Твои следы на холодном снегу

But if the world was ending,

you'd come over, right?

You'd come over and you'd stay the night

Would you love me for the hell of it?

All our fears would be irrelevant

If the world was ending,

you'd come over, right?

The sky'd be falling and I'd hold you tight

And there wouldn't be a reason why

We would even have to say goodbye

If the world was ending,

you'd come over, right?

Right?

«If the world was ending» — JP Saxe

День тянулся бесконечной чередой отчётов, накладных и тихих, напряжённых разговоров в подсобных помещениях «Bunny's Grin». Минхо сидел в своём кабинете, отделённом от основного зала тонированным стеклом, и механически просматривал цифры в ведомостях. Поставки за эту неделю, новые точки сбыта, проблемы с персоналом — всё это было привычным, поэтому Минхо действовал на автомате. Его пальцы бегали по клавиатуре, голос звучал ровно, когда он отвечал на вопросы подчинённых, но мысли его были за десятки километров отсюда. На календаре уже было второе декабря, и последние две недели превратились в бесконечную пытку самоконтролем. Минхо убеждал себя, что разрыв с Джисоном — единственно верное решение. Что холодность и жестокость его слов — это не предательство, а защита. Если бы Совет узнал об их связи, Хана убили бы на месте, даже не дав шанса оправдаться. Минхо повторял это себе каждое утро, глядя в потолок своего кабинета, но это не работало. Мысль о Джисоне въедалась под кожу, отравляла кровь. Минхо видел его везде: в случайном прохожем с похожей походкой, в тени на стене, в своём собственном отражении, когда забывал вовремя отвернуться от зеркала. Он ловил себя на том, что прокручивает в голове их последний разговор, и каждое слово, сказанное им тогда, возвращалось бумерангом, разбивая грудную клетку изнутри. «Ты мне не нужен». «Я тебя ненавижу». Минхо сказал это, глядя в глаза человека, который был для него всем. И теперь этот человек, судя по докладам, которые Ли получал каждую ночь, медленно, но верно уничтожал сам себя.

Flashback

Слежка началась на второй день. Минхо больше не мог выносить неизвестности. Рискуя всем, он выследил убежище Джисона — ту самую убогую каморку в пятиэтажке у реки. Он не пошёл сам — не мог позволить себе этой роскоши. Вместо этого он нашёл надёжного человека, который без лишних вопросов следил за всем, что происходит у дома Джисона. В целях безопасности Минхо не сказал ему о Хане конкретно, а попросил фотографировать всех, кто входит и выходит из подъезда, и сообщать их дальнейшие действия. Наблюдатель делал свою работу хорошо. Каждую ночь на телефон Минхо приходили отчёты: снимки тёмного подъезда, редких соседей, мусорных баков во дворе. И иногда — Джисона. Он выходил из дома всё реже, а возвращался зачастую с бутылкой соджу. Минхо отчетливо видел, как с каждым снимком внутри Хана что-то необратимо ломается. Он как будто даже физически стал меньше. Даже ростом. Это было хуже, чем если бы он просто исчез. В отчётах начала появляться ещё одна фигура. Кто-то ещё следил за Джисоном. Человек в тёмной одежде, всегда державшийся в тени, появлялся на снимках раз за разом. Он не приближался к Хану, не пытался с ним заговорить. Он просто наблюдал. Пассивно, методично, как охотник, выслеживающий добычу. Минхо всматривался в размытый силуэт на фотографиях, но опознать следившего не мог. Тот был слишком осторожен, слишком профессионален. Это сводило Минхо с ума. Кто ещё мог интересоваться его Джисоном? Кому понадобился сломленный, выпавший из системы Синий? А потом Джисон перестал выходить. За два дня ни один снимок не зафиксировал его фигуру ни у подъезда, ни у реки. Паника, которую Минхо так тщательно подавлял все эти дни, рванула наружу с утроенной силой. Он приказал наблюдателю сворачиваться — дальше Минхо должен был действовать сам. Утром первого декабря, едва рассвело, он уже входил в тот самый подъезд. Сердце колотилось где-то в горле, когда он поднимался по лестнице. Сверху послышались шаги. Минхо не придал этому значения — мало ли кто живёт в этом доме — и продолжил подъём, пока на узкой лестничной клетке между вторым и третьим этажом они не столкнулись практически лицом к лицу. Мужчина был чуть выше Минхо, с усталым, но внимательным взглядом со странной настороженностью. Ли, поравнявшись с незнакомцем, случайно задел плечом, и из кармана его куртки выскользнул небольшой пластиковый прямоугольник. Пропуск упал на грязные ступени и замер у ног Минхо. — Извините, — машинально сказал Минхо, наклоняясь и поднимая находку. Его взгляд скользнул по пластику, выхватывая фотографию и несколько строк текста: «Имя: Хван Хёнджин. Должность: детектив, отдел по борьбе с организованной преступностью». Внутри у Минхо всё оборвалось. Он узнал это имя. Детектив, о котором говорил Босс на собрании. Тот, кто устроил обыск в «Bunny's Grin». Тот, из-за кого Совет едва не отдал приказ убить Хана. И этот человек сейчас выходил из подъезда, где жил Джисон. Рука, сжимающая пропуск, на мгновение дрогнула, но Минхо заставил себя сохранить невозмутимое выражение лица. Он протянул удостоверение обратно. — Ваше, кажется, — голос прозвучал ровно, будто ничего не произошло. Хёнджин кивнул, коротко бросив «спасибо», сунул пропуск в карман и, не оглядываясь, продолжил спускаться вниз. Его шаги затихли в подъезде, хлопнула входная дверь. Минхо остался стоять на лестнице, пригвождённый к месту. Мысли заметались с бешеной скоростью. Всё это время за Ханом следил коп. Или... или не только коп? Внутри всё похолодело. Минхо рванул наверх, перепрыгивая через ступени. Третий этаж. Дверь Джисона. Он замер перед ней, прислушиваясь. Тишина. Мёртвая, гнетущая тишина. Минхо поднёс руку к двери, коснулся холодного металла косяка кончиками пальцев, а в следующую секунду уже колотил в неё кулаками — сильно, отчаянно, почти сбивая руки в кровь. — Джисон! — хрипло выдохнул он шёпотом, прижимаясь лбом к дереву. — Ты там? Ответь мне! Пожалуйста... Глухие удары эхом разносились по подъезду, но из-за двери не доносилось ни звука. Минхо бил снова и снова, пока костяшки не начали саднить и в лёгких не закончился воздух. Тишина была единственным ответом. — Открой, чёрт тебя дери... — проговорил беззвучно он, сползая лбом по двери. Минхо не знал, сколько простоял так, уткнувшись в холодное дерево, за которым, возможно, умирал самый дорогой ему человек. Время потеряло смысл. Осталась только глухая, разъедающая изнутри боль и это проклятое молчание в ответ. Наконец, Минхо заставил себя оторваться от косяка. Руки дрожали. Внутри всё горело огнём, смешанным с ледяным ужасом. Он медленно, словно нехотя, поднялся выше на четвёртый этаж. Он не знал, за какой именно дверью скрывался тот, кто следил за Джисоном. Но логика подсказывала: если хочешь следить, поселись как можно ближе, а значит — прямо над целью. Минхо смотрел на дверь, и внутри закипала ярость. Вероятно, за этой деревяшкой сейчас сидел тот самый человек, который ждал момента, чтобы нанести удар. Хотелось разнести эту дверь в щепки. Хотелось ворваться внутрь и задушить того, кто осмелился превратить Джисона в мишень. Хотелось кричать от бессилия. Но он не мог. Если там действительно Феликс (а сердце подсказывало, что это именно он, потому что кто ещё мог быть так заинтересован в Джисоне, так ещё и связан с копами?), что Минхо ему скажет? Отвали от него? И тем самым раскроет свою связь с Ханом перед тем, кто при первой же опасности побежит докладывать Боссу, чтобы спасти свою шкуру. Ударить в эту дверь значило подписать смертный приговор им обоим. И Минхо ничего не мог с этим поделать. С этими мыслями Ли просто развернулся и пошёл вниз тихо, как будто его здесь никогда и не было. На улице уже совсем рассвело. Минхо вышел из подъезда, глубоко вдохнул холодный декабрьский воздух и зашагал прочь, стараясь не оглядываться на окна третьего этажа. Внутри всё горело огнём, смешанным с ледяным ужасом. Он знал, что не сможет просто сидеть и ждать. Но и действовать открыто не имел права. Оставалось только одно — наблюдать. Так же, как это делал Феликс — пассивно, надежде, что случай даст ему шанс вмешаться, когда наступит нужный момент. Или когда всё пойдёт прахом. Минхо не уехал. Он нашёл точку напротив дома — неприметное кафе через дорогу, с окнами, выходящими прямо на подъезд — заказал американо, который даже не пригубил, и просто смотрел. Ждал. Феликс вышел примерно через полтора часа. Минхо узнал его сразу — та же тёмная одежда, та же осторожная, крадущаяся походка, тот же способ сливаться с толпой, которому всех их учили в первые месяцы после посвящения. Феликс пересёк двор, оглядываясь. Минхо двинулся следом, держась на безопасном расстоянии, используя все навыки, которые приобрёл за годы в мафии. Он не знал, зачем это делает — просто не мог сидеть на месте. Феликс свернул и вышел на пешеходный переход. Минхо рванул следом, позабыв об осторожности, но светофор, словно специально, загорелся красным. Какая-то машина, подрезав другую, едва не вылетела на переход из-за угла. Минхо отпрыгнул назад, инстинктивно закрывая лицо, а когда поднял голову, Феликса уже не было. Толпа, всполошившаяся из-за аварии, поглотила его, растворила в себе. Минхо метался по перекрёстку, вглядываясь в лица, но тщетно. Феликс исчез, поэтому пришлось вернуться к подъезду и снова занять ту же позицию. Ёнбок вернулся лишь через три часа. У него в руках был длинный холщовый чехол. Винтовка с оптическим прицелом, судя по очертаниям. Сомнений больше не осталось. Феликс готовился к выстрелу.

