Прикоснувшийся к солнцу

      Общение с Хайтамом потихоньку, по кирпичикам начинает выстраиваться. Не без изъянов и привычной взаимной язвительности в адрес друг друга, но все же Кавех действительно теперь не пытается избегать его. За прошедшие пару недель они постепенно переходят на приемлемый приятельский уровень, и одним грузом на сердце становится меньше — всё же гораздо лучше соседствовать с человеком, зная, что он не держит на тебя зла.       Иногда они завтракают вместе, и за чашкой сладкого кофе Кавех иногда касается в разговоре своей жизни: говорит о работе, о Тигнари и Сайно, о рисовании. Но черту не переходит — тему отношений он обходит стороной. Рассказывать об этой стороне он не готов и до сих пор не знает, будет ли когда-нибудь.       За две недели у Кавеха проблёскивает понимание, что отношения окончательно истощили его и сломался он именно из-за них. И очевидные вещи в виде полученных травм ему известны — ему продолжают сниться кошмары с Кори и последним проведённым с ним днём, а порой там появляется и Рима, которая бросает его снова и снова.       До этого момента Кавех не понимал, насколько сильно чувство одиночества загнало его в тупик. Потому что последние два года его жизни состояли из отношений с тремя абсолютно разными людьми, и между ними был небольшой промежуток, а где-то его и не было вовсе. Эти скачки из одних связей в другие сопровождались вечным страхом того, что он останется совсем один. А оставаться наедине с самим собой, когда в душе бушует ураган, становится невозможно. И ведь он действительно испытывал симпатию, влюблялся в тех людей, с которыми вступал в отношения, в надежде получить от них взаимную любовь и ощущение нужности.       А получал только удары в спину, которые подталкивали его к краю обрыва.       В какой-то момент Кавех всё же выходит на улицу, чтобы пройтись до ближайшего продуктового и купить еду и сигареты — работа уже не помогает справляться с накопившимся внутри грузом, поэтому приходится прибегать к никотину, как к последней надежде, что дым немного залатает дыру внутри него. И даже в магазине ему находиться довольно нелегко — у Кавеха складывается ощущение, что все смотрят на него презрительно и осуждающе. Поэтому, дыша чуть чаще, он быстрее выбирает всё нужное и, избегая любого контакта с посетителями, быстрее возвращается в квартиру Хайтама.       Когда дверь за ним закрывается, он на секунду прислоняется к ней спиной, судорожно выдыхает и, вытаскивая пачку сигарет и зажигалку из куртки, снимает верхнюю одежду и направляется на балкон. На улице смеркается, а это значит, что, скорее всего, Хайтам скоро вернётся домой. Кавех открывает окно, зажигает сигарету и, когда вдыхает едкий дым, расслабленно прикрывает глаза. Он кладёт руку на раму, стряхивая постукиваниями пепел, и смотрит на пасмурное темнеющее небо. Он горько усмехается — помимо ноющих душевных ран, Кори подарил ему и зависимость. Было бы проще, если бы хотя бы она приносила какое-то облегчение, но Кавех с печалью замечает: даже курение уже не особо помогает ему. Чувства спокойствия от них хватает лишь на жалкие несколько минут, но даже они сейчас кажутся практически недостижимым блаженством.       Поэтому Кавех снова затягивается.       С Хайтамом тоже спокойно. Он может сказать что-то лишнее или что-то очень прямолинейное, что граничит с грубостью, но Кавех не обижается и только передразнивает в ответ, как делал это раньше. Аль-Хайтам неидеален, но все его плюсы перебивают недостатки, в том числе Кавех безумно благодарен ему за то, что тот не напирает и не давит — видимо, понимает, что прошлое висит над ним лезвием гильотины, и если сделать одно неверное действие, оно свалится на него и лишит последних мгновений умиротворённости.       А в один из дней, когда Кавех допоздна засиживается за работой и засыпает прямо на диване в гостиной, несмотря на прохладу в помещении, он просыпается утром и замечает на себе тёплое покрывало и только-только заваренный чай на столе. Самого Хайтама дома тогда не обнаружилось, но этот знак согревает его сильнее, чем чашка немного остывшего напитка.       И Кавех понимает, насколько сильно он скучал по этому человеку.       — С каких пор ты куришь?       Кавех дёргается от скрипа двери балкона и резкого голоса. Он оборачивается, держа в руке сигарету, и мелко дрожит, словно его застукали за курением, когда он — непослушный подросток.       — Это не твоё дело, — выходит немного грубо, поэтому Кавех становится чуть тише, стараясь сгладить и свести на нет свою вспыльчивость. — Когда в какой-то момент твоя жизни катится в тартарары, ты ищешь любой способ себя вытащить. В моём случае вышло это, — он чуть машет рукой с сигаретой, усмехнувшись, а после поворачивается обратно к окну, затягивается и выдыхает дым.       — В таком случае, не кури в моём присутствии. И только на балконе, — аль-Хайтам закрывает дверь, накидывает плед, лежащий до этого на табурете в углу, на голые плечи Кавеха, и встаёт рядом с ним, смотря в его лицо. — Не переношу сигаретный дым.       — Тогда почему ты здесь? — Кавех по-прежнему смотрит на небо и загорающиеся на нём первые звёзды. До этого он не замечал, что на балконе было довольно холодно, тем более из-за открытого им окна.       — Хочу убедиться, что ты в порядке.       Кавех даже почти никак не реагирует, только опускает взгляд, хмыкает и вновь зажимает сигарету между своих зубов. Он чувствует на себе внимательный, выжидающий взгляд.       — У меня всё нормально.       — Сделаю вид, что я поверил.       — Почему тебе не всё равно? — Кавех поворачивает голову в сторону аль-Хайтама и чувствует себя невероятно уставшим. — Какое тебе дело до моих чувств сейчас?       — Потому что ты живёшь здесь. И твоё состояние влияет на меня, как минимум этим, — Хайтам едва указывает рукой на сигарету в руке Кавеха.       — Сделаю вид, что я поверил, — передразнивает Кавех и снова затягивается.       Он не может точно сказать, почему постоянно говорит что-то в духе «я в порядке»‎, когда это не так. Раньше для него это было хорошим способом избежать разговора о чём-то неприятном и болезненном, ведь обычно большинство людей после подобных фраз меняли тему, ибо верили в эту почти неприкрытую ложь с его стороны. Не прокатывал данный трюк только с Тигнари, Сайно и Хайтамом, которые чуяли враньё, по ощущениям Кавеха, ещё до того, как он успевал его произнести. Сейчас же он говорит «у меня всё нормально» на автомате, как будто это входит в его базовые настройки как ответ на любой вопрос о его самочувствии. Сам не знает, почему так происходит — либо слишком заврался в попытках не беспокоить близких ему друзей, либо безнадёжно пробует поверить в эти слова сам.       Но вера в это разбивается об острые скалы правды почти сразу же, как Кавех начинает вспоминать обо всём, что с ним произошло. То ли из-за этого, то ли из-за холодной погоды на улице по его телу пробегают мурашки, и он сильнее натягивает на плечи плед.       — В сравнение с тем, что было ещё месяц назад, сейчас мне действительно лучше, — сдаётся Кавех и тушит сигарету, отшучиваясь. — Да и, на самом деле, это уже как будто моё стабильное состояние, и упасть ещё ниже, наверное, уже нельзя.       — Я думал, что твоя жизнь наладится после нашего расставания, — аль-Хайтам хмурится.       Кавех ёжится от упоминания разрыва их отношений и, закрыв окно, разворачивается к выходу.       — Как видишь, этого не произошло.       Он уже направляется к двери, когда аль-Хайтам окликает его, заставляя остановиться.       — Я не знаю, через что ты проходил, но я вижу, что это очень сильно на тебя повлияло… Говорил ли ты об этом с кем-то, кому ты доверяешь?       Кажется, Хайтам озадачен и действительно обеспокоен тем, как чувствует себя Кавех. Какими бы ни были причины для этого, тот старается осторожно, в попытке не задеть, понять его и в некоторой степени оказать своеобразную поддержку.       Проблема в том, что Кавех ни с кем об этом не говорил и не собирается говорить в ближайшем будущем. Он не уверен, что может кому-то доверить всё то, что творится в его голове и сердце, потому что страх оказаться как минимум непонятым, а как максимум высмеянным и столкнуться с фразами вроде «а я говорил» сильнее здравых и трезвых мыслей. Кавех даже не знает, доверяет ли он кому-то в целом сейчас так, как делал это раньше, с некоторой наивностью принимая доброе отношение людей по отношению к нему за чистую монету.       Доверяет ли он самому себе, когда все его решения приводят к плохим исходам, даже если изначально кажется, что всё складывается хорошо? Когда он так сильно желал помочь всем вокруг, что окончательно подавил внутри себя того Кавеха, который сам нуждался в помощи?       В конце концов Кавех решает игнорировать последний вопрос аль-Хайтама, так как не находит нужных слов для этого. Поэтому, почти скрывшись за дверью, он бросает:       — Я рад, что хотя бы твоя жизнь наладилась.       