесть. Положив трубку, Ли откинулся в кресле. Пока шла загрузка данных, мысли метались, пытаясь нащупать опору в обрушившемся хаосе. Босс уже знал. Это означало, что времени на раскачку нет. Визит полиции не был случайной проверкой — он был прицельным. Кто-то навёл. И самый очевидный ответ, который увидит Совет, лежал на поверхности: тот, чье появление предшествовало визиту. Тот, кто мог привести хвост. Скрежет мысли был почти слышен. На экране ноутбука наконец появилась папка с видеоархивом. Минхо выпрямился, сосредоточившись. Он запустил запись с самой дальней камеры, захватывавшей подход к главному входу. Ушёл почти час на то, чтобы увидеть закономерность: каждый день в течение недели буквально на пару часов в ближайших подворотнях клуба парковались разные машины и просто стояли — из них никогда не выходили люди. Дни, слипшиеся в серую массу, обратились вспять, пока на временной шкале не высветилась та самая, роковая дата. Тот вечер, когда Хан пришёл после задания в клуб. Он был словно потерянный котёнок, ищущий поддержку хоть в ком-то. Желательно, Минхо. Джисон шёл по тротуару неровно, почти пошатываясь и сгорбившись. Голова низко опущена, руки засунуты в карманы куртки. Даже сквозь пиксели записи было видно, как плечи Джисона мелко, беспрестанно тряслись. Точнее сказать, дрожал он всем телом, и причиной был явно не ветер. Хан шёл, словно сквозь ураган, которого не видел никто, кроме него, ведь этот ураган был внутри. Сердце Минхо пропустило удар. Он давно не видел Хана таким… разбитым. Таким раненым. Вид парня пронзил ледяную броню острее любого ножа. Это было не просто последствие задания. Это было падение в самую бездну. Хан, не глядя по сторонам, почти упершись лбом в дверь, зашел через главный вход. Минхо переключил камеру. Плюс одна минута пять секунд, и из ближайшей подворотни, тенистой и неосвещенной, выкатилась серая, невзрачная иномарка. Она припарковалась в полутени, в идеальной позиции для наблюдения. Невидимая для входящих гостей, но видимая для камеры, которую, как Минхо знал, мало кто проверяет так тщательно. Машина не двигалась. Минхо ускорил воспроизведение, его взгляд был прикован к серому прямоугольнику на экране. Двадцать минут пустого ожидания. И затем — движение. Из машины вышли двое. Высокий, с осанкой хищника, и его напарник, что сегодня с ордером стучал в дверь. Хёнджин и Сынмин. Теперь он точно знал их в лицо. Минхо почувствовал, как по спине пробежал холодный пот, и на этот раз сердце не просто замерло на секунду, оно почти остановилось, не давая владельцу вдохнуть спокойно. Он переключился на камеру в холле. Вот Хёнджин заходит внутрь, не спеша, как гость. Нет, не как гость. Как эксперт, оценивающий обстановку. Он поговорил с девушками, зашедшими вместе с ним у бара. Потом одна из них повела его на второй этаж в сторону служебных помещений и, что самое ужасное, в сторону его, Минхо, кабинета. Минхо лихорадочно пролистывал записи с других углов. Камера в коридоре: Хёнджин проходит мимо охраны. Охранники смотрят на него, но… не останавливают. Просто пропускают. Пропускают! Их лица безучастны. Они приняли его за своего? Или за важного гостя? Или в их глазах просто не было тревоги, потому что он проходил вместе с девушкой с пропуском и вёл себя так, будто имеет право быть где угодно? Тот подошел к самому концу коридора. Замер, осмотрел дверь его кабинета, потом обернулся и неторопливо пошел назад, изучая стены, потолок, расстановку камер, как будто проводил не разведку, а инвентаризацию. Впервые за долгие годы, с тех пор как Минхо похоронил в себе способность бояться, он почувствовал ледяную, тошнотворную волну страха. Не за себя. Страх — это слабость, а слабость ведет к поражению. Тем не менее это был ужас перед масштабом угрозы. Они не просто пришли с ордером. Они провели разведку. Они видели Хана. Они видели слабое место в обороне. Они были в шаге от того, чтобы увидеть всё. Через пару минут разум Минхо, уже оправившись от первого удара, начал работать с бешеной скоростью, анализируя, раскладывая по полочкам. Копы уже видели Хана. Его лицо могло мелькнуть на записях у входа или в холле. Маловероятно, но