The end of the flashback

Минхо пришлось отвлечься от воспоминаний, когда часы отмерили девять вечера. Он больше не смог сдерживаться. Ему просто необходимо было умчаться к тому дому, снова встать под дверью Джисона, просто чтобы быть рядом. Убедиться, что он ещё дышит. Сказать ему... что? Что всё это была ложь? Что он любит его больше жизни? Что готов сжечь весь мир, лишь бы защитить? Да плевать! Он обязан был сделать хоть что-то, ибо Джисон был там один, и Минхо отчётливо понял, что надеяться на чудо он больше не намерен. Какая, к чёрту, надежда в их мире?

***

Феликс сидел на полу, прислонившись спиной к холодной батарее. Рядом, в чехле, стояла винтовка. Он обнимал её почти как человека, потому что это была единственная вещь в комнате, которая могла ему помочь. Вечер тянулся невыносимо медленно. Феликс то включал планшет, проверяя записи с камер, то выключал, потому что смотреть на пустую лестничную клетку больше не было сил. Нервы натянулись до предела. Сегодня Джисон вёл себя странно. Нет, не так. Сегодня Джисон вёл себя слишком подозрительно: всё произошло ближе к трём часам дня. Феликс чуть не выронил планшет, когда на камере, снимающей подъезд, появилась знакомая фигура. Хан вышел сам. Добровольно. Днём! Феликс не раздумывая ни секунды, вылетел из квартиры, бесшумно сбежал по лестнице и выскользнул на улицу. Джисон шёл медленно, той же тяжёлой походкой, но направлялся не к реке. Он свернул в сторону соседнего дома — там, на первом этаже, круглосуточно работал небольшой магазинчик. Феликс подождал несколько секунд, пересёк двор и толкнул дверь. Внутри играла тихая музыка, пахло кофе и пластиком. Джисон стоял у стеллажа с канцтоварами и рассматривал полку так сосредоточенно, будто от этого выбора зависела его жизнь. Феликс сделал вид, что изучает витрину с напитками, краем глаза наблюдая за каждым движением Хана. Тот взял с полки белые листы бумаги, долго вертел в руках, потом отложил и взял другую пачку — поплотнее. Потом в корзинке оказались клей-карандаш, ножницы, какие-то детские наклейки с блёстками. Феликс смотрел на этот набор и чувствовал, как внутри закипает недоумение. Наклейки? Серьёзно? Джисон двинулся дальше. Взял большой конверт, потом подарочный пакет с дурацким рисунком — в таких обычно дарят мелочи на дни рождения коллегам, — и, наконец, подошёл к стеллажу с едой. Феликс ожидал увидеть в корзинке бутылку соджу — обычный вечерний набор Джисона последних двух недель. Но Хан прошёл мимо алкоголя и взял... мятные жвачки. Те самые, на которые заглядывался каждый раз перед выбором бутылки. Феликс почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он помнил, что Чанбин рассказывал о странностях Хана — тот покупал только мятные жвачки и пил только американо без сахара. Это была его фишка, его маленькое сумасшествие. И вот сейчас, в состоянии полного опустошения, он взял их снова, хотя до этого отчаянно пытался не следовать этим правилам. Что за чёрт? Джисон расплатился и вышел. Феликс подождал минуту и двинулся следом. На улице он занял позицию на детской площадке — с качелей открывался отличный вид на подъезд. Планшет лежал на коленях, но Феликс почти не смотрел на него, вглядываясь в фигуру Хана. Он остановился, развернулся в пол-оборота и посмотрел в небо. Феликс нахмурился. Что-то ещё было странным сегодня. Джисон был... опрятным..? Он побрился — впервые за всё время слежки Феликс видел его гладкие щёки. На нём была чистая толстовка, которую Ёнбок раньше не замечал, и сверху — чёрная кожаная куртка, старая, потёртая, но явно любимая. Волосы, вечно торчащие в разные стороны, были более-менее приглажены. Всё это выглядело так, будто Джисон собирался на свидание. Или на важную встречу. Или... Но глаза... Феликс даже подошёл ближе, скрываясь за деревом. Он всматривался, пытаясь найти хоть искру жизни в его лице. Безуспешно. Глаза Джисона оставались всё такими же — потухшими, безразличными, мёртвыми. Он был олицетворением вселенской усталости, которая почему-то решила приодеться и выйти в свет. Через десять минут, когда Джисон надышался, а Феликс снова присел на качели, в окне Хана, которое все эти дни было тёмным, зажёгся свет. Ли прокручивал в голове эту странную прогулку Джисона из раза в раз уже на протяжении пяти часов в попытках понять, выйдет Хан сегодня ещё раз или придётся реализовывать убийство в доме. Стрелки часов ползли мучительно медленно. Феликс смотрел на экран планшета, где камера фиксировала дверь Джисона, и считал секунды. Время перевалило за девять. За окном давно стемнело, моросящий дождь сменился туманом. Феликс не включал свет — сидел в темноте и ждал. Девять часов. Без пяти десять. Десять. Семь минут одиннадцатого. Дверь распахнулась. Феликс вздрогнул, вцепившись в винтовку. На экране появился Джисон. Он вышел из квартиры, аккуратно прикрыл за собой дверь. Ли вскочил, лихорадочно натягивая баф и чёрную шапку. Закинул чехол с винтовкой на плечо и бесшумно вылетел из квартиры, оставив планшет в комнате. Феликс остановился на лестнице между первым этажом и выходом, ибо Джисон почему-то не выходил из подъезда. Вместо этого он подошёл к почтовым ящикам, открыл свой и бросил внутрь ключ. Просто бросил — и захлопнул. Феликс смотрел на это и чувствовал, как реальность уходит из-под ног. Ключ в ящике означал лишь то, что Хан не собирался возвращаться. Джисон достал телефон, что-то быстро напечатал, убрал обратно в карман, а потом, не оглядываясь, направился к выходу. Феликс выскочил следом за Ханом, вглядываясь в темноту. Джисон снова не пошёл к реке. Он повернул в другую сторону — туда, где начинались жилые кварталы, где больше фонарей, больше людей, больше свидетелей. Это неудобно и опасно, но выбора не было, и Феликс двинулся следом, держась в тени. Ёнбок уже почти завернул за угол дома, когда услышал позади визг шин — резкий, режущий слух, какой бывает, когда машина влетает в поворот на бешеной скорости. Он рефлекторно обернулся. Чёрный седан затормозил прямо у подъезда, из которого они с Джисоном вышли всего минуту назад, и из машины выскочил человек. Феликс не успел разглядеть лица — фигура в тёмном пальто метнулась ко входу и скрылась в подъезде. Феликс перевёл взгляд на удаляющийся силуэт Джисона: тот продолжал идти всё так же спокойно и безучастно, даже не обернувшись на шум. В ушах у Хана белели провода наушников. Он свернул за угол. Феликс выдохнул, сжал лямку чехла с винтовкой и быстрым шагом двинулся следом, вглядываясь в темноту, поглотившую фигуру в кожаной куртке. Кто бы ни ворвался в подъезд, Феликс не мог упустить Хана, потому что если Джисон исчезнет сегодня, завтра Босс спросит с Феликса, и отвечать он не сильно хотел. По крайней мере не при личной встрече.

