Прикоснувшийся к солнцу

      — Кавех, ты сошёл с ума, — подтверждает Сайно, когда Кавех выдаёт своё решение, и тот с другом абсолютно согласен.       Однако Тигнари и Сайно не стали его отговаривать, может, понимая, что Кавех находится в полном отчаянии. Поэтому сейчас он идёт по улице по уже забытому маршруту, перед уходом пообещав написать Тигнари, когда узнает, свершится ли его замысел.       Город совсем пустой — в два часа ночи на улице ни единого человека, только редко проезжающие машины нарушают тишину. Кавех вытаскивает из кармана зажигалку и сигарету и думает закурить, но чувствует, как на его нос падает капля. А потом ещё одна на ладонь. Начинается дождь, и потому Кавех убирает всё в карман и раздражённо шипит, когда понимает, что на его куртке нет капюшона, а зонт он забыл забрать из дома Кори. Возвращаться сейчас ни к друзьям, ни тем более к Кори нет никакого смысла — плевать на дождь.       Может, хоть он сможет смыть эту грязь, которую Кавех до сих пор ощущает на себе после касаний парня.       Остаётся только ускорить шаг, потому что идти ему ещё около двадцати минут. Дождь с каждой минутой усиливается, пока не превращается в настоящий ливень. Кавех больно прикусывает щеку изнутри, забивая на то, что он уже промок до нитки — этот день всё равно не мог стать ещё хуже.       Разве что, от возможной встречи.       Вода затекает за ворот куртки, и Кавех начинает дрожать от холода. Он обнимает себя свободной рукой в попытке согреться и морально настроиться, поскольку он, наконец, оказывается у до боли знакомого здания. Кавех не был в этом районе уже пару лет, всячески обходя это место, чтобы его не накрывало волной воспоминаний каждый раз при виде этих запомнившихся ему домов.       Чтобы избежать любой возможной встречи с когда-то родным ему человеком.       Кавех усмехается про себя: так долго прятался от него, скрывался от любого упоминания, разговора и действия, напоминающего о нём, чтобы добровольно встретиться с ним сейчас. До боли и истерики смешно с самого себя.       Ему везёт — в три часа ночи внезапно из подъезда выходит какой-то человек, и Кавех проскальзывает мимо него внутрь, в один момент дёргаясь, так как улавливает запах перегара. Когда дверь за ним закрывается, он на мгновение останавливается, жмурится сильно-сильно, отгоняя от себя непрошенные воспоминания, и поднимается на четвёртый этаж. Здесь совсем ничего не поменялось. Словно ничего не изменилось, и он по-прежнему живёт здесь. Как будто этих почти трёх лет его жизни даже не было.       Конечно же, он врёт самому себе. Всё изменилось.       Он изменился. До такой степени, что не узнаёт самого себя.       Остановившись у знакомой двери квартиры, Кавех задаётся вопросом, о котором, наверное, стоило подумать раньше: какова вероятность, что этот человек уже давным давно переехал? И сейчас, в три часа ночи, он только побеспокоит каких-то других людей?       Но если он всё ещё здесь…       Учитывая, что расстались они с Кавехом на плохой ноте именно по его вине, лучшее, на что тот надеется — что перед его носом просто захлопнут дверь, в чём не может осуждать.       Он задерживает дыхание — весь его запал с собственной идеей сходит на нет, уступая место неуверенности. Но отступать поздно, поэтому только выдыхает и нажимает на звонок. Взгляд его сразу опускается вниз, и Кавех замечает, как вода капает с него на пол. Краем глаза отмечает, что одежда в его пакете тоже вся промокла, поэтому сухой сменной у него, видимо, теперь нет.       Через некоторое время тишину прерывают шумы за дверью, но Кавех не решается поднять голову. Только закрывает глаза, почти жмурясь. Всё же Сайно был прав — он сошёл с ума, и вся это затея была дурацкой и отвратительной. Когда Кавех на секунду заостряет внимание на том, что его распущенные сырые волосы липнут к щекам, дверь напротив, судя по звуку щелчка, открывается. Он задерживает дыхание и слышит только стук собственного сердца.       — Здравствуйте. Вам помочь чем-то?       Кавех вздрагивает от этого до боли знакомого голоса, который он уже, казалось, начал забывать за это долгое время. Но даже спустя года он узнаёт эти низкие тона из тысячи. Набравшись смелости, всё же медленно поднимает голову и открывает глаза.       Аль-Хайтам выглядит только проснувшимся, что совсем не удивительно. Внешне он совсем не изменился — может, только линии мышц под футболкой стали более чёткими и пепельные волосы стали чуть длиннее, как и раньше закрывая почти половину лица. Но в остальном выглядит именно так, каким Кавех его помнит: те же серо-зелёные глаза, небольшая горбинка на носу и постоянная серьёзность.       До Хайтама осознание приходит не сразу. Но когда понимает, тот, кажется, окончательно пробуждается ото сна и трёт свои глаза. Кавех отмечает про себя — наверное, таким удивлённым он не видел его никогда.       — Кавех?..       Вся самоуверенность окончательно рассыпается карточным домиком.       Блять.       — Прости, — выдаёт Кавех совсем тихо и слегка трясёт головой, из-за чего капли с его волос летят в разные стороны. Повторяет чуть громче: — Прости, я… Зря я вообще пришёл. Прости, что потревожил.       Блятьблятьблять.       Сжав в руке пакет крепче, Кавех направляется к лестнице, проклиная себя за то, что ему вообще показалась адекватной мысль прийти к аль-Хайтаму. В три часа ночи. Спустя почти три года после разрыва их отношений.       — Подожди.       Он резко замирает — ему не послышалось? Повернувшись в пол оборота, Кавех замечает, как Хайтам отступает в сторону и указывает рукой в сторону своей квартиры. Теперь уже его черёд шокировано уставиться на парня. Неверяще моргнув, Кавех выдыхает, прикусывает губу и медленно плетётся к Хайтаму домой, осматривая хозяина недоверчиво — неужели это не сон?       Оказавшись в прихожей, Кавех ставит свои сумки на пол и снимает куртку. Здесь всё осталось точно таким же, как и во время их последней встречи. Почему-то именно это замечание и внезапный приём Хайтама греют его сильнее, чем тепло квартиры.       — Прости, — снова начинает Кавех и потирает переносицу пальцами, когда понимает ещё одну ошибку. — Я… Забыл, что ты можешь быть не один.       — Ты так сильно переживаешь из-за этого? — в голосе Хайтама сквозят нотки сарказма, но он остаётся внешне спокойным, как и почти всё время. Тот смотрит в глаза Кавеху и добавляет уже серьёзнее: — Я один, расслабься. Но, я бы сказал, что ты в любом случае нарушил мой сон.       — Прости…       — Ты хочешь поставить рекорд по извинениям? — Хайтам забирает чужую куртку из рук и вешает её на крючок. Кавех начинает вспоминать эту чрезмерную язвительность, которая была в их отношениях, и глаза непроизвольно закатываются.       — Я пытаюсь быть вежливым. И мне есть, за что извиняться.       — Просто базовое уважение, да, я помню.       Кавех хмыкает в ответ на это, но ему почему-то до жути приятно осознавать, что аль-Хайтам до сих пор помнит этот их диалог в их самую первую встречу в институте около пяти лет назад. И, может, ему кажется, но словно тот под этой фразой не имеет в виду сейчас ничего плохого — просто озвученный факт, с которым Кавех идёт по жизни.       — Тебе бы принять душ и переодеться во что-нибудь, — замечает аль-Хайтам, но после обращает внимание на пакет с одеждой. — Пока дам тебе свою.       — Не нужно…       — Если ты потом заболеешь и свалишься где-нибудь замертво, в мою сторону выдвинут обвинения за бездействие, — бровь Хайтама едва выгибается, после чего он уходит в спальню и через минуту возвращается с сухим комплектом одежды, вручая её Кавеху.       — Спасибо, — уголок губ дрогнул в искренней улыбке.       Кавех медленно направляется в сторону ванной — кажется, есть вещи, которые невозможно забыть никогда. Эта мысль подкрепляется, когда аль-Хайтам спрашивает:       — Тебе кофе или чай?       — Кофе…       — …с двумя ложками сахара, — звучит, как утверждение, после которого Хайтам, не дождавшись ни подтверждения, ни опровержения, скрывается на кухне.       Просто невозможный человек.       Кавех снова думает об этом, когда прячется в ванной и на некоторое время прислоняется спиной к двери. Ему абсолютно непонятно, почему Хайтам до сих пор помнит такие мелочи, которые ему, пожалуй, стоило давным-давно выкинуть из головы — тем более, детали о человеке, который при расставании больно его ранил. Подобные особенности не запоминал больше никто — за исключением, может быть, Римы, — из его последних отношений: ни Юсеф, у которого просто не было времени лучше узнать Кавеха, ни тем более Кори, который вечно подавал ему чай, так ещё и совсем не сладкий.       Кори.       Кавех поднимает свой взгляд и видит, наконец, своё отражение в зеркале. Выглядит он совсем ужасно: волосы, которые обычно всегда были собраны в аккуратную причёску, распущены и совсем промокли. Под глазами заметны синяки от постоянного недосыпа и стресса. Лицо бледное и немного осунулось. Но больше всего пугают собственные глаза — стеклянные, почти пустые, без того блеска, который был раньше. Даже тогда, когда случались выбивающие из колеи ситуации, он продолжал верить в то, что всё к лучшему и всё обязательно наладится.       Но теперь надежда на это иссякла.       Когда Кавех снимает одежду и включает воду, воспоминания о Кори не уходят, скорее наоборот — наклеиваются друг на дружку, как снежный ком. Он усиленно трёт шею, ключицы, талию и запястье, стараясь очиститься от фантомных следов прикосновений парня. Но только раздирает кожу до покраснения и прикусывает щеку, когда на глазах снова появляются слёзы. Эта боль совсем новая, свежая, с момента появления которой не успело пройти даже четверти дня, поэтому Кавех ощущает себя оголённым проводом. Хрупким фарфором, который, если даже дотронуться до него неаккуратно, разобьётся.       Но, по ощущениям Кавеха, он уже разбит.       