возможно. Благо, он был без капюшона лишь пару секунд, и камеры здесь не кристальной четкости. Но полиция далеко не главная угроза сейчас. Копы играют по правилам, и на их соблюдение нужно время. В крайнем случае законы можно и обойти, замести следы. Главная угроза — мафия, Совет, Босс. Для них виновный уже есть — это тот, кто привёл чужаков в клуб, то есть Джисон. Он явно был первопричиной, и это пугало Минхо больше, чем сам обыск. «Его нужно будет отдать. Наказать. Ликвидировать.» Мысль об этом ударила с такой силой, что Минхо физически почувствовал спазм в районе солнечного сплетения. Нет. Этого не будет. Не может быть. Он отодвинул ноутбук, встал и подошел к окну, за которым мерцал неон «Bunny's Grin». Его отражение в темном стекле было призрачным, почти невидимым. Внутри же кипела работа. Варианты. Вариант первый: свалить все на случайность, на ошибку охраны. Но это было слишком слабо — копы в целом не могли просто так узнать о клубе. Босс не купится. Вариант два: найти другого «виноватого». Подставить кого-то из низов. Но полиция уже видела Хана в коридорах. Им нужен будет именно тот, за кем шли, и правда может всплыть в самый неподходящий момент. Разве что есть такой человек, за которым полиция не пойдёт. Вариант три: спрятать Джисона. Полностью. Не просто стереть с записей — выдернуть из реальности. Сделать призраком. Отправить туда, где его не достанут ни копы, ни свои. Но это требует времени, которого нет, и ресурсов, которые сейчас под контролем. Вариант четыре: создать другую правду. Более убедительную, чем та, что лежит на поверхности. Показать, что копы пришли по другому следу. Что их интересовал не Джисон, а… что? Конкуренты? Утечка информации изнутри? Нужно создать альтернативную версию, подкрепить её «уликами», подбросить Совету и полиции одновременно. Отвести подозрения в другую сторону. Бинго! Пазл наконец сложился. Минхо повернулся от окна. Его лицо снова стало спокойным. Страх схоронился глубоко внутри. Ли снова сел за стол, ручка замерла над излюбленным блокнотом, где хранилось всё самое ценное. Минхо начал писать план: что нужно стереть, какие доказательства создать, кого можно использовать в качестве «отвлекающего маневра», какие рычаги нажать в полиции, чтобы их расследование пошло по нужному руслу. Он боролся не просто с полицией и мафией. Он боролся с последствиями, которые на данный момент могли поглотить единственный лучик света в его ледяном мире. И проиграть он не мог. Цена была слишком высокой. В тишине кабинета был слышен только мерный гул ноутбука и отдаленный, приглушенный шум города. Минхо записал последний пункт плана, когда в дверь постучали — три коротких, четких удара, словно азбукой Морзе. Так стучал только один человек. — Входи. Дверь открылась беззвучно. Чанбин вошел, его фигура в черном худи почти слилась с полумраком коридора. Он закрыл дверь, и тишина снова сомкнулась, но теперь она была другой — напряженной, заряженной. Чанбин не спрашивал, зачем его позвали. Он просто опустил рюкзак с оборудованием на пол и посмотрел на Минхо, его глаза за очками с толстой оправой были спокойны, как два объектива. — Я нашёл человека, который привёл копов, — уклончиво начал Минхо. — На этой записи его особенно чётко видно, можешь посмотреть, — Минхо развернул ноутбук, чтобы Чанбин мог видеть экран. Бин сначала не мог понять, почему глаза Минхо, которые всегда сквозили безразличием, бегали из стороны в сторону, а пальцы изредка подрагивали. Но когда он увидел кадры на ноутбуке, всё стало предельно ясно, и он еле сдержался, чтобы не присвистнуть. — Это Джисон? — поднимая взгляд, чуть ли не шёпотом произнёс Чанбин. Минхо лишь нервно кивнул. — Мне нужно, чтобы он исчез со всех этих записей камер по периметру и внутри. С 20:00 до полуночи. Не только с наших — убери всё, до чего сможешь добраться. И удали старое видео на всех серверах мафии. Чанбин кивнул и занял место за столом. Его пальцы уже порхали над клавиатурой, подключаясь к защищенным серверам. Он не спрашивал больше ничего, потому что и так знал, что Джисон дорог Минхо. Его работа была в цифрах и пикселях, в следах и их отсутствии. Минхо наблюдал, как на экранах