***

Туман оседал мельчайшими каплями на лице, на старой кожаной куртке, которую Джисон надел сегодня впервые за долгое время. В ушах играла музыка — старая, забытая, та, что когда-то заставляла его улыбаться и подпевать в голос. Сейчас она была просто фоном, заполняющим вакуум в голове. Подарочный пакет в его руке казался невесомым, хотя внутри лежало то, что Хан собирал весь вечер. Листы бумаги, которые он мял и комкал, пока не получилось написать хоть что-то связное. Конверт, в который он вложил всё, что не смог сказать вслух. Дурацкие наклейки с блёстками — единственная дань той глупой надежде, что когда-то жила в его груди. И мятные жвачки, которые Минхо так любит — последний подарок. Джисон шёл медленно, шаркая подошвами по мокрому асфальту. Ноги не слушались, тело казалось чужим, налитым свинцом, но он заставлял себя двигаться вперёд. Маршрут был выучен наизусть, хоть он и не ходил здесь больше полугода. Поворот направо, мимо круглосуточного магазина, где они с Минхо однажды покупали мороженое посреди ночи, и тот ворчал, что у Джисона диабет будет раньше, чем ему стукнет тридцать, прямо, мимо парка, где они сидели на лавочке и молча обнимались, наблюдая за голубями, и снова направо — во двор, где в окнах второго этажа когда-то горел свет, обещая тепло и безопасность. Дом Минхо возник из тумана внезапно. Сердце пропустило удар. Джисон остановился у подъезда, поднял голову и долго смотрел на тёмный квадрат окна. Минхо не было дома. Это радовало — точно не будет искушения снова стучать в дверь и вытирать коленками полы в надежде на разговор. Наушники замолчали — музыка кончилась, оставив после себя только тишину и далёкий шум машин с проспекта. Джисон вошёл в подъезд. Лестница встретила его привычным запахом сырости и знакомыми ступенями. Он поднимался медленно, считая про себя: первая, вторая, третья... На площадке между этажами остановился, прислонился лбом к холодной стене и закрыл глаза. Как же тяжело находиться здесь, зная, что это точно последний раз. Ничего не изменилось — всё та же железная дверь с чуть облупившейся краской вокруг звонка; стены. Даже муха на подоконнике всё ещё лежала, никому не нужная. Теоретически Джисон умер ещё тогда, вместе с ней, когда Минхо кричал, что ненавидит его. Физически… Хан почему-то был ещё жив. Странно. Джисон подошёл вплотную. Поднял руку с пакетом. Опустил. Снова поднял. Он просто хотел оставить это здесь. Хотел, чтобы Минхо нашёл пакет, когда вернётся. Хотел, чтобы прочитал. Чтобы понял. Чтобы, может быть, в последний раз вспомнил, что когда-то Джисон был для него не просто Синим, не просто ошибкой, не просто тем, кого нужно вычеркнуть. Но нужно ли это самому Минхо? Джисон повесил пакет на дверную ручку аккуратно, стараясь, чтобы не упал, поправил бантик из бечёвки, который сам же и завязал полчаса назад, и зачем-то пригладил его пальцами, а потом просто стоял, прислонившись лбом к холодному металлу двери. В голове больше не было мыслей, только гул собственной крови и тихий, надрывный стук где-то в груди. — Прости, — прошептал он одними губами. Слёз не было — все они впитались в подушку в его конуре ещё неделю назад. Осталась только пустота и это странное облегчение от того, что он хотя бы так рассказал Минхо то, что думал. Спустя пару минут Джисон заставил себя оторваться от двери, развернулся и, не оглядываясь, начал спускаться вниз. На улице туман сгустился ещё сильнее. Фонари светили мутными жёлтыми пятнами, теряющимися в белой пелене. Джисон вышел из подъезда и остановился, глядя в пустоту. Куда теперь? Он знал этот ответ с самого начала. Знал ещё тогда, когда покупал бумагу и дурацкие наклейки. Знал, когда брился и надевал чистую одежду. Знал, когда вышел из квартиры, бросив ключ в почтовый ящик.