В тот день они больше не общались — Кавех вернулся в свою комнату и приступил к работе допоздна. За выполненный едва-едва в срок заказ он всё же получил прибыль, поэтому начал откладывать деньги на съём квартиры в будущем. И, наверное, ему стоит радоваться этому.       Правда, вместе с заработком он приобретает проблему, а именно понимание того, что переезд в будущем ведёт к новому окунанию в одиночество. С аль-Хайтамом общение за этот месяц было не всегда ровным и не всегда простым и приятным, потому что иногда тот не нарочно затрагивал болезненные темы весьма безобидными словами. Но присутствие рядом человека, который был единственной ниткой между ним настоящими и его прошлым, создаёт для Кавеха чувство защищённости и непонятного, но очень тёплого чувства, что некоторые ошибки, совершённые им, всё же могут оказаться не настолько критичными, как он думал. Однако это ощущение сменяется на горький привкус вины: он испортил их отношения в прошлом и, судя по размеренной, спокойной и беззаботной жизни аль-Хайтама из его рассказов, складывается ощущение, что этот разрыв действительно хорошо повлиял на жизнь парня.       Наверное, ему не стоило возвращаться в жизнь Хайтама. Но что-то сделать с этим он уже не сможет. Поэтому Кавех разрывается между раскаянием и самоупрёком и боязнью остаться одному.       Он откладывает это размышление на потом.       Через несколько дней после этого вечера Кавех говорит с Тигнари и Сайно. За этот месяц они иногда списывались, когда у всех появлялось время. А Кавех рвётся наладить их дружбу и закрыть то время тишины в их общении, созданное по его вине. Друзья интересуются самочувствием Кавеха и делятся своим опытом воспитания и выстраивания контакта с Коллеи. Девочка, как им кажется, уже понемногу привыкает к новым обстановке и условиям и выглядит не такой измученной и напуганной, как в первые недели их знакомства ещё тогда, когда она находилась в приюте. Правда видеть кого-то ещё она до сих пор не готова — от одной только мысли об этом у Коллеи учащается дыхание и дрожит всё тело, поэтому Сайно и Тигнари сразу её успокаивают, пытаясь дать ей всё то тепло, которое испытывают к ней. И Кавех не может не восхищаться ими, их терпением и искренними попытками найти подход к зашуганному ребёнку.       У него даже складывается ощущение, что их с Коллеи истории чем-то. Не столько причинами возникновения повышенной тревожности, хронического чувства страха и нежелания общаться и сталкиваться с чужими людьми, сколько тем, что они находятся в равных условиях. Оба прошли тяжёлые испытания, подстроенные жизнью — конечно, не сравнимыми друг с другом, — и теперь они находятся в домах тех, кто проявляет к ним много внимания в надежде понять, поддержать, помочь так аккуратно, как только могут. Аль-Хайтам, как всё же уверяет себя Кавех, и правда оказывает некоторую заботу в простых мелочах, хотя он и не понимает до конца, почему.       А ещё Кавех сочувствует Коллеи, частично зная её предысторию, и желает ей избавиться от оков прошлого и зажить нормально, как обычный ребёнок должен проводить своё детство. И задумывается: если у них есть некий схожий паттерн поведения после травмирующих событий, то почему он считает, что девочка заслуживает быть счастливой, а он — нет?       — Кстати, Кавех, — вступает в разговор Сайно, который ненадолго отлучался от ноутбука — друзья общались по видеосвязи. — Как там у тебя дела с аль-Хайтамом?       — В каком смысле? — немного непонимающе выгибает бровь Кавех.       — В плане… Как он относится к тебе. Потому что, при всём моём уважении и любви к тебе, я всё ещё удивлён, что твой безумный план сработал.       — Ну… Он сказал, что не ненавидит меня, — Кавех начинает загибать пальцы. — Вроде как искренне интересуется моим состоянием и в целом ведёт себя… спокойно? По крайней мере, он не попытался убить меня во время нашей встречи, это уже радует.       — Скажу удивительную вещь, но это, как мне кажется, от него вполне можно было ожидать, — вклинивается Тигнари, подпирает щёку рукой и смотрит в камеру. — Он и несколько лет назад не пытался тебя прибить.       — Вроде и да, а вроде…       Кавех задумывается. Наверное, это действительно те действия, которые в случае аль-Хайтама очень даже предсказуемы, просто он накрутил себя до того состояния, что ждал отвержения от всех и вся. Но он подмечает другую вещь, которой мгновенно делится с друзьями:       — Он даже почти не изменился. За исключением того, что как будто… Не знаю, стал более щедрым на эмоции. Раньше из него что-то, кроме колкостей, нельзя было вытянуть. А сейчас он ярче проявляет свои чувства. Либо мне так кажется, потому что воспоминания немного притупились, я не уверен.       — Мне тоже так кажется.       Кавех переводит свой взгляд на экране с Тигнари на Сайно. Он сводит брови к переносице, ожидая продолжения внезапного согласия.       — Я не говорил раньше, но мы с ним как-то пересекались, — начинает Сайно медленно, и Кавех совсем не удивляется — он уже знает об этой встрече от аль-Хайтама. — Наверное, года полтора назад, может больше. Кажется, он не ожидал меня увидеть, но в целом был спокойным. И мы с ним поговорили без каких-то проблем. В том плане, что, несмотря на наше взаимное презрение друг к другу в прошлом, Хайтам даже как будто был рад меня увидеть, и меня это поразило, если честно, — Сайно замолкает на некоторое время, и Кавеху показалось, что его речь закончена. Однако в тот момент, когда он открывает рот, чтобы что-то сказать, тот на выдохе выпаливает: — Я думаю, что на него так повлияло ваше расставание.       Тигнари, который сидит под боком Сайно, тихо-тихо шипит на него и с небольшой опаской смотрит на Кавеха. Но он, пробыв некоторое время в ступоре, только положительно кивает.       — Наверное, ты прав, — следом он роняет голову на ладони и поджимает губы. — И я даже не знаю, хорошо это или плохо.       — Я думаю, в скором времени это выяснится, — подаёт голос Тигнари.       — Почему ты так считаешь? — мычит Кавех, не отнимая лица от ладоней.       — Имея некоторое представление о Хайтаме… Он не отпустит тебя, пока нормально с тобой обо всём не поговорит.       Кавех сдавленно стонет — Тигнари, безусловно, прав. И от его заключения сжимает сердце, потому что рано или поздно ему придётся хоть что-то сказать аль-Хайтаму. А зная тот факт, что Кавех наверняка будет упорно отмалчиваться и держать всё глубоко внутри себя, тот будет ждать нужного момента для этого. В первую очередь, конечно, для себя самого, потому что Хайтам всегда говорил о том, что его собственный комфорт превыше всего.       Но допустить любую мысль о том, что Кавех всё ещё входит в часть его комфорта и до сих пор оказывает некоторое влияние на него, он не может — звучит как минимум странно, как максимум — страшно.       Друзья всё же переводят тему, и некоторое время они втроём общаются о каких-то других вещах, пока Сайно и Тигнари не сообщают о том, что им нужно идти. Поэтому, попрощавшись с ними, Кавех сначала откидывается на спинку стула, тяжело выдыхая, а после выходит из своей комнаты-убежища на кухню, чтобы попить воды, так как в горле ужасно пересохло.       Но в тот момент, когда он проходит мимо комнаты Хайтама, Кавех слышит незнакомый голос. Чуть прислушавшись, он понимает, что парень, судя по всему, сейчас занимается репетиторством с учеником, так как тот говорит что-то на французском. Кавех замирает на месте: голос аль-Хайтама всегда очень приятный и звучит, как мягкий бархат. Но в сочетании с французским он приобретает новые, необъяснимые оттенки, которые завораживают. Сквозь небольшую щель незакрытой двери он замечает только ровную спину и немного растрёпанные волосы.       Кавех не понимает ни слова, но его словно прибили гвоздями к полу, потому что он заслушивается и не может сдвинуться с места.       Помощь приходит довольно быстро, потому что, как понимает Кавех, через пару минут урок заканчивается. Но в этот же момент в образовавшейся тишине, когда он делает небольшой шаг вперёд, паркет предательски скрипит, и Хайтам, который уже успел снять наушники, оборачивается на звук.       Кавеха опять словно застают за каким-то мелким баловством, поэтому ему ничего не остаётся, кроме как прикусить губу и спрятать руки за спиной.       — Чего ты здесь стоишь? — задаёт аль-Хайтам вполне логичный вопрос и встаёт со своего места, направляясь к Кавеху.       — Извини, я просто шёл мимо, но услышал, как ты говоришь на французском, — честно признаётся Кавех, потому что понимает, что любая отмазка будет звучать довольно глупо в данной ситуации.       — Что вполне объяснимо, так как я преподаю французский язык, — подтрунивает аль-Хайтам и оказывается совсем рядом.       — Но не каждый день услышишь его от тебя, — Кавех отворачивается, скрывая своё смущение от сложившейся ситуации, и идёт дальше на кухню, однако Хайтам следует за ним. — Когда ты успел его выучить?       — Три года назад начал изучать, — ровно отвечает тот и, пока Кавех наливает себе воду, прислоняется к столешнице рядом. — Всегда был интересен этот язык. Так что сейчас знаю его уже на продвинутом уровне.       