Выходит он из душа минут через десять, немного успокоившись. Одежда Хайтама ожидаемо была ему практически как раз, лишь совсем немного просторнее и свободнее. А ещё она вся пропитана его запахом, от которого по телу разливалось приятное тепло, особенно после колючего мороза воспоминаний. Попытавшись выкинуть из головы любое упоминание Кори, он идёт в зал, садится на край знакомого бордового дивана с ногами и прижимает колени ближе к себе, обхватывая их руками. Почему-то такая поза даёт призрачное ощущение безопасности несмотря на то, что в доме аль-Хайтама ему, наверное, нечего опасаться.       Разве что, его реакции на просьбу, которую придётся вскоре озвучить. И как прийти к этому вопросу — неизвестно.       Кавех бегло осматривает комнату — всё на своих местах. Даже лёгкий беспорядок, который он так не любит, располагается так, как обычно лежал во время их отношений. Он нередко ворчал за это на Хайтама, но всё же своими руками приводил квартиру в состояние, близкое к идеальному. Лишь близкое, потому что всё равно это было ненадолго. Но к тому Кавех успел привыкнуть в то время.       Видимо, услышав шум из другой комнаты, аль-Хайтам выходит из кухни и протягивает одну кружку с кофе Кавеху, который тот благодарно принимает, а другую ставит на журнальный столик и садится в кресло рядом.       — Выглядишь паршиво. Но лучше, чем тогда, когда только вошёл ко мне, — в любое другое время Кавех воспринял бы это как угрозу. Но сейчас он думает — или, по крайней мере, хочет в это верить, — что это некий знак беспокойства со стороны Хайтама.       — Что-то со временем не меняется, — отвечает Кавех немного язвительно, намекая на манеру разговора парня.       — А что-то меняется очень сильно.       Кружка с кофе останавливается в миллиметре от губ Кавеха. Хайтам парирует, глядя прямо на него, а возможно даже сквозь — видит всё его нутро. Хочет прочитать его, как открытую книгу, и Кавех помнит, что парню это удавалось слишком хорошо. Может, просто потому, что он, на самом деле, совсем не умеет скрывать всё, что чувствует, но почему-то всё равно делает это снова и снова.       Хайтам не сводит взгляда с него. Тот спокойно подносит к губам свою кружку, и, может быть, Кавеху только кажется, но видит проскользнувшую тень обеспокоенности. Он до сих пор не знает причины, по которой парень пустил его к себе, а не послал к чёрту, лишь завидев на пороге: что более вероятно, аль-Хайтама распирало любопытство, что даже собственный комфорт в виде продолжения мирного сна отошёл на второй план. Однако закрадывается и неуверенное подозрение, что над ним просто насмехаются, и этот вариант тоже нельзя отметать.       Несмотря на данные предположения, они никак не стыкуются с этим изучающим взглядом, благодаря которому Хайтам сразу бьёт в цель одной фразой. «Что-то меняется очень сильно», — пожалуй, он даже не догадывается, насколько сильно задевает всё нутро Кавеха этими словами. Даже без знания хоть какой-либо вещи, произошедшей в его жизни, аль-Хайтам видит изменения в нём. Сердце щемит тоска — Кавех помнит, как три года назад парень порой понимал его лучше, чем он себя, что противоречило мнению о «бесчувственном сухаре» во время их первой встречи.       Мог ли он тогда представить, что сначала влюбится в этого человека настолько, что всё остальное в его жизни уйдёт на второстепенный план, а после сам же всё разрушит и поступит с ним так жёстко, словно всё то время их отношений именно Кавех относился к парню с максимальным равнодушием и отсутствием эмпатии?       Что-то действительно меняется очень сильно. И Кавеху так хочется отмотать стрелки часов назад и застыть в том мгновении, когда он, как понимает теперь, недостаточно ценил то, что происходило в его жизни.       В погоне за счастьем он утратил это самое счастье.       В стремлении почувствовать себя нужным Кавех утратил самого себя.       Кавех делает глоток кофе, переводя совсем жалостный взгляд с Хайтама на какую-то тёмную точку в углу зала. Он пересматривает всю свою жизнь и думает о том, что, несмотря на свою творческую и ранимую натуру, он, видимо, создан не для того, чтобы создавать что-то прекрасное, красивое и чувственное, а чтобы разрушать, разбивать чьи-то — и особенно свои, — мечты, сердца, жизни. Раньше люди воспринимали его, как хорошего, доброго и порядочного человека, который готов пойти на многое ради достижения своей цели, но при этом невероятно любящий своих близких, способный ради них пренебрегать своими принципами и пожертвовать достижениями идеалов.       Но такой ли он на самом деле? Осталось ли в нём хоть что-то хорошее? Осталось ли в нём хоть что-то, кроме зияющей внутри пустоты?       Хайтам прав, как и всегда, и это сводит с ума.       — Я спрошу прямо, — Кавех вздрагивает, когда его вырывают из потока мыслей. Он снова смотрит на Хайтама, который задумчиво нахмурился и выпытывающе глядит в ответ. — Почему ты пришёл?       В голове так и не возникло идеи, как адекватным и ненавязчивым способом подойти к просьбе. Один из ответов на вопрос вполне очевиден — просто потому, что идти больше некуда. Кавех думает, что в случае отказа ему всё же придётся согласиться на предложение Тигнари, только сомневается в том, что перенесёт это.       