***

Минхо ворвался в подъезд, даже не захлопнув за собой дверь машины. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие разрывало от быстрого бега по лестнице. Он не знал, что увидит, не знал, жив ли Джисон вообще, но когда дверь его квартиры на третьем этаже не открылась после десятого удара, внутри всё оборвалось. Отмычка скользнула в замок с привычным щелчком. Минхо делал это сотни раз, но сейчас его руки дрожали так, что пришлось прикусить губу до крови, чтобы сосредоточиться. Замок поддался, дверь распахнулась, и Минхо шагнул внутрь. Запах ударил в нос — тяжёлый, спёртый, с нотками плесени и чего-то ещё, тошнотворно-сладкого. Минхо замер на пороге, пытаясь привыкнуть к темноте. Свет он включать не стал — боялся увидеть то, что не захочет видеть никто. Но в квартире было пусто. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался оглушительным. Минхо прошёл вглубь, спотыкаясь о какой-то мусор на полу, о скомканную одежду, о пустые бутылки, что валялись везде, где только можно. Кухня встретила его стопкой немытой посуды в раковине и столом, заваленным какими-то бумагами. Минхо подошёл ближе, и его взгляд упал на раскрытый блокнот. Джисон не писал никогда. Это всегда делал Минхо, чтобы выплеснуть все свои эмоции, и Хан даже пару раз порывался спросить, что Ли царапает на бумаге каждый вечер, но ни разу так и не решился. Минхо опустился на стул, который жалобно скрипнул под его весом, начал читать, и каждая секунда этого чтения превращалась в пытку. Он не заметил, когда начал дрожать: сначала затряслись пальцы так, что строчки прыгали перед глазами, потом руки, потом всё тело, будто его вытащили на мороз в одной рубашке. На предпоследней странице блокнот выпал из рук. Минхо сидел неподвижно, глядя в одну точку перед собой, но ничего не видел. Перед глазами стояли картинки, которые он представлял пока читал записи. И самое страшное, что их главным героем был Джисон. Минхо зажмурился, но это не помогло — слова всё равно вспыхивали и заставляли ненавидеть себя ещё больше с каждым разом. Руки сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Больно. Это хорошо. Значит, он ещё чувствует хоть что-то, в отличие от Джисона. Джисон, судя по этим страницам, давно уже ничего не чувствовал, кроме пустоты, в которую Минхо сам же его и столкнул. «Я никогда так не выглядел. Он бы никогда не позволил мне так выглядеть. Но его не было». Воздух вышел из лёгких с хриплым, рваным звуком. Минхо согнулся, упёршись локтями в колени, и застыл так, пытаясь справиться с тем, что разрывало грудную клетку изнутри. Это было хуже любой боли. Хуже пули. Хуже ножа. «Я перестал чувствовать, как бьётся сердце». — Идиот, — выдохнул Минхо в пустоту, и голос прозвучал чужим, сломанным. — Какой же я идиот… Взгляд опустился на страницу, которая перелистнулась, когда блокнот упал. Там была запись от сегодняшнего дня. Последняя. «Решил, что уеду из этого города. Надо сходить на наше старое место, посмотреть ещё раз на город и попрощаться со всеми. С ним. Больше ничего не хочу. Сегодня мой последний день здесь». Осознание пришло за секунду. Минхо вскочил. Стул с грохотом опрокинулся, ударившись о грязный пол, но он даже не обернулся. Ноги сами понесли его к двери, руки дрожали, когда он вылетел в коридор и сбегал по лестнице, перепрыгивая через ступени. Машина взревела двигателем ещё до того, как Минхо захлопнул дверцу. Он выехал со двора, даже не глядя по сторонам, нарушая все мыслимые правила. Счёт шёл на секунды. Желание увидеть Джисона снова достигло пика. Теперь Минхо знал, где искать, и просто обязан был успеть до того, как пустота не поглотила Хана ещё и физически. Жаль, что Минхо понял только сейчас, как отчаянно Джисон нуждался в нём все эти грёбанные две недели.

***

Вокруг

То ли все рушится, то ли я сам

Внутри ничего не могу построить

То ли я раб твой без воли

То ли почти свободен

«То ли» — Лампабикт

Феликс шёл за Джисоном, держась в тени, и с каждой минутой всё сильнее хмурился. Маршрут Хана не укладывался в голове. Сначала тот свернул в спальный район, потом побрёл вдоль длинного забора какой-то старой школы. Это была обычная городская школа, каких сотни по всему Сеулу. Что ему здесь понадобилось? Джисон остановился у забора. Феликс замер за углом ближайшего дома, наблюдая. Хан наклонился, провёл рукой по металлическим прутьям и в два счёта нашёл дыру — почти незаметную, если не знать, куда смотреть. Он проскользнул внутрь с лёгкостью, которая никак не вязалась с его обычной тяжёлой, шаркающей походкой. Феликс подождал несколько секунд и последовал за ним. Джисон шёл к задней части школьного двора, туда, где старая пристройка упиралась в глухую стену. У самой двери, обитой облупившейся краской, он остановился. Хан наклонился, покопался в зарослях у стены и вытащил из кустов ржавый ключ. Тот с лёгкостью провернулся в замке, дверь открылась с тихим скрипом, и Джисон скрылся внутри. Феликс выждал минуту, потом подошёл к двери. Внутри пахло сыростью и пылью, лестница уходила куда-то вверх, в темноту. Феликс двинулся следом, ступая бесшумно, готовый в любой момент замереть. Лестница была старой, но прочной. Где-то наверху лязгнул металл — Джисон открывал люк. Секунда, другая, и свет тусклых уличных фонарей осветил проём, а значит Джисон выбрался наружу. Феликс сосчитал до ста, потом ещё до пятидесяти и только тогда поднялся сам. Люк вёл на плоскую крышу, уставленную вентиляционными трубами и старым оборудованием. Феликс осмотрелся, нашёл возвышение между двумя трубами — идеальная позиция — достал винтовку и приник к прицелу. Джисон стоял у самого края. Руки в карманах кожаной куртки, голова чуть опущена. Он смотрел вперёд, в туман, туда, где должен был быть город. Прошло пять минут. Может, десять. Феликс не считал. Он смотрел в прицел на эту неподвижную фигуру и ждал, сам не зная чего. Потом Джисон опустил голову, перевесился через перила — медленно, плавно, будто пробуя на вес эту пустоту внизу. Палец Феликса лёг на курок. Крест в прицеле сходился на затылке — такой мишени можно было только позавидовать. Одно движение — и всё кончено. Приказ выполнен, Босс доволен, жизнь, возможно, продолжается. Но палец не двигался. Феликс смотрел на Джисона и чувствовал, как внутри что-то мешало дышать. Он не хотел. Он не хотел нажимать на этот курок. В голове проносились обрывки мыслей, жалкие оправдания, отмазки, которые он сам себе придумывал все эти дни. Может, он сам прыгнет? Может, случится чудо? Может, все решится без его участия? Чушь. Босс не прощает, решение за него никто не примет, а Джисон стоял на краю и ждал. Чего он, чёрт возьми, ждал? Спасения? Смерти? Сигнала? Феликс смотрел в прицел и ненавидел себя за то, что медлит. За то, что выбор был не очевидным. За то, что этот человек за какие-то две недели стал для него не просто целью, а чем-то большим — отражением, предупреждением, напоминанием о том, кем он сам мог бы стать, если бы не… Джисон так и не двинулся. Туман клубился внизу, но не скрывал землю полностью, поэтому Хану почему-то на секунду показалось, что там нет ничего. Ему даже понравилось это ощущение — как будто мир стал бездонным, как будто его ничего больше не сдерживает, как будто конца не существует. Джисон так погрузился в эти мысли, что даже забыл, зачем он здесь. Вспомнил. Он пришёл сюда не умирать, а найти ответ на вопрос, который мучил его с тридцатого ноября. С того самого дня, когда он услышал разговор соседей. Жив ли он? Джисон стоял тут в надежде, что место, где он чуть не умер несколько лет назад, даст какую-то подсказку, ибо больше обратиться было не к кому. Может быть он уже умер, а сейчас осталось лишь поставить точку? Ответ не приходил. Вместо него приходили воспоминания.