замелькали окна с кодом, интерфейсы камер наблюдения, строки логов. Чанбин работал молча, его дыхание было едва слышным. Он не просто удалял записи — он перезаписывал временные метки, подгонял петли на статичных участках, создавая идеальную иллюзию непрерывного, ничем не примечательного потока времени. Там, где проходил Хан, теперь были случайные прохожие, пустой тротуар, мелькание фар. Прошло около тридцати минут. Чанбин нажал последнюю комбинацию клавиш и откинулся на спинку стула. — Готово. На ваших серверах его нет. Сторонние камеры… — он повернул голову к Минхо, — Там были фрагменты. Теперь их нет. Следы удалены каскадно. Восстановить будет невозможно даже при самом глубоком анализе. Минхо медленно выдохнул. Один блок задач был закрыт, но встал следующий, более сложный. Джисон исчез лишь из цифрового поля, а теперь нужно было подчистить следы и в реальности. Минхо смотрел на бесстрастный профиль Чанбина. Этот человек видел не только код. Он видел закономерности, связи. Иногда Ли казалось, что Чанбин понимает суть процессов лучше всех, потому что смотрит на мир как на гигантский код с кучей багов. — Спасибо, — тихо сказал Минхо. Затем помолчал, выбирая слова. — Теперь вопрос для тебя, как системного аналитика. Чанбин повернулся к нему, взгляд стал сосредоточенным. — Они видели его. Детективы. Вживую. Их отчеты, их память — это не стереть. Они пришли по его следу. Помимо этого Совет тоже ищет виноватого внутри мафии. Того, кто привел хвост. — Минхо сделал паузу, его голос стал еще тише, но от этого каждое слово обретало свинцовую тяжесть. — Насколько это серьёзно? Чанбин снял очки, медленно протер линзы краем худи. Без них его лицо казалось моложе, но глаза — еще более пронзительными, лишенными привычного цифрового барьера. — Думаю, эту ситуацию нельзя решить без жертв, — Чанбин говорил медленно, подбирая слова. — Это трещина в самом фундаменте. Ты — стена, а Джисон стоит рядом и отбрасывает тень. И эта тень его неудачи никуда не исчезнет, пока он не отдалится от тебя. Чанбин помолчал, давая Минхо уловить всю серьёзность ситуации. — Так вот, в реальности Хана невозможно сделать невидимым так же, как на записях. Ты сам знаешь, что он обязан выполнять задания, иначе его ликвидируют за неактивность, поэтому просто спрятать его не получится. Но вот тень, которую он отбрасывает на тебя, убрать можно, просто изолировав уязвимость — самого Джисона. — Чанбин снова надел очки и произнес следующую фразу с ледяной, безжалостной твердостью: — если вы разбежитесь, у вас появится шанс. Останетесь вместе — конец. Слова повисли в воздухе, неопровержимые, как приговор. В них не было эмоций, только логика. Железная логика выживания в системе, частью которой они все были. Минхо закрыл глаза. Внутри него всё сжалось в тугой, болезненный узел. Чанбин лишь озвучил тот самый страшный вариант, который уже шевелился на задворках его сознания. Вариант, от которого всё его существо содрогалось и отшатывалось. Разбежаться. Прекратить быть… чем? Напарниками? Опорой? Единственным светом в этом аду? Ли открыл глаза. В его взгляде не было ни паники, ни страха. — Понял, — сказал Минхо, и его голос снова был ровным, — Спасибо за работу, Чанбин. И за… совет. Это всё. Чанбин кивнул, собрал свое оборудование и так же беззвучно, как и вошел, покинул кабинет. Минхо остался один. Он смотрел на отражение неона в темном окне, на эту насмешливую улыбку кролика. План в блокноте был готов, но теперь к нему прибавился еще один пункт. Самый тяжелый и болезненный. Он взял свой личный, незарегистрированный в мафии телефон. Пальцы на мгновение замерли над клавиатурой. Потом он набрал короткое сообщение и отправил его на единственный сохраненный номер. «Нам нужно поговорить. Жду дома.» Минхо положил телефон и снова сжал кулаки, пока костяшки не побелели. Шанс. Всего лишь шанс. Но другого выхода не было. Ради этого шанса ему предстояло совершить самое трудное предательство — предать своё, а главное сердце Джисона, чтобы спасти жизни обоих. История безжалостно повторялась, и Минхо понял, что расставание в 15 лет было лишь подготовкой к чему-то более страшному. И этот момент настал.