Однако Кавех чувствует, что есть ещё одна причина, по которой он решил встретиться. Только прячет её глубоко внутри, держит в клетке под десятком замков, чтобы ни за что болезненное признание не вылетело наружу. Потому что даже самому себе признаваться в этом совсем не хочется. Поэтому, как и всегда, играет комедию дель арте: надевает на себя маску и выставляет себя другим человеком, с другими эмоциями и чувствами.       — Мне… — Кавех нервно стучит ногтями по бокалу и пытается дышать спокойнее из-за того, что к горлу подступает ком. — Мне некуда идти. Это сложно и долго объяснять, но я остался без дома и денег.       — А твои друзья? — аль-Хайтам наклоняется чуть ближе к Кавеху, отставляя свою кружку на стол.       — У них… Есть веская причина, по которой они пока не могут взять меня, — усмешка выходит совсем горькой. — Не знаю, как долго это будет. Может, недели, а может и месяцы. Я… Я не знаю. Извини, — Кавех прерывисто дышит от сжимающего грудь чувства вины, и говорить становится тяжелее. — Я знаю, что не имел права так к тебе заявляться, и тем более не имею права о чём-то просить тебя. Но… Я… Блять, — все слова сейчас кажутся абсолютно неправильными, неуместными и отвратительно жалкими. Кавех зажмуривается и проводит свободной ладонью по лицу. — Если бы ты мне позволил немного пожить у тебя, пока я хотя бы не встану на ноги, я…       — Оставайся.       — …был бы очень призн… Что?       Несколько секунд назад Кавеху казалось, что это провал. Поэтому он уже настроился на то, что через час-другой его выставят обратно за дверь с сумками, и второго шанса в будущем на хоть какое-то установление примирения между ними не будет. Поэтому сейчас он ошарашенно уставился на Хайтама, не ожидая услышать совершенно противоположное.       — Я сказал, что ты можешь оставаться столько, сколько тебе нужно.       Лицо Хайтама не выражает совсем ничего — либо он научился лучше скрывать минимальные черты определённых эмоций, либо Кавех немного растерял этот навык за почти три года. Пока он всё ещё совсем неверяще моргает, парень поднимается со своего кресла, забирает пустую кружку из рук Кавеха, поднимает со стола свою и медленно идёт в сторону кухни. Однако тот замирает на месте, когда в тишине звучит почти шёпотом:       — Но почему?..       Аль-Хайтам тяжело вздыхает, видимо, думая над этим вопросом, но либо не находит ответа, либо не хочет озвучивать его Кавеху, поэтому лишь произносит в своей привычной манере, немного повернув голову:       — Не задавай таких вопросов. Иначе я передумаю.       — Спасибо, — говорит Кавех с глубокой благодарностью и искренностью в голосе, который становится совсем мягким, и крепко обнимает свои колени.       Аль-Хайтам ещё поясняет о том, что он может поселиться в гостевой комнате, и после скрывается на кухне. Только сейчас Кавех чувствует, насколько он устал и морально вымотан, поэтому, ещё немного недоумённо глядя в пустоту, поднимается со своего места и идёт в свободную спальню, решив, что сумки разберёт утром. Он открывает дверь и, сделав несколько шагов, изнемождённый падает на кровать.       Он действительно снова здесь, в этом доме. Снова рядом с аль-Хайтамом, но одновременно так от него далеко — может быть, ещё дальше, чем до их знакомства. Правда, Кавех так и не знает, почему тот так просто принял его просьбу. Но, может быть, некоторые вопросы не имеют разгадок, тем более, когда дело касается Хайтама: среди всех людей на свете он по-прежнему остаётся главной головоломкой в его жизни, даже спустя года.       Кавех поздно спохватывается, что оставил телефон в кармане куртки — он вспоминает, что обещал сразу написать своим друзьям о том, как всё прошло. Однако сил идти за мобильным нет совсем, поэтому, свернувшись клубком на краю кровати, он закрывает глаза.       Кавех сделает всё утром. Он обдумает всё произошедшее хотя бы после попытки уснуть, когда все мысли немного улягутся в его голове.       Одно он принимает сейчас: весь этот вечер — сплошной кошмар. Этот день он будет вспоминать с леденящим ужасом, даже если не захочет возвращаться к этому: почему-то знает наперёд, что не получится.       Но глубокая открытая рана на его сердце едва-едва затягивается.       Однако собственный мозг не позволяет ей зажить, сильнее раздирая больное место.       В первый же день уснуть особо не получается, но Кавех рад и паре спокойных часов дрёмы. Только когда предпринимает попытки немного поработать, заперевшись в комнате, он понимает, что не может сконцентрироваться даже на малейших задачах. Это было для него чем-то новым, потому что эскапизм — то, чем он занимается всю свою жизнь. Так гораздо проще справляться с возникающими трудностями или вовсе прятаться от них в надежде, что само как-нибудь разрешится.       Но теперь его привычный способ не работает, и вытравить тараканов из головы становится гораздо проблематичнее.       