Flashback

Они встретились на крыше на следующий день. Джисон пришёл — хромой, с запёкшейся кровью под носом и новым синяком, который расцветал на скуле лиловым бутоном. Он не знал, зачем пришёл. Наверное, чтобы доказать себе, что вчерашнее спасение было реальным. Что этот странный парень с ледяными глазами и тёплым голосом существует на самом деле. Минхо уже сидел на старом пуфике, закинув ногу на ногу, и смотрел на город. Увидев Джисона, он не улыбнулся, но в его взгляде мелькнуло что-то — одобрение? удивление? — и исчезло, спрятанное за привычной маской спокойствия. — Пришёл, — констатировал Минхо. Он точно знал это наперёд. — Садись. Джисон сел на холодный пол, прислонившись спиной к ограде. Он не решался подойти ближе, казалось, что если он приблизится, то спугнёт это хрупкое чудо — этого человека. — Спасибо, — выдавил Джисон, глядя в пол. Голос сорвался, прозвучал сипло и жалко, — за вчерашнее. — Не за что, — пожал плечами Минхо. — Тот псих мне всё равно не нравился. Слишком много о себе мнит. Они замолчали. Ветер трепал волосы, где-то внизу шумел город, а здесь, на высоте, было удивительно тихо. Джисон украдкой рассматривал спасителя. Тот был старше — может, на пару лет. Одежда дорогая, но не вычурная. Взгляд спокойный, чуть усталый, но с той внутренней сталью, которая заставляла подчиняться без слов. — Ты здесь часто бываешь? — спросил Джисон, чтобы нарушить тишину. — Когда хочу побыть один, — Минхо повернул голову и посмотрел на него в упор. — А ты? — Я... — Джисон запнулся. — Я тоже. Здесь тихо. — И никто не бьёт, — закончил за него Минхо. Джисон дёрнулся, как от удара. Он не привык, что кто-то говорит об этом прямо. Обычно все делали вид, что не замечают синяков, или отводили глаза, или, как Чонин, делали вид, что так и надо. — Давно это длится? — спросил Минхо без тени жалости в голосе. — Давно. С тех пор, как я перешёл в эту школу. Они... им не нравится, как я выгляжу, как говорю, как вообще существую. Минхо кивнул, будто именно этого ответа и ждал. — Знаешь, в чём их главная ошибка? — спросил он вдруг. Джисон поднял глаза. — Они думают, что ты слабый, потому что не даёшь сдачи. А на самом деле слабые — они, потому что им нужна толпа, чтобы самоутверждаться. В одиночку ни один из них к тебе не подойдёт. Джисон смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Никто никогда не говорил с ним так. Никто не пытался объяснить. Никто не давал надежды. — Я не умею драться, — прошептал он. — Я пытался, но у меня не получается. — Научу, — просто сказал Минхо. Джисон замер. — Что? — Говорю, научу, если хочешь. — Минхо встал, отряхнул брюки и подошёл к ограде, вставая рядом с Джисоном. Он смотрел вниз, на город, на людей, казавшихся отсюда муравьями. — Смотри вперёд, Джисон-а. Не вниз. Внизу только смерть, а впереди — жизнь. Он повернулся и протянул руку. — Вставай. Первое занятие начнётся прямо сейчас. Джисон смотрел на эту руку и не верил. Слишком непривычно. Слишком просто. Где-то должен был быть подвох. Несмотря на переживания, он вложил свою ладонь в чужую. Минхо рывком поставил его на ноги, и Джисон вдруг понял, что они почти одного роста, и что глаза у Минхо не ледяные вовсе — они тёплые, просто он прячет это ото всех. — С чего начнём? — спросил Джисон, и впервые за долгое время в его голосе послышалась робкая, неуверенная надежда. Минхо усмехнулся. — С главного правила: никогда не показывай страх. Они чувствуют его за версту, — он сделал шаг назад, оценивающе оглядывая Джисона. — И осанку расправь. С опущенной головой ты сам себе приговор подписываешь. Джисон послушно выпрямился. Было страшно. Неудобно. Непривычно. Но рядом с этим парнем почему-то казалось, что всё получится. — Хорошо, — кивнул Минхо. — Завтра в это же время. Придёшь — начнём учиться ставить блок. И принеси нормальную одежду, в этой ты как тряпичная кукла. Он развернулся и пошёл к выходу с крыши, но на полпути остановился и бросил через плечо: — И ещё, Джисон. Ты не виноват в том, что родился не в той семье. Виноваты только те, кто делает из этого проблему. Запомни это. И ушёл. Джисон остался стоять на крыше один. Ветер дул сильнее, небо затягивало тучами, но внутри вдруг стало тепло. Он подошёл к ограде, посмотрел вперёд — на город, на небо, где пробивался робкий луч солнца. Он улыбнулся. Впервые за долгое время.

***

Они встречались на крыше каждый день. Минхо учил Хана ставить блоки, уворачиваться от ударов, падать так, чтобы не расшибиться, и вставать — всегда вставать, даже когда кажется, что сил больше нет. Джисон учился быстро — страх оказался отличным мотиватором, а желание доказать самому себе, что он чего-то стоит, гнало вперёд. Через месяц Джисон впервые дал сдачи. Лиан и компания подкараулили его после школы, но на этот раз Хан не сжался в комок, не закрыл голову руками. Он вспомнил всё, чему учил его Минхо. Удар, блок, уход в сторону. Ещё удар. Лиан охнул, схватился за разбитую губу и посмотрел на Джисона так, будто видел впервые. — Совсем ох**л, мразь? — прошипел он, но в его голосе впервые прозвучала неуверенность. — Я просто защищаюсь, — ответил Джисон, и его голос не дрогнул. — Если подойдёшь ещё раз — я не остановлюсь. Лиан сплюнул кровь на асфальт, окинул его долгим, тяжёлым взглядом и... ушёл. Впервые ушёл, когда Джисон ещё твёрдо стоял на ногах. Хан стоял посреди улицы, тяжело дыша, и чувствовал, как по щекам текут слёзы. Слёзы облегчения. Вечером он прибежал на крышу. Минхо уже ждал его, сидя на пуфике с книгой в руках. — Сработало, — выдохнул Джисон, падая рядом на пол. — Всё сработало! Минхо закрыл книгу, посмотрел на него. В его глазах мелькнула некая гордость, но он быстро спрятал это за привычной усмешкой. — Молодец, — коротко сказал он. — Но не расслабляйся. Это только начало. Джисон кивнул, улыбаясь сквозь слёзы. Он смотрел на закат, окрашивающий небо в оранжево-розовые тона, и думал о том, что, кажется, впервые за всю жизнь у него появилось что-то, за что стоит держаться. Он повернулся к Минхо. — Спасибо тебе. За всё. Минхо не ответил. Он просто смотрел вперёд и молчал, но тишина в этот раз ощущалась особенно тёплой. А Джисон вдруг понял, что не помнит, когда в последний раз хотел жить так сильно, как сейчас.