***

Всё суета сует и возня

Бог покинул человечество

только из-за меня

Я виновен в смерти Христа

и виноват за этот ад

За Хиросиму и за 09.11 виноват

Я виновен, как повело,

за текстуру и светотень

Виновен за Вавилон,

виновен за Тяньаньмэнь

Я виновен за пивной путч,

виновен за Карфаген

Виновен за всё на свете,

но только вот перед кем?

«Моя великая вина» – Pyrokinesis

Квартира погрузилась во мрак. Плотный, давящий, сводящий с ума. Его толстые гнилые руки душили, хватая за горло, заставляли судорожно вдыхать, не в силах наполнить лёгкие полностью. Минхо ощущал себя предателем, преступником, худшим человеком во Вселенной. Он понимал, что спасает, но в то же время и губит. Он знал, что его слова разрушат Джисона, вырвут и раскрошат его сердце. Но Ли даже представить себе не мог, как больно будет ему самому. Хан вошёл на кухню тихо, словно крадущаяся кошка. Одинокая свеча у окна давала возможность увидеть хоть что-то. Парень неловко отвёл взгляд, словно ему было тяжело смотреть на Минхо, словно события недельной давности всё ещё не улеглись в юном мятежном сердце. Однако для самого Ли прошла целая вечность. Вечность после их объятий, после долгих взглядов, после его слов. Всё изменилось. Яркие краски вновь стали серыми, надежда сменилась отчаянием, а свет резко выключили, оставляя Минхо одиноко блуждать в бесконечной темноте, где глохли любые звуки. Даже если бы он закричал и заплакал навзрыд, всё равно никто бы не услышал, не помог. Так надо. Так и должно было быть. Им не стоило заводить даже дружеские отношения, потому что их ужасно больно разрывать. В их нестабильном мире разве возможен сценарий «долго и счастливо»? Зачем тогда начинать? Минхо корил себя за всё сделанное и несделанное. Ему казалось, что именно он виноват во всех войнах, катастрофах и эпидемиях. Именно из-за него человечество несёт тяжкий груз, именно он главный злодей. Эта вина давила на все внутренности, доводила почти до нервного срыва. — П-привет, — робко начал Хан, пряча руки за столом. — Чего в темноте сидишь? Включить свет? Он уже никогда не включится. Лампочка перегорела, провода сожгли, электричество кончилось. Теперь темнота — его верный спутник. Его постоянный гость. — Не надо, — отрезал Ли голосом настолько холодным, что Джисон в ответ чуть дёрнулся, словно от удара. — Я хотел поговорить с тобой. Ждал твоего прихода. Где шлялся так долго? — Шлялся? — непонимающе переспросил Хан, теряясь от тона и выражения лица. Ещё недавно всё было замечательно. Минхо же принял, что парень провалился. Принял, что не справился с заданием. Что же случилось теперь? — Я... — Джисон помедлил, теребя край кофты. Ему стало неуютно. Пульс участился. Он чувствовал себя так, словно его в чём-то подозревают. — Я был на задании. Ты что, забыл? — Я помню, — усмехнулся Ли, постукивая по столу пальцами. В груди всё клокотало от жалости, от собственного бессилия над происходящим. — А ещё я помню, что прошлое задание ты провалил. — Но мы же... Мы же всё обсудили. — пролепетал Хан, глядя на парня напротив словно загнанный зверёк. Это точно его Минхо? — Обсудили? Как? — Слегка