Кавех вспоминает, что незадолго до того, как они расстались, аль-Хайтам упоминал о том, что приступил к изучению французского, однако так ни разу и не услышал от него ничего на этом языке. Кавеха всегда впечатляло то, как парень доводит всё до конца — если, конечно, он желает этого, а его не принуждают к этому. Может, благодаря этому Хайтам и не славливает выгорание, когда как сам Кавех периодически с ним сталкивался.       — Можешь сказать что-нибудь?       Фраза слетает с его губ раньше, чем он успевает подумать. Ему бы хотелось ещё послушать аль-Хайтама, потому что несколькими минутами ранее подтвердилась теория, которую он периодически встречал в интернете — люди на разных языках могут звучать совершенно по-разному.       И на французском языке Хайтам звучит потрясающе.       — Тебе не хватило того времени, что ты меня подслушивал? — ухмыляется аль-Хайтам, скрещивая руки на груди.       — Я не подслушивал, — резко отвечает Кавех и встречается с беззлобно насмешливым взглядом, после чего делает глоток воды. — Я просто случайно услышал, я уже говорил.       — Да, и поэтому ты стоял как вкопанный, когда понял, что я тебя заметил.       Издевается.       — Ладно, даже если и так, — Кавех поворачивается к Хайтаму, ставит стакан с водой на стол и поднимает руки в обезоруживающем жесте. — Что с того?       Тот склоняет голову набок, и чёлка прикрывает половину его лица. Однако даже так можно заметить хитрый и уж слишком довольный прищур, который обычно не несёт ничего хорошего.       — Просто признай, что тебе понравилось.       Кавех чувствует, как краска смущения разливается по его лицу. У аль-Хайтама всегда получалось поставить его в неловкое положение за несколько секунд с помощью пары слов. Тот уже практически не сдерживает улыбки, когда видит замешательство на чужом лице, и Кавех изо всех сил старается держать лицо, отворачиваясь от парня. Всё же ему не кажется — тот действительно стал более открытым в проявлении своих эмоций.       — Мне? Нет. Просто было любопытно, не более того.       — Значит, попросить меня сказать что-то ещё — только научный интерес? — Кавех не видит его, но ему достаточно вслушаться, чтобы уловить нотки в голосе — потешается и говорит совсем несерьёзно. Поэтому он только закатывает глаза.       — Именно, — намеренно сильно выделяет Кавех и делает ещё один глоток — сухость в горле никуда не делась, наоборот кололо ещё больше от растерянности. Он перебирается в гостиную и садится на диван, подбирая колени к себе. — Просто ты слишком высокого мнения о себе.       — Je sais que tu ne le penses pas.       Лицо Кавеха зарделось румянцем ещё сильнее, поэтому он прячет его в своих коленях, чтобы спрятать смущение. Ему действительно нравится, как это звучит из уст аль-Хайтама, даже не имея понятия, что тот сказал, но признать это перед ним? Ни за что. Он лучше утопит себя в этом стакане с водой или удавится коленями, даже если это невозможно. Особенно, когда Хайтам стоит перед ним, смотрит свысока, и он готов поспорить, что в уголках его глаз таятся смешинки.       — Будешь и дальше отпираться? — сидение дивана рядом с Кавехом прогибается, поэтому поднимать сейчас взгляд нельзя — совсем растечётся от неловкости ситуации.       — Ты специально это делаешь, да? — голос звучит немного приглушённо.       — Что? Ты ведь сам просил, чтобы я что-нибудь сказал.       Кавех отвык от этих словесных ловушек. Теперь он действительно в тупике, поэтому всё, что у него осталось внутри — это бессильное возмущение.       — Ты!...       — Да-да?       Это всё же вынуждает оторвать голову от своих коленей, и Кавех мгновенно жалеет об этом. Потому что весь его запал растворяется при встрече с очень мягким взглядом Хайтама, который подпирает голову рукой, поставив локоть на спинку дивана, и смотрит не без смеха, но с теплом и некоторой… тоской? В этой словесной перепалке тот явно выходит победителем. Но, видимо, приз в ней его радует куда больше. От такого Хайтама весь робкий протест сводится к нулю и выходит из Кавеха в виде обречённого вздоха.       — Ça m'a manqué, — выдаёт Хайтам как-то необычайно тихо, как будто рассказывает какой-то секрет — даже если он понятен только ему самому. Изменившийся в один момент парень вызывает заинтригованность, поэтому Кавех спрашивает так же приглушённо, поставив подбородок на колени:       — Что это значит?       