The end of the flashback

Воспоминание схлынуло, оставив после себя странную пустоту. Джисон стоял на том же самом месте, где когда-то впервые увидел Минхо, где услышал эти слова, где поверил, что жизнь может быть другой. «Смотри вперёд. Не вниз. Внизу только смерть, а впереди — жизнь». Он посмотрел вперёд, и что-то щёлкнуло внутри. Он не знал, что именно это было. Может, воспоминание. Может, просто усталость — такая всепоглощающая, что даже смерть показалась слишком хлопотным делом. Ответ пришёл случайно. Джисон даже не ожидал, что всё решится так просто. Человек всё время балансирует между жизнью и смертью. Сейчас Джисон был в равновесии — он не хотел ни умирать, ни жить. Но почему-то неизвестность того, что будет после смерти, показалась ему более интересной, чем поиск смысла жизни тут, в этом мире. Джисон медленно выпрямился, поднял голову, посмотрел в сторону и улыбнулся. Едва заметно, почти призрачно, но тем не менее. А потом Джисон схватился руками за перила и с лёгкостью перепрыгнул через них. Он стоял на самом краю, держась за холодный металл, и смотрел в туман. Одно движение — и всё. Феликс видел это в прицел. Время остановилось. Палец на курке дрогнул. В одну секунду оба приняли решение. Джисон — умереть, Феликс — помочь ему в этом. Потому что тянуть больше некуда. Потому что приказ есть приказ. Феликс поймал Джисона в перекрестье прицела и замер, чтобы успокоить дыхание и не промахнуться. Минхо вылетел на крышу и начал судорожно осматриваться. Джисон стоял по ту сторону перил. Одна рука ещё держалась за холодный металл. Вторая — медленно, почти лениво соскальзывала вниз. Джисон смотрел в туман и, кажется, даже не пытался удержаться. Он просто проверял. Пробовал на ощупь эту пустоту. Решал, пора или ещё можно подождать. У Минхо внутри всё оборвалось. Он рванул вперёд так тихо, как только мог, но ноги сами несли быстрее, чем он успевал думать. А мысль была одна: «Не спугнуть. Только не спугнуть. Если Джисон обернётся, если испугается и дёрнется — он может отпустить вторую руку инстинктивно, случайно. И тогда всё». Мир сузился до одной точки — до этого силуэта в трёх метрах от него. Минхо не дышал, не моргал, а просто летел вперёд, молясь всем богам, в которых никогда не верил, чтобы успеть. Руки обхватили Джисона поперёк талии — мёртвой хваткой, до хруста собственных пальцев. Рывок. Ещё один. Минхо приподнял его, потянул на себя с такой силой, что они оба рухнули на мокрый бетон. Минхо приземлился на спину, прижимая Джисона к груди, вцепившись в него так, будто тот мог раствориться в воздухе, исчезнуть, если ослабить хватку хоть на миллиметр. Сердце колотилось где-то в ушах. Воздух не заходил, застревал где-то в горле. Минхо ждал. Ждал, что Джисон начнёт вырываться. Что ударит, закричит, заплачет — что угодно, лишь бы не бездействие. Но Джисон молчал. Он лежал неподвижно, упершись затылком куда-то в плечо Минхо, и даже не пытался пошевелиться, не дышал глубже, не всхлипывал. Просто лежал — обездвиженный, тёплый, но какой-то чужой, неживой, будто внутри у него давно уже ничего не осталось. И от этого молчания что-то неприятно скрутилось в животе Минхо. Это было осознание своей ошибки. Джисон молчал так, как молчат люди, которым уже всё равно, которые прошли точку невозврата и теперь просто существуют по инерции, пока тело само не остановится. Минхо приподнялся на локте и развернул Хана к себе. Глаза Джисона смотрели куда-то сквозь него, сквозь крышу, сквозь этот город — в никуда. В них не было ни страха, ни облегчения, ни злости. Только леденящая пустота, которую Минхо видел на фотографиях от наблюдателя все эти две недели. Только теперь — вживую. В трёх сантиметрах от себя. — Пусти, — сказал Джисон. Голос был тихий, хриплый, абсолютно безжизненный, как будто у него в голове был заложен какой-то порядок действий, и эта фраза была просто дежурной — очередной пункт в программе. Минхо вцепился в него сильнее. — Ты реально думаешь, что я позволю тебе умереть вот так? — выдохнул он, и голос сорвался. — Здесь? Сейчас? На моих глазах? Джисон моргнул медленно, будто сквозь сон, и уголок его губ дрогнул в усмешке. Вышло криво и достаточно пугающе. — Ты и правда считаешь меня живым? — спросил он всё так же тихо. — После всего, что ты сделал? Минхо замер. Джисон смотрел на него в упор, и в этой пустоте вдруг начало проступать что-то другое. Слабое, почти незаметное, но Минхо узнал бы это из тысячи — боль, причиной которой он и являлся. — Разве не этого ты хотел? — продолжил Джисон, и голос его чуть дрогнул. — Когда кричал, что ненавидишь меня. Когда говорил исчезнуть. Ты добился своего, Минхо. Я исчез, осталась только оболочка. Так какая тебе разница, разобьётся она сейчас о землю или сгниёт заживо чуть позже? Хватка Минхо ослабла всего на секунду, но Джисон почувствовал, и этого хватило. Хан отбросил его руку, резко встал и, даже не оглядываясь, шагнул обратно к перилам. Он не вставал на край. Он просто отошёл на безопасное расстояние от Минхо. Джисон отвернулся от Минхо и снова посмотрел вниз. Нужно было всё-таки отпустить руку пять минут назад. Минхо поднялся следом. Медленно, стараясь не делать резких движений, подошёл почти вплотную — их разделял всего метр. — Если ты думаешь, что твоя смерть что-то исправит, — начал он, и голос его звучал глухо, сдавленно, — то ты такой же трус, как и я. Джисон усмехнулся, но руки