безумная улыбка расплылась на красивом лице. — Сложно обсуждать что-то с маленьким ребёнком, который не в силах затолкать чувства себе в задницу и сделать всё как надо. Джисон смотрел так потрясённо и шокировано, что грудь Минхо тут же сдавило от боли. — Но я... — Ты! Да, ты! Тебе пора бы повзрослеть и уяснить, что в нашем мире нельзя ошибаться! Любой промах может быть последним! Бил наотмашь, не думая о последствиях. Какая разница, если он всё равно разрушит всё до основания? — Но ты говорил... Ты говорил, что готов... — мальчишка тяжело задышал. Он делал отчаянные вдохи, но не мог надышаться, не мог наполнить кровь кислородом. Его концентрация в воздухе для Джисона стремительно снижалась. Что будет, когда она окажется на нуле? — Я хотел тебя! Хотел взять прямо на том столе, хотел сделать всё то, о чём не говорят в приличном обществе, и поэтому говорил всю ту тупую хрень. Твои гребанные щенячьи глаза меня так заводят, — голос Минхо взвился и ударил Джисона с такой силой, что тот отшатнулся к стене и замер изваянием. — Что..? — прошептал он, ощущая, как всё внутри дрожит от страха. — Я знаю, что виноват, но я... Я исправлюсь, Минхо. Я научусь контролировать себя. У тебя были проблемы из-за меня? — Нет. Проблемы будут у тебя, — тяжело вздохнул Ли, прикрывая глаза. Его сердце сейчас было готово разорваться и ошметками повиснуть на органах. Ему было так плохо, что по телу бежали мурашки от накатывающей истерики, но Минхо держался. Из последних сил. Он должен, просто обязан отдалиться от Хана, чтобы дать ему хоть маленький шанс на спасение. У всех, кто оказался в подобной ситуации, эти шансы почти равны нулю, но с нулём Джисона Ли никак не мог смириться. Он готов был сделать что угодно, лишь бы этот мальчишка получил реальный шанс просто жить. Даже если для этого необходимо разорвать их связь, даже если надо убить в себе всё светлое, что ещё осталось. — Хани... — на выдохе произнёс Минхо, цепляясь пальцами за край стола. — Прошу тебя, уходи. Собери вещи и уезжай. В другое место, подальше отсюда. Тебе пора начать собственную жизнь. Я договорюсь о твоём переводе. — Что... Ты выгоняешь меня? Неверящие огромные глаза, в которых стояли горячие слезы. Дрожащий осипший голос. Опущенные худые плечи. Хан был уверен, что его сердце вот-вот остановится. В воздухе концентрация кислорода стала критической, тем не менее она всё падала и падала. Десять, девять, восемь... С восьми процентов начинаются необратимые изменения — это катастрофически мало для выживания. Возможно недолгое существование, но и оно быстро закончится. Человек погаснет. Сейчас у Джисона не осталось и этих гребанных восьми процентов. Он дышал часто, прерывисто, пытался вобрать больше воздуха в лёгкие, но они застыли, словно каменные, отказываясь двигаться. Мир дал огромную, невообразимо огромную трещину, что расползалась по хрупкому мирозданию так стремительно, что вскоре скорлупа грозилась расколоться окончательно. — Пока что просто прошу, — прорычал Минхо с нотой безграничного отчаяния. — Я тебе... Стал противен? — В голове Хана всё перемешалось. Он уже слабо отличал