Аль-Хайтам поправляет пряди волос, пряча за ними уши. Тот несколько секунд смотрит немигающим взглядом, а потом уголок его губ вновь дёргается.       — Это значит «обращайся»,— тот наклоняется чуть ближе, и взгляд его начинает бегать. — Могу записать тебе целый подкаст на французском, чтобы засыпалось лучше.       А Кавех думает над тем, что это, на самом деле, звучит как отличная идея, пускай и своеобразная и явно несерьёзная. Он не имеет представления, знает ли аль-Хайтам о том, что ему часто тяжело засыпать по ночам, и его работа допоздна — скорее последствие этой бессонницы, чем причина. А в некоторых ситуациях и вовсе пытается убить этой занятостью время и отогнать сон, потому что из-за кошмаров он вскакивает посреди ночи в холодном поту, и заснуть вновь чаще всего уже не выходит.       Наверное, о проблемах со сном нетрудно догадаться, учитывая, что Кавех в зеркале видит покрасневшие глаза и синяки под ними, которые никуда не исчезают. Но лучше так, чем встречаться изо дня в день со своими страхами, потому что даже осознание того, что это всё нереально, приходит не сразу.       — Уж как-нибудь обойдусь, — заключает Кавех, гордо вздёргивает подбородок и, помявшись, встаёт со своего места и относит стакан на кухню. После возвращается в гостиную, смотрит на время, замечая, что стрелки часов указывают на полдесятого вечера, и собирается идти в свою комнату, но желание дополнить свой ответ берёт верх, поэтому он договаривает: — Спасибо за предложение, но пока что я как-нибудь справлюсь сам.       В этот момент Кавех даже не представляет, что эти полушуточные слова в будущем обретут вес.       В наушниках начинает играть знакомое вступление минорных аккордов на фортепиано группы Poets of the fall, и Кавех поправляет один из вкладышей, который норовит вот-вот выпасть из уха. Даже сквозь музыку слышен шелест листьев под ногами.       На улице не так много людей, которые рискнули пройтись холодным пасмурным днём по городу, а не сидеть и греться дома с чашкой горячего чая. И этот вариант, скорее всего, звучит более адекватно и логично, но Кавех нуждается в свежем воздухе и ледяном ветре, который покалывает кожу щёк и проскальзывает под ворот пальто, потому что они хорошо отрезвляют. А ещё нуждается в никотине, поэтому вынимает пачку сигарет из кармана и закуривает.       В середине ноября столбик термометра подкрадывается к нулю градусов, но это сейчас не сильно беспокоит. Идея прогуляться в такую погоду возникает у Кавеха совершенно неожиданно — аль-Хайтама снова не было дома, так как тот, кажется, ушёл в тренажёрный зал, и то ли из-за отсутствия в квартире единственного человека, который разбавлял бы его серую жизнь, то ли из-за очередного кошмара, приснившемуся ему сегодня, он выбирает выбраться из вновь сжимающего его в своих объятиях одиночества. За последние полтора месяца Кавех вылезал на улицу довольно редко, потому что чувствует себя где-то вне дома Хайтама как минимум некомфортно. Однако даже его новоиспечённый сосед, который предпочитает нежиться в кровати и проводить время в компании самого себя и какой-либо книги в собственной комнате, заикается о том, что, возможно, Кавеху не помешало бы вспомнить, как выглядит мир за пределами четырёх стен. И в конце концов он соглашается, поэтому теперь идёт вдоль серой аллеи с голыми тёмными деревьями, но в сопровождении музыки, чтобы сосредоточиться на ней, а не на подозрительных людях вокруг и собственных тараканах в голове.       Говоря о Хайтаме, Кавех совершенно не понимает, что им движет. Мало того, что тот так тепло к нему относится, они словно поменялись местами, и теперь именно Хайтам — слепящее, яркое солнце.       В некоторой степени его беспокоит, что тот нисколько не напоминает ему о временном проживании, не пытается выгнать, как будто даже никогда не думал над подобным исходом событий. Потому что кто знает, когда и откуда нагрянет беда. Весь горизонт планирования за последние месяцы сократился с нескольких лет до пары минут. Сейчас пока всё довольно хорошо — настолько, что к этому безмятежному периоду жизни Кавех относится с огромной долей сомнения. Аль-Хайтам не даёт никаких поводов не доверять ему, скорее наоборот: все его действия указывают на то, что он готов на разрешение их затянувшегося конфликта и официальное примирение. Может быть, даже настроен на дальнейшее общение в качестве друзей.       Кавех морщит нос от мыслей о собственной мнительности. С печалью он замечает, что раньше он таким не был, может быть, только самую малость. Но сейчас опасливость по отношению к любому человеку и любому жесту переходит абсолютно все грани.       