начали подрагивать не от холода, а эмоций, которые поднимались из глубины, пробивая корку ледяного безразличия. — А с чего тебя вообще начала волновать моя жизнь?! — вдруг выкрикнул Хан, и голос его сорвался на хрип. Джисон развернулся, прислонился спиной к холодному металлу перил и сложил руки на груди. Глаза больше не были пустыми — в них загорелась злость. Это была первая эмоция за две недели. — Ты же сам вышвырнул меня! Как игрушку, которая надоела! Как мусор, который мешает! Без тебя было проще, понимаешь? Проще ничего не чувствовать, чем чувствовать эту боль каждый день! Зачем ты припёрся?! Зачем, чёрт тебя дери?! Он кричал так, что, наверное, было слышно на полрайона. Но Минхо было плевать. Плевать на всё, кроме одного — Джисон жив. Джисон чувствует. Джисон злится. Значит, не всё потеряно. — Потому что я люблю тебя, идиот! — закричал Минхо в ответ. — Потому что врал, что ненавижу! Потому что боялся, что тебя убьют, и в итоге уничтожил сам! Джисон замер. — Любишь, — повторил он тихо. И вдруг шагнул вперёд. Подошёл почти вплотную, так, что между ними остались сантиметры. — Любишь, значит? В его голосе звучала такая язвительность, что у Минхо внутри всё сжалось. — Спасибо, конечно, но уже поздно, — Джисон показательно развёл руками. — Спектакль окончен. Спасать некого. Ты сам убил всё, что во мне было. Так что иди ты со своей любовью... Минхо не дослушал. Он схватил Джисона за куртку, рванул на себя и поцеловал. Требовательно. Жёстко. Чтобы прекратить этот поток лживых слов, за которыми Джисон пытался спрятаться. Чтобы доказать хоть что-то — себе, ему, этой проклятой пустоте, которая чуть не сожрала их обоих. На секунду Джисон опешил. А потом укусил. Впился зубами в губу Минхо так, что почувствовал вкус крови, вымещая всю злость, всю боль, все эти две недели ада, через которые он прошёл. Укусил и оттолкнул. Отскочил назад, тяжело дыша, вытирая рот тыльной стороной ладони. На губе Минхо алела кровь. Глаза горели. — Ненавижу тебя, — выдохнул Джисон, но едва заметно улыбнулся. Минхо стоял, не сводя с него глаз. Так же тяжело дышал. Так же чувствовал этот металлический привкус на губах. Феликс тоже видел всё. Минхо заставил Джисона не просто выжить, а почувствовать этот привкус жизни. Вернул ему способность проявлять эмоции. И сейчас Феликс смотрел в прицел и не понимал, почему до сих пор не выстрелил. Феликс делал это сотни раз. Сотни. Без тени сожаления, без капли эмоций. Он убивал тех, кто этого заслуживал, и тех, кто не заслуживал. Убивал плохих и хороших. Убивал, потому что так было надо. Единственное табу, которое он для себя установил — дети и животные. Всё остальное было просто работой. Он убивал себя сотни раз. Каждым выстрелом, каждым заказом, каждым днём в этой проклятой системе. Ломал себя по кускам, скармливал этой машине, которая только и ждала, когда он сломается окончательно. Так почему же сейчас не вышло? Ответ пришёл не сразу. И Феликс даже не сразу его осознал. Когда Минхо и Джисон начали целоваться, Феликс отстранился от винтовки. В стекле окуляра он увидел своё отражение. Он был похож на растерянного ребёнка. Когда Ёнбок снова приник к прицелу, ничего не изменилось — Феликс всё ещё видел отражение. На секунду ему показалось, что мир сошёл с ума. Что он вообще не понимает, что происходит. Джисон и Минхо всё так же целовались у перил, но теперь в перекрестье прицела, там, где только что был Хан, теперь стоял он сам. А потом Джисон оттолкнул Минхо и отскочил назад, вытирая рот. И Феликс отчётливо прочитал по губам: «Ненавижу тебя». В этот момент всё встало на свои места. Это сказал Феликс, который ещё не знал, что такое убивать людей, который ненавидел тех, кто причиняет боль. Этим выстрелом Ёнбок убил бы не только Джисона, но и себя самого, точнее ту часть, которую он так старательно уничтожал все эти годы, думая, что это единственный способ выжить. Но был ещё третий человек. Хёнджин. Феликс боялся разочарования. Не своего — себя он ненавидел уже давно, и мираж в прицеле был тому подтверждением. Страшно было, потому что Хёнджин мог перестать убеждать Феликса том, что он — не чудовище. Хван смотрел на него иначе. Он видел в нём что-то, чего Ёнбок сам в себе не мог разглядеть. Хёнджин был первым, кто шагнул в эту пропасть, чтобы напомнить, что другая версия Феликса ещё существует и его ещё можно спасти. Палец на курке дрогнул и медленно соскользнул. Феликс просто отполз назад, прижимаясь спиной к холодной вентиляционной трубе, и подтянул колени к груди. Его трясло. Внутри всё ходило ходуном, будто земля ушла из-под ног, и он летел в ту самую пропасть, от которой только что отвернулся. Отвратительно. Винтовка лежала в метре от Феликса, ему даже не нужно было прилагать усилий, чтобы дотянуться и выстрелить, но он так и не сдвинулся с места. Где-то рядом послышались шаги. Джисон и Минхо уходили. Феликс видел, как их силуэты скользнули в люк, как лязгнул металл, закрываясь за ними. Крыша опустела. Феликс сидел, прижав колени к груди, и смотрел на винтовку, которая так и осталась нетронутой. Чёрный холодный металл тускло поблёскивал в свете далёких фонарей. Ёнбок смотрел туда, где несколько минут назад стоял Джисон. На край крыши. На ту самую линию, за которой люди обычно исчезают навсегда. Это был дедлайн в его буквальном понимании. Сегодня три человека подошли к этой линии. Но никто из них так и не сделал шаг.