Тем более, что несколько раз ему снятся кошмары. Он не помнит их точное содержание, но всё, что остаётся после пробуждения — чувство страха, ужаса и разочарования, связанные с Кори. Кавех порой вскакивает посреди ночи или рано-рано утром, тяжело дышит, пытаясь уверить себя, что это был лишь сон, и старается уснуть заново — не выходит. Как стереть этого человека из своей головы и сердца он не знает.       Утром того же дня, когда Кавех оказывается у Хайтама, он всё же пишет в беседу со своими друзьями, что у него всё в порядке и парень согласился принять его у себя. Те были очень шокированы — возможно, даже больше, чем сам Кавех, — но искренне рады, что его план сработал. Сайно даже признаёт, несмотря на выражение недоверия в сторону аль-Хайтама в прошлом, что это, наверное, действительно лучший вариант. Друг пишет о том, что Кавех, по крайней мере, в доме надёжного человека, где, учитывая его ситуацию, он будет в безопасности. Хочется отправить сообщение, что он даже не представляет, насколько прав, но что-то удерживает от этого в последний момент — возможно, нежелание делиться тем, что произошло в доме Кори.       Помимо этого, Кавех на протяжении недели старается не пересекаться с Хайтамом, и сам точно не знает, почему: то ли из-за того, что чувствует себя неловко и ощущает вину за то, что так бесцеремонно ворвался в его жизнь снова, то ли просто потому что боится, что может быть до безумия навязчивым, и уж лучше он не будет отсвечивать вовсе, чтобы у парня сложилось ощущение, что в его жизни ничего не поменялось. А может быть, всё было верным. Практически всё время Кавех проводит в своей комнате, изредка выбираясь в ванную или на кухню за едой — правда, есть ему не особо хочется, но пытается хотя бы делать лёгкие перекусы, чтобы не свалиться в голодный обморок. Иногда он выходит из спальни в те моменты, когда Хайтам куда-то исчезает из квартиры: скорее всего, по работе.       В один из таких моментов Кавеха одолевает ностальгия, и он всё же поддаётся желанию пройтись по дому, заодно совмещая с небольшой уборкой. Он замечает, что всё действительно осталось таким же, как и в его воспоминаниях, вплоть до висящих на стене картин, из-за которых, в свою очередь, однажды у них случилась словесная перепалка, в которой, в конце концов, Кавех одержал победу.       Он медленно мерит шагами помещение, пока не оказывается возле открытой комнаты Хайтама. Когда-то это была их спальня, и именно из-за этой мысли к горлу подступает ком. Кавехом движет желание зайти и просто осмотреть то, что раньше для него действительно было домом. Возможно, это будет некоторым нарушением личных границ несмотря на то, что Кавех не собирается ничего трогать — только протереть пыль на полках и тумбе.       Однако делает шаг, заходя в комнату, и идёт к комоду. На нём лежит пара книг, одна из которых открыта — язык на страницах похож на французский. Рядом с книгами — открытая тетрадь, на которой аккуратным почерком выведены какие-то заметки. Похоже на записи для объяснения какой-то информации.       Взгляд скользнул к краю комода, где стояла большая ваза, и рука Кавеха, которой он протирает поверхность, замирает.       В рамке, стоящей в стороне, он замечает свой рисунок. Тот самый портрет аль-Хайтама, на котором тот сидит, скрестив ноги, в кресле, читает книгу и едва-едва улыбается. Сердце сжимает от нежности и боли. Невероятная тоска одолевает его при взгляде на эту небольшую картину.       Потому что Кавеху казалось, что Хайтам спрятал эту рамку подальше от глаз в дальний ящик, забитый ненужными вещами, или вовсе избавился так же, как от него самого. Какой смысл хранить такой подарок от человека, который при расставании сказал абсолютную глупость и причинил ею боль, стерев все их совместные годы в ноль? Но аль-Хайтам хранит и, мало того, оставил рисунок на видном месте, и наверняка часто обращает на него внимание при сборах или даже когда просто просыпается.       Теперь Кавеху кажется, что Хайтам — ещё больший мазохист, чем он. Потому что для него ежедневно видеть подарок от человека, ставшего чужим из-за его жестокости и до ужаса отвратительной слепоты — всё равно, что самому себе затягивать петлю на шее или намеренно раз за разом обжигаться, прикасаясь к горяченному чайнику.       Глупая и абсолютно несуразная мысль проскочила перед ним — что, если Хайтам всё это время не забывал о нём? Это объясняет наличие картины здесь. Но сама причина не подкрепляется ничем, поэтому Кавех мотает головой, стирает оставшуюся пыль и уходит из комнаты, чувствуя, как дышать здесь становится тяжелее.       Он не уверен в том, что двигает аль-Хайтамом. Но понимает точно — сам Кавех никогда о нём не забывал. Даже когда пытался развеять все воспоминания о нём, всё равно их приносило обратно: в мимолётных словах, касаниях, поступках Кавех мог сравнивать других людей с этим парнем. И, наверное, в таких случаях он должен был чувствовать себя спокойно, ведь прошло уже достаточно много времени.       