Все мысли прерываются ударившим в голову озарением, когда Кавех озирается по сторонам: он не заметил, как добрался до района, в котором раньше жил. Знакомые многоэтажки навевают воспоминания, среди которых и те, которые сравнимы с объятиями близких людей, и те, которые ощущаются удавкой на шее. А ещё Кавех ощущает, что за час прогулки, пускай и быстрым шагом, успел озябнуть. Мысленно он восстанавливает и выстраивает маршрут до знакомой кофейни и идёт, следуя своим воспоминаниям.       Он совсем не намеревался оказаться здесь, но теперь зажат между высокими зданиями, в переулках которых таится его прошлое. Как бы Кавех ни старался, его тянет магнитом к тому, что приносило ему боль и до сих пор давит, оставляет ожоги, вскрывает старые раны. Музыка в наушниках, как бы поддакивая этим воспоминаниям, начинает играть громче и заставляет сжать губы в тонкую линию, чтобы ненароком не издать какого-либо звука от возникших перед его глазами призраков.       С ближайшего дерева вспархивает птица и улетает вдаль. Кавех давным-давно заперт в клетке. И, может быть, сделана она была многими людьми в его жизни, которые предали, оставили позади совершенно одного. Но понимает — он и сам приложил руку к тому, чтобы оказаться в заточении сожалений. И это злит его больше всего: он может сколько угодно обвинять всех в своём нынешнем положении и состоянии. Наверное, некоторых из этих лиц даже укоряет за дело.       Но часть с трудом переживаемых последствий — результат его собственных неверных решений, перфекционизма и идеализма. Завышенные ожидания никогда не приводят его к чему-то хорошему.       Когда Кавех оказывается у знакомой наружной витрины кофейни, он тушит сигарету, выкидывает её в ближайшую урну и тяжело выдыхает, стоя на входе. С этим местом тоже связано много воспоминаний, поэтому он не может решиться сразу на то, чтобы зайти. Даже не сразу замечает, что сбоку от него кто-то останавливается.       — Кавех?       Он дёргается от оклика, поскольку песня стихла, и, потупив взгляд и вытащив наушники из ушей, поворачивается на голос. И так и замирает с приоткрытым ртом, потому что на него удивлённо смотрит Юсеф, держа под руку какую-то девушку чуть ниже него.       Кавеху на секунду становится смешно от нелепости ситуации: как же его угораздило погрузиться в своё прошлое настолько глубоко, что он столкнулся с ним лицом к лицу? Юсеф отнюдь не напуган, больше заинтересован в этой неожиданной для них двоих встрече. Прийти сюда было немного глупо, ведь было понятно, что парень, наверное, тоже привязан к этому месту, как и сам Кавех раньше.       — Привет, — наконец, сдавленно выдаёт он и прячет руки в карманы, так как не знает, куда их деть. Куда деть себя самого.       — Я рад тебя видеть, — наконец, Юсеф делает пару шагов к двери, открывает её и жестом указывает пройти внутрь. Девушка проскальзывает внутрь, когда как Кавех мнётся на месте, обдумывая, что ему сейчас делать. — Несмотря на то что… было.       Признать это довольно сложно, но Кавех отчасти может с ним согласиться. Хотя он игнорировал его сообщения с извинениями и попытками примириться на протяжении полутора лет, до него доходит осознание, что он уже давно не злится за то странное и скомканное расставание. Среди трёх людей, с которыми Кавех был в отношениях за несколько лет, Юсеф — меньшее из зол. В его голове проскальзывают слова аль-Хайтама по отношению к нему самому, и он может переложить их и на Юсефа — тот, в своё время, просто запутался, и злиться на него — излишняя трата своих нервов, которые и так в дефиците.       Юсеф не был плохим человеком, пускай и наворотил дел в прошлом из-за собственной неуверенности, страха отвержения и боязни причинить боль. Пожалуй, он один из немногих, кто, пожалуй, заслуживает прощения, тем более, что тот стремился к налаживанию хотя бы приятельских отношений. Только встречался с тотальным игнорированием со стороны Кавеха и спустя время, скорее всего, понял, что это — бесполезное занятие.       — Не ожидал тебя встретить, — бросает Кавех, кивает Юсефу и проходит в кофейню. Тот замечает свою девушку за одним из столиков и машет ей, как бы говоря, что скоро подойдёт.       — Как ты? — спрашивает Юсеф осторожно, словно боясь спугнуть. — От тебя ни слуху ни духу.       — Это долгая история, — Кавех нервно улыбается и расстёгивает верх пальто, потому что внутри помещения очень тепло. — Но я, эм… Сейчас всё в полном порядке, — привирает он и встаёт в очередь. Ему это кажется необычным, потому что раньше здесь посетителей почти не бывало. — А ты? Поступил по итогу, куда хотел?       — О, да, — Юсеф чуть смущённо растягивает губы в улыбке и чешет затылок. — Сейчас на втором курсе и в целом всё идёт… хорошо. В университете и с Лилой познакомился, встречаемся уже почти год, — он поворачивает голову в сторону девушки, которая решила занять себя просматриванием меню. — Так что… Да, всё отлично.       — Это… Это здорово.       Кавех не знает, насколько он искренен сейчас: сказал ли он это, потому что действительно рад — и, может быть, часть от этой эмоции в его словах всё же присутствует, — или из чистой вежливости. Но в потёмках его души сидит и беззлобная, белая зависть — у кого-то, видимо, правда всё хорошо.       Но не у него.       — Слушай, Кавех, — пытается подступиться Юсеф, и, судя по сцепленным на уровне живота рукам и прикушенной губе, тот хочет сказать что-то, что готовил довольно давно. Однако он прерывается на пару минут, пока Кавех делает заказ кофе на вынос. — Я благодарен тебе. Знаю, что я… Ужасно поступил с тобой тогда, и мне жаль. Но это мне помогло понять, что иногда стоит быть более открытым в своих действиях и чувствах. Ну, ты знаешь мои проблемы с застенчивостью, — усмехается Юсеф и вызывает у Кавеха мягкую, едва заметную улыбку. — Я усвоил этот урок. Лучше бы, конечно, менее болезненным способом, но… Прости. И… Хочется верить, что ты нашёл того человека, с которым у тебя всё взаимно.       Юсеф, согласно его словам, действительно держится более уверенно, чем раньше. А ещё своим извинением он только подтверждает мысль, что на самом деле он — не тот человек, который должен удостоиться вечной обиды и разочарованности. Он умеет признавать свои ошибки и, что более важно, учиться на них. Поэтому Кавех думает над тем, что, возможно, попытаться восстановить хотя бы приятельские отношения — не так уж плохо. Скорее всего, до крепкой дружбы у них не дойдёт, но подобные связи — всяко лучше, чем избегать человека до конца своей жизни.       Однако его укалывает последняя фраза, потому что Юсеф помнит о том, как Кавеху важно быть с нужным человеком. Но дымка этого желания давно рассеялась и растаяла во тьме — один раз он наплевал на чувства того, кто был ему дорог, и по-прежнему расплачивается за это. И он даже не представлял, как высока эта цена.       — Если честно, я не уверен, что заслуживаю этого.       Почему-то раскрыться в этом получается с человеком, с которым Кавеха почти ничего уже не связывает. И, наверное, именно об этом обычно говорят другие: разоткровенничаться бывает проще с теми, кого ты практически не знаешь или вообще видишь впервые в жизни. Причина может крыться в том, что подобное выражение того, что сидит под сердцем, никак не повлияет на отношения и в целом даёт некоторое чувство безопасности. Если Юсеф на него странно посмотрит из-за этого, — что сразу же опровергается его сочувствующим взглядом, — то Кавех не посчитает концом света, если они дальше продолжат играть в молчанку. Зато потерять Тигнари и Сайно для него было бы уже страшно, хотя в глубине души и понимает, что те не стали бы осуждать его за подобное.       И даже мысль об утрате относительно восстановленных около приятельских отношений с Хайтамом вселяет в него ужас.       — Определённо заслуживаешь, — Кавех поднимает на него тоскливый взгляд, но в следующую секунду дёргается, когда видит протянутую к его плечу руку. Юсеф воспринимает это по-своему и опускает ладонь. Тот задумывается о чём-то, причмокивает губами, а после продолжает: — Счастье не зависит от наших ошибок, Кавех. Оно доступно каждому.       Кавех забирает свой кофе и удерживает эту мысль в голове, несмотря на рьяное внутреннее сопротивление: эта идея ему чужда. Но всё же цепляется за эти слова, некоторое время в размышлениях постукивая пальцами по бумажному стаканчику в руках.       — Хотелось бы верить.       Через минуту тишины Кавех и Юсеф всё же прощаются, не давая обещания друг другу списаться, но всё же расходятся на довольно хорошей ноте. К чему-то большему в виде дружбы это не приведёт, как уже думалось раньше, но всё же один небольшой камень с плеч спадает.       Несмотря на это, сильно легче не становится. Потому что, когда Кавех выходит из кофейни и греет руки о горячий напиток, весь свой путь он проводит за размышлениями о сказанных ему словах.       Кавех и счастье — две параллельные линии, которым не суждено пересечься.