***

Феликс не помнил, как спустился с крыши, не помнил, как вышел со школьного двора, как брёл по пустым ночным улицам, как сворачивал во дворах, даже не глядя по сторонам. Ноги просто несли его куда-то сами, на автомате, по какой-то внутренней навигации, о существовании которой он даже не подозревал. В голове было пусто. Мозг вымотался настолько, что даже не подкидывал новых поводов для осуждения себя. Точнее пытался, но ни одно предложение так и не закончил. Эмоции тоже притупились — Феликса больше не трясло. Он шёл, просто чтобы создать иллюзию деятельности, чтобы не думать о завтрашнем дне как можно дольше. Но спустя час Феликс остановился сам. Он поднял голову и обнаружил, что стоит в знакомом дворе. Дверь в подъезд как будто специально была подперта кирпичем. Феликс поднялся на пятый этаж, игнорируя лифт и оказался у двери. Той самой, за которой его ждали. Той, куда он пришёл, даже не осознавая, что идёт именно сюда. Феликс постучал. Он мог бы позвонить, но не сделал это специально: если Хёнджин не откроет, значит, не судьба, значит, он не станет будить, не станет навязываться, не станет... Дверь распахнулась через десять секунд. Хёнджин стоял на пороге — босой, в домашних штанах и растянутой футболке, с растрёпанными волосами и такими глазами, в которых одновременно плескались радость, облегчение и дикое беспокойство. Будто он и не ложился. Будто сидел в прихожей все эти часы и ждал. Он не сказал ни слова. Просто шагнул вперёд, схватил Феликса за руку, рванул на себя и обнял крепко, утыкаясь лицом куда-то в шею, вдыхая знакомый запах, смешанный с запахом улицы и ночным холодом. Хёнджин прижимал Феликса к себе так почти каждый раз, когда они виделись, потому что каждая встреча означало одно — Ёнбок по крайней мере жив. Феликс замер на секунду. Чехол с винтовкой соскользнул с плеча и с глухим стуком упал на пол, и его руки сами собой поднялись и легли на спину Хёнджина. Хёнджин отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть в лицо Феликсу, а потом закрыл дверь, отсекая весь остальной мир. — Я ждал, — тихо, почти шёпотом, сказал Хван и прокашлялся. Феликс кивнул. Просто кивнул, не в силах выдавить ни слова. Он стоял посреди маленькой прихожей и смотрел в одну точку — на свои ботинки, на капли осевшие на шнурках. Хёнджин снял с него куртку, повесил на крючок, расшнуровал ботинки, помогая разуться, когда руки Феликса не слушались — всё это молча, осторожно, будто имел дело с раненым зверем. Вопрос висел в воздухе. Хёнджин хотел спросить, как всё прошло, ибо выражение лица Ли могло значить одновременно и то, что он убил — и теперь его пожирает чувство вины, и то, что не смог — и тогда им обоим нужно было бежать, и прямо сейчас. Но Хёнджин не решался. Вместо вопроса он сказал: — Знаешь, когда у меня в голове слишком много мыслей, и я не могу с ними разобраться, мне помогает душ. Просто постой под горячей водой минут десять. Феликс снова кивнул. Послушно развернулся и побрёл в ванную, даже не глядя по сторонам. Через минуту оттуда послышался шум воды. Это уже тоже стало неким ритуалом — ходить в ванную Хёнджина после тяжёлого дня. Хван опустился на пуфик в прихожей и уставился на чехол с винтовкой, валяющийся у порога. Он не знал, что думать, не знал, чего бояться, но пока Феликс рядом, об этом всём можно было подумать позже. Феликс вышел из душа через полчаса. Мокрые волосы прилипли к вискам, глаза всё ещё были пустыми, но в них появилось что-то похожее на осознанность. Он закутался в халат, который Хёнджин оставил на вешалке, и вышел в прихожую. На пороге всё ещё валялся чехол с винтовкой. Феликс задержал на нём взгляд на секунду дольше, чем следовало бы. К горлу подкатила тошнота. Где-то там, в этом безобидном на вид чехле, лежала не просто винтовка. Там затерялась его прошлая жизнь. Там лежала его личность. Там лежал тот Феликс, который сотни раз нажимал на курок и не моргал. Тот, для которого человеческая жизнь была просто цифрой в отчёте. Тот, который ещё сегодня ночью был готов выстрелить в живого человека и только чудом этого не сделал. Феликс отшатнулся. Прижался спиной к двери ванной, вдавился в неё так сильно, будто хотел провалиться сквозь стену. Будто если приблизиться к этому чёртову чехлу хоть на шаг, маска убийцы снова прирастёт к лицу, но теперь уже навсегда. Дыхание сбилось. Комната поплыла перед глазами. — Феликс? — голос Хёнджина донёсся откуда-то из коридора. — Ты чего... Хван появился в прихожей, увидел его — вжавшегося в дверь, побелевшего, с расширенными зрачками — проследил за взглядом и всё понял без слов. Хёнджин подошёл к чехлу, наклонился, взял его в руки — спокойно, без лишних эмоций, как берут обычный мусор. Развернулся и вышел в другую комнату. Феликс слышал, как открылся балкон, как Хёнджин кинул чехол на пол, как с силой закрыл дверь и задвинул штору. А потом Хёнджин вернулся с пустыми руками. Он подошёл к Феликсу вплотную, осторожно взял его за плечи, отлепил от двери и заглянул в глаза. — Его больше нет, — тихо сказал он. — Понимаешь? Ни винтовки. Ни того Феликса. Только ты. Здесь. Со мной. Феликс смотрел на него и чувствовал, как отпускает. Медленно, но отпускает. — Я не знаю, кто я теперь, — прошептал он. Хёнджин улыбнулся самой тёплой улыбкой, от которой у Феликса всегда что-то сжималось в груди. — Ну так давай выясним вместе, — ответил он. — У нас ещё есть время. По крайней мере Хёнджину хотелось в это верить. Он не стал ничего спрашивать, просто взял Феликса за руку и повёл в комнату, усадил на диван, а сам сел рядом — близко, но не вплотную, давая пространство. На журнальном столике уже стояла кружка с остывшим чаем, которую Хёнджин, видимо, заварил в ожидании. Феликс смотрел на свои руки. Пальцы всё ещё слегка подрагивали, хотя горячая вода из душа, казалось, должна была смыть не только грязь, но и эту проклятую дрожь. Не смыла. Тишина затягивалась. Хёнджин не торопил, не сверлил взглядом, не пытался заглянуть в душу. Он просто был рядом, и от этого говорить было одновременно и легче, и труднее. Легче, потому что хотелось довериться. Труднее, потому что слова казались слишком ничтожными для того, что произошло. — Ты, наверное, хочешь услышать, как всё прошло, — наконец произнёс Феликс. Голос был тихим, хриплым, словно он не пользовался им несколько дней. Хёнджин чуть повернул голову, внимательно глядя на него. — Ты говорил, что задание было лёгким, — осторожно начал Хван, старательно подбирая слова. — Просто ликвидировать цель. Но если ты не хочешь говорить... — Я не смог, — перебил его Феликс. Хёнджин замер. Феликс поднял на него взгляд. В тёмных глазах плескалась такая усталость, что у Хёнджина сжалось сердце. — Ты знаешь, — тихо сказал Феликс, и его губы дрогнули в подобии горькой усмешки, — если стрелять в зеркало, можно и пораниться. Хёнджин смотрел на него и не находил слов. Хван ожидал такого исхода. Он не был уверен, но знал, что Феликс может дать слабину и не убить, но из уст Феликса эта мысль звучала неожиданно пугающе. Хёнджин понял каждое слово, и от этого внутри всё перевернулось, смешиваясь в тугой комок: страх за Феликса, облегчение от того, что решение уже было принято, и какое-то странное уважение к этой внутренней борьбе, о которой Ли только что рассказал так просто. — Феликс... — начал Хёнджин, но не знал, что сказать дальше. — Прости, — Феликс опустил голову, пряча глаза. — Я втянул тебя в это. Всё это время ты рисковал, помогал, а я... я даже не знаю, чем это кончится. Теперь, когда я не выполнил приказ, нам придётся... — Нет, — перебил его Хёнджин твёрдо, но не грубо. Он осторожно коснулся пальцами подбородка Феликса, заставляя поднять голову и посмотреть на себя. — Послушай меня. Феликс замер, пойманный этим взглядом. — Я ни о чём не жалею, — сказал Хёнджин раздельно, почти по слогам. — Слышишь? Ни об одной минуте, ни об одном риске. Я здесь не потому, что ты меня втянул. Я здесь, потому что я сам так захотел. И я никуда не сбегу, — он сделал паузу. — Я готов защищать тебя столько, сколько потребуется. Сколько бы это ни длилось и чем бы ни грозило. Ты меня понял? Феликс смотрел на него, и в голове наконец зажглось что-то похожее на смесь благодарности и радости. — Хёнджин... — Всё хорошо, — Хван улыбнулся. — О последствиях подумаем завтра. Хорошо? Феликс смотрел на него несколько секунд, будто пытаясь убедиться, что это правда. Потом медленно наклонился вперёд и уткнулся лбом в плечо Хёнджина. — Спасибо, — прошептал он.

***

За окном давно уже была глубокая ночь. Город затих, погрузившись в сон. Феликс и Хёнджин тоже спали, прижавшись друг к другу, и единственным напоминанием о сегодняшнем задании было непрочитанное сообщение от Чанбина: «Хорошо. Переходим к плану Б».