собственные мысли от правды, реальность от сна. Он слышал свой голос, но не понимал, почему тот говорит такие ужасные слова. — Почему просишь уехать? Я не хочу без тебя. Нет, я не поеду. Только с тобой. Мы с тобой... — Нет никаких «мы»! — Прервал его Ли так резко, будто сам боялся засомневаться. — Собирай свои вещи и вали. Я не хочу иметь с тобой никаких дел. — Так... Так странно это всё… — пролепетал Джисон, и из его ослабевших пальцев выпала коробка мятных жвачек, которую он принес специально для Минхо, зная о его пристрастии. Она с шумом приземлилась на пол, и это на мгновение включило сознание Джисона, заставляя его осмыслить всё происходящее. Это было неправильно, ужасно, отвратительно. Хан задыхался от наполнивших его эмоций. Он поднял свои красные от текущих без остановки слёз глаза на парня напротив, осматривая того с ног до головы. В самом центре его души всколыхнулось осознание. Он ведь никогда и не был нужен Ли по-настоящему. Так ведь? Сломанная игрушка, кукла, подобранная на крыше школы, которую можно чуть подлатать, заклеить в нужных местах и снова играть с ней, делая вид, что она тебе нужна и интересна. Минхо никогда не пытался починить Джисона. Он дал ему новое занятие, новый дом, но никогда не пытался искренне понять, помочь. Вся его помощь свелась к новым травмам, к убийствам и страхам. Разве так ЛЮБЯТ? Разве ТАК любят? Поток слёз остановился. Хан отлепил свое тело от стены, сжал руки в кулаки. — Да пошел ты, Ли Минхо! — Прошипел он, делая шаг навстречу, подходя совсем близко. — Я съеду, вещи мои можешь выкинуть на помойку. Однако не надейся, что я перестану мозолить тебе глаза. Я никуда не уеду. Джисон толкнул парня в плечо и вышел из квартиры так быстро, как только мог. Не оглядываясь, не возвращаясь. Если с ним наигрались, то может быть пора показать гордость? Но была ли это игра? Он упал на лавку в сквере, что находился в нескольких кварталах от дома Минхо и разрыдался, впадая в самую безудержную, невыносимую истерику, что с ним когда-либо случалась. Мама, школа, дом, первый заказ, Чонин — ничто из этого ещё не выбивало его настолько сильно. Мир рухнул без шанса на восстановление. Сознание мигало из-за перебоев в работе, сердце замедляло свой ход, а лёгкие горели от нехватки кислорода. Хан уже не знал кто он, зачем существует и что ему делать дальше. Из желаний в его жизни больше ничего не осталось. Всё забрал с собой Ли Минхо, что прямо сейчас сидел рядом с чемоданом Джисона, со своим блокнотом и сломанной ручкой. Их история кончилась этим вечером. Мгла окончательно забрала в себя сразу обоих. Ненасытная стерва.

Каждый справляется сам, кто-то зовёт

небеса, кто-то уходит в засаду

Там за воротник заливая стакан за стаканом

А кто-то глотает прозак или транквилизатор,

кто-то звонит мозгоправам

Упрямо надеясь, что выревет ад в слезах

Кто-то закроет глаза в состоянии стазиса,

не зная, как справиться

Кто-то не вывезет, свалится замертво,

закованный в страх

А кто-то, спасаясь знакомыми трассами,

возьмёт на последние stuff

Каждый справляется сам, когда начинается ад

«Каждый справляется сам» — Asper X