Но его каждый раз что-то неприятно кололо, и сейчас он понимает, что именно — осознание того, что, на самом деле, всё ещё не отпустил их расставание и жалеет о нём. Однако что-то менять уже слишком поздно. Не тогда, когда прошло почти три года после того, как их отношения закончились.       Поэтому Кавех вполне успешно избегает Хайтама на протяжении целой недели, до того, как наступают выходные. Он просыпается в субботу чуть позднее, чем обычно, ибо снова не мог долго уснуть ночью, и в тот момент, когда Кавех поднимается с кровати и идёт расчёсывать свои волосы, в дверь его комнаты стучат. Что вдруг тому понадобилось?       — Входи.       Аль-Хайтам, судя по всему, тоже только проснувшийся, появляется на пороге и, прислонившись к дверному проёму и скрестив руки на груди, внимательно осматривает-изучает Кавеха, заделывающего высокий хвост.       — Доброе утро, — нарушает молчание Кавех, обращая своё внимание на вошедшего.       — Доброе, — Хайтам едва заметно хмурит брови, и спокойно продолжает: — Так и будешь меня избегать?       Кавех замирает. Это было настолько понятно? Чтобы скрыть свою растерянность, он поворачивается обратно к зеркалу, чтобы поправить несуществующие спадающие пряди.       — Я не знаю, о чём ты го…       — Ты не дурак, чтобы делать вид, что это не так, — всё так же невозмутимо говорит аль-Хайтам и наклоняет голову. — Я видел тебя на этой неделе лишь пару раз. Всё остальное время ты выходишь лишь тогда, когда меня нет дома, — замечает тот и выгибает одну бровь. — Конечно, это твоё дело скрываться от меня в моём же доме, — не жалеет колкостей в сторону Кавеха. — Но мне кажется, что ещё немного, и я поверю в существование призраков или, скорее, полтергейста.       Как часто это бывало раньше, Хайтам загоняет его в тупик. Кавеху проще не пересекаться с ним, не смотреть лишний раз в эти глаза, которые как будто глядят немного укоризненно, но, с другой стороны, он признаёт — это не совсем красиво. Принёс наверняка множество неудобств своим появлением, и в качестве благодарности на не совсем радушный, но всё же приём отвечает молчанием. Возможно, стоило просто обсудить это сразу, чтобы не вышло какого-то недопонимания.       Только Кавеху последние недели, а то и месяцы говорить с кем-то, особенно о том, что его беспокоит, невыносимо — это гораздо выше его сил, которых у него не осталось.       — Ладно, постараюсь стать чуть более осязаемым и живым, — парирует Кавех, тяжело вздыхает, и плечи его опускаются как знак признания поражения. — Извини.       Хайтам чуть щурится, рассматривая его, а после мягко кивает и поворачивается к нему спиной, бросая:       — Пошли, завтрак готов.       Кавеху ничего не остаётся, кроме как идти следом. Но почему-то он ощущает себя так, словно ему вынесли смертный приговор, и сейчас его ведут на казнь. Внутри себя он усмехается от ужасной иронии — когда-то Хайтам был его спасением, а теперь становится палачом. Впрочем, это, пожалуй, самое разумное и справедливое окончание всех его страданий за эти годы. В некоторой степени болезненное, но приносящее какое-то странное умиротворение.       Всё же Хайтаму нужно побороться за звание главного мазохиста.       Дойдя до кухни, Кавех садится за стол напротив Хайтама и смотрит на тарелку перед собой, в которой лежит омлет с ветчиной и сыром. Желудок неприятно скручивает — аппетита нет совсем.       — Ты так и не рассказал, почему ты оказался здесь.       Хайтам принимается за свой завтрак, не поднимая взгляд на Кавеха, который сжался от этих слов.       — Я говорил, что это долгая история, — вспоминает он и, взяв в руки вилку, делит еду на части, создавая видимость того, что он ест, и просто пытаясь сконцентрироваться на чём-то.       — У меня есть время, ещё около… — Хайтам смотрит на время, указанное на экране микроволновки. — …трёх часов. Поэтому я никуда не тороплюсь. И ты, полагаю, тоже.       Возникает острое желание покурить. Но Кавеху не позволяет ни нахождение Хайтама дома, ни тот факт, что его сигареты промокли в тот злосчастный день и, наверное, стоит купить новую пачку, а для этого нужно как минимум выйти из дома спустя неделю заключения здесь. Поэтому остаётся только терпеть и стараться уйти от темы.       — А что за дело через три часа в субботу? — как бы невзначай интересуется он.       — У тебя развилась дурная привычка в виде игнорирования, — Хайтам смотрит на него исподлобья, и Кавех нервно сглатывает. — Тоже последствие этой «долгой и сложной истории»?       — Что значит «тоже»? — в его голосе сквозят язвительные нотки. Кавех готовится отражать едкие нападки в его сторону.       — Ты изменился, — парень повторяет свою мысль недельной давности и подпирает голову свободной рукой. — Не знаю, что на тебя так повлияло, но… Таким отчаявшимся я тебя никогда не видел.       Эти слова наносят очень меткий и точный удар, от которого невидимая маска на лице Кавеха раскалывается надвое. Из него выходит отвратительный актёр, потому что, судя по проницательности Хайтама, игра его максимально фальшива. Как были ненастоящими многие вещи в его жизни, которые сначала казались такими живыми и искренними. Что симпатия Юсефа, что верность Римы… И обещания Кори. Кавех поёжился от мысли о последнем.       — Знаешь, твоё удивление тоже было чем-то новым, — немного напряжённо хмыкает он, отложив вилку в сторону. Если ломать комедию, то до последнего. — Поэтому, в какой-то степени ты изменился тоже. И ты так и не ответил на вопрос.       — Потому что ты не ответил на мой, — Кавех почти никак не реагирует на эту фразу, потому что не улавливает в ней ни намёка на какое-то обвинение или осуждение, скорее наоборот — смирение с ситуацией. Он слышит это в тяжёлом выдохе Хайтама, и тот сдержанно продолжает: — Можешь не говорить сейчас, если не хочешь. Лезть к тебе с допросами я не буду. Но всё же когда-нибудь я хотел бы получить хоть какое-то объяснение, потому что мне как минимум любопытно, что вынудило тебя прийти именно ко мне.       Становится немного спокойнее от того, что всё же Хайтам видит состояние Кавеха и выбирает тактику не напирать на него, а выжидать, когда ему самому будет комфортнее говорить об этом. Такое принятие и некое разрешение на обдумывание произошедшего уже стало чем-то непривычным. Но Кавех цепляется за тот факт, что, скорее всего, ему даже в будущем не придётся объясняться — через некоторое время, когда он заработает денег или Сайно и Тигнари смогут пригласить его к себе, он уйдёт отсюда и сделает вид, что этой встречи не было.       Несмотря на то, что предыдущая попытка забыть всё, что между ними было, не увенчалась успехом. Но об этом Кавех подумает потом.       — Отвечая на твой вопрос… — Хайтам заканчивает со своим омлетом, поэтому теперь всё его внимание сосредоточено на Кавехе. — Через три часа у меня репетиторство.       — Ты? И репетитор? — усмехается Кавех, но удивляется притворно — об этом можно было догадаться по тем записям на комоде в комнате Хайтама. Однако подавать вид, что он знает об этом, не собирается. Вместе с тем очень благодарен парню за то, что увёл разговор в другое направление от неловкости и смятения. — И что же ты преподаёшь?       — Я думаю, это очевидно, — Хайтам откидывается на спинку стула и, судя по движениям тела, скрещивает ноги под столом.       — Языки?       — Да, и даже удалось найти общие. Сначала Кавех моргает несколько секунд, глядя на абсолютно серьёзное и нечитаемое лицо Хайтама, а после делает страдальческое лицо.       — Архонты… Когда ты успел стать Сайно? Вы как будто пересекались за это время и он тебя заразил этой неизлечимой болезнью, — Кавех трёт переносицу и всё ещё пытается переварить эту шутку.       — Один раз мы действительно встретились, — он мгновенно выпрямляется на месте и ошарашенно смотрит на парня, потому тот добавляет: — Он и детектив, к которому он приставлен, приходили как-то на работу к моему коллеге, чтобы задать ему пару вопросов. Так что мы немного перебросились словами, и на этом всё.       Удивление понемногу сходит на нет, и вместе с тем Кавех не вспоминает, чтобы Сайно когда-нибудь упоминал об этой встрече. Но понимает мотив своего друга — любое упоминание о Хайтаме отзывалось довольно болезненно в сердце, поэтому друг решил просто не бередить заживающую рану.       — Удивительно, — только и говорит Кавех, отойдя от шока. Хайтам кротко кивает на это, судя по всему, выходя из своего потока мыслей. — Так что по поводу языков?       — Обучаю французскому. Подработка к основной деятельности, — Хайтам берёт чашку немного остывшего чая и делает глоток.       — Надеюсь, ты не кидаешь в учеников свои колючки, — шутливо отзывается Кавех. — Побереги их.       — Можешь тогда стать для них вторым репетитором по их отражению. У тебя большой опыт в этом, — иронизирует над собой Хайтам, и уголок его губ едва дёргается в ухмылке.       Кавеха прошибает насквозь — эмоция совсем беззлобная и невинная, и ему становится совсем не по себе. Он в полнейшем замешательстве из-за одного мельчайшего, почти незаметного действия, которое выбивает весь воздух из его лёгких. Почему несмотря на всё то, что произошло между ними, Хайтам к нему настолько доброжелателен по его собственным меркам? Почему тот принимает его, подбирает буквально бездомного человека из своего прошлого, даже не задумываясь? Почему аль-Хайтам словно до сих пор продолжает видеть в Кавехе что-то светлое, хорошее и чистое?       Как солнце. Которое совсем недавно окончательно потухло и замёрзло. А может быть, это произошло гораздо раньше.       Хайтам, судя по всему, замечает растерянность на чужом лице, потому что ухмылка с его лица пропадает, сменяясь на привычную угрюмость, и тот выпрямляется на стуле.       — Переборщил с остротой иголок? — пока ещё не выбиваясь из их перепалки спрашивает парень, выражая тень беспокойства этими словами.       — Я… Я не понимаю, — Кавех складывает руки на своих коленях и бездумно проводит пальцами по костяшкам, направляя на них всё своё внимание — делает всё, чтобы избежать внимательного взгляда серо-зелёной пары глаз напротив. — Почему ты позволил мне остаться?       — Я говорил, чтобы ты не зада…       — …задавал этих вопросов. Я помню твои около-угрозы, — перебивает Кавех ответом на очередную колкость — или серьёзное утверждение? — и продолжает: — Я просто окончательно запутался. Почему ты так говоришь со мной, словно не было этих трёх лет? — он закрывает глаза и выравнивает собственное дыхание. — Почему ты… Не ненавидишь меня?       — Почему я должен тебя ненавидеть?       Кавеху кажется, что ему послышалось или что Хайтам над ним начнёт издеваться. Но открывает глаза и видит по-прежнему серьёзное и сосредоточенное лицо, словно правда пытается понять, почему он так считает. Кавех думает лишь об одном:       Прекращай так смотреть. Не подкидывай веру в то, что всё хорошо, чтобы потом отнять это, оставив меня ни с чем.       — Я поступил хуёво с тобой, — на выдохе признаёт Кавех.       Это нельзя было назвать наступившим откровением — он сознался в этом ещё тогда, когда совершил одну из главных ошибок своей жизни — если не главную, — только никакое принятие своей вины и проснувшаяся совесть уже не могли исправить то, что было снесено ураганом их вечных ссор до самого основания.       — Это правда, — Хайтам согласно кивает и встаёт со своего места, беря в руки пустую посуду, лишь на секунду кидая взгляд на несъеденный Кавехом омлет. — Но я уже давно не злюсь на тебя, — парень направляется к раковине, и Кавех наблюдает за его расслабленной фигурой со спины. Произносит эти слова так, словно это само собой разумеющееся. — Не вижу никакого смысла столько времени изводить себя подобным и держать обиду на человека, который просто из-за эмоций сказал что-то совершенно глупое потому, что не разобрался сам в себе и заблудился в собственных чувствах.       Жизнь Кавеха — цепочка сплошных промахов и ошибок, и думать, что такой человек, как Хайтам, презирает его и испытывает к нему отвращение — один из таких проколов. В начале их общения еще в университетские годы он ни за что бы так не подумал, но именно аль-Хайтам был необычайно понимающим в их паре. Конечно, Кавех отличается огромной поддержкой и эмпатией, но иногда он терялся — и продолжает это делать, — в темноте собственных мыслей, чувств, переживаний и тумане воспоминаний. И в такие моменты, когда мрак почти полностью заключал его в свои объятия, в этой беспросветной тьме появлялся небольшой огонёк маяка. И им был Хайтам, который помогал ему выбраться из созданного Кавехом шторма тревоги и забот.       Поэтому всё стало хуже, когда однажды эта стихия уничтожила маяк — свет погас как в его разуме, так и в его жизни в целом.       Кавех радуется лишь одному — по крайней мере, он не персона нон-грата в этом доме, и от этого ему гораздо спокойнее. Причин избегать Хайтама становится всё меньше, несмотря на то, что осознать его великодушие и смиренное принятие всё ещё тяжело. Кавех в целом приходит к заключению, что он не может смотреть на других людей так, как раньше: в каждом жесте, каждом касании, каждом слове он видит подвох. Кажется, что он может что-то упустить, и это обернётся в его жизни новой неудачей, болью и разочарованием, с которыми больше не хочется встречаться никогда. Поэтому, даже если Хайтам искренен, довериться ему — почти невыполнимая задача. Но, в сравнение с другими людьми, аль-Хайтам — тот, кто видится Кавеху наименее подозрительным. Именно по этой причине он здесь.       И если ответ парня действительно был честным… Может, Кавеху тоже стоит хотя бы попытаться немного открыться? Потому что ему самому кажется несправедливым, что аль-Хайтам, который любезно предоставил ему кров и, самое главное, время, делится своей жизнью, в то время как он скрыл её под семью печатями в надежде, что этого никто не увидит до тех пор, пока собственные демоны не проглотят его окончательно.       — Наверное… — Кавех в конце концов отодвигает от себя нетронутую тарелку и поднимается со своего места. — …я всё ещё потерянный, — в тот момент, когда Хайтам домывает посуду, тот поворачивается к Кавеху, но он сразу же направляется к выходу из кухни, остановившись в проходе. — Потому что всё то, что произошло за эти три года, только усугубило моё положение. И из-за этого даже смешно, что, в конце концов, после всех моих плутаний я снова оказался здесь, — Кавех касается рукой стенки, поворачивает голову, чтобы краем глаза посмотреть на Хайтама, и грустно улыбается. — Хотя в сравнении это выглядит самым лучшим событием за этот период. Поэтому… Спасибо, Хайтам. Правда.       И, не получив никакого ответа, Кавех всё же идёт в свою комнату, чтобы перебить все свои размышления работой. Он подумает обо всём потом, когда уймётся лёгкая дрожь в ногах и покалывание в самых кончиках пальцев.       Когда его глаза привыкнут к появившемуся вновь свету, который, он думал, угас навсегда.