Наказание и Искупление

Энджел осторожно отворил незапертую дверь. Комната Раскольникова не выделялась ничем, кроме скудности своей обстановки. Единственное окно выходит прямо на пентаграмм сити, в самый его центр. Впрочем, вид этот явно не радовал владельца этого номера - окно было плотно занавешено бордового цвета шторкой. Руки Энджела уже тянулись к немногочисленным шкафчикам. Паук, забывшись, начал швырять немногочисленные вещи Родиона на пол. Вытряхивая карманы, выворачивая, по всей видимости, единственные запасные штаны мужчины наизнанку, Энджел надеялся найти хоть что нибудь, что докажет "нечестную игру" Раскольникова. От одной такой мысли о том, что новый постоялец вновь заберёт всё внимание на себя, как это было с Пентиусом, паук не мог скрыть свого гнева. – Должно же быть что-то! Хоть что-то! – тихо, порой срываясь на крик, бормотал Паук. – Вы ничего здесь не найдёте, – позади Энджела раздался ледяной голос Раскольникова. Он стоял в пустом дверном проёме. Свет в коридоре освещал только его спину, а лицо и образ так и оставались во всепоглощающей тьме. Человек, возвышаясь, пристально наблюдал за пауком. От него и его презрительного взгляда исходил леденящий холод. Было видно, как он сильно сжал нечто под бесконечно длинном пальто, которое сейчас больше всего напоминало шинель. – Я не настолько глуп, чтобы держать улики на видном месте, – Суровый, монотонный тон его голоса вызывал дрожь. Такую, что плечи Энджела на мгновение вздрогнули. Энджел не спешил оборачиваться. Он надеялся, что успеет придумать что-то, что поможет ему вновь выйти сухим из воды. И спасение пришло, откуда не ждали. Идея, сумасшедшая, самоубийственная, до крайности нелепая идея, но это был единственный вариант. Он расслабил тело и громко, с жаром выдохнул. – Ну вот. Ты застукал меня. И что ты со мной сделаешь? – довольная ухмылка растянулась на лице паука. Энджел облокотился на постель и, наконец, поднялся с пола. Высокое стройное тело занимало почти четверть Родионовской комнаты. Это не помешало "вторженцу" медленным шагами подходить к мужчине, постепенно расстегивая пуговицы пиджака. Голос его зазвучал по-детски наивно: – Прошу, папочка, я больше никогда-никогда так не буду, – Пиджак, расстегнутый окончательно, теперь вызывающе свисал с его красивых плеч. Паук окончательно приблизился к онемевшему лицу Раскольникова. – Ты накажешь меня, папоч--? – Прежде чем Энджел успел прикоснутся к Раскольникову, он почувствовал подозрительную лёгкость в кисти. Паук на секунду потерял всю координацию, взгляд его затуманился и ему даже показалось, что он на секунду ослеп. Но шоковое состояние быстро прошло и он не обнаружил на месте своей правой руки. Из раны сочилась черная, густая кровь. Ослабший, испуганный до дрожи паук начал метать глазами. Раскольников теперь стоял в другом углу комнаты. В руках его угрожающе блестнуло окровавленное лезвие топора. Глаз невозможно было разглядеть из-за темноты, царившей в узкой и крохотной комнате. Руки её хозяина нервно дрожали. Казалось, он сейчас выронит топор, с грохотом опустит оружие на пол. Раскольников слегка покачивался, не то от усталости, не то от резкого осознания того, что он натворил. Из руки, не переставая, сочилась кровь. Энджел опомнился от оцепенения и схватился за руку. Вернее, её отсутсвие. Ноги понесли его к дверному проему, но он ожидаемо захлопнулся прямо у него перед носом. За спиной послышался звук открываемого окна. Свежий воздух наполнил душную, спертую комнату. К пауку вернулась способность к речи, коей он, не долго думая, воспользовался: – БЛ## ТЫ В СВОЕМ УМЕ, С#КИН СЫН?! Родион же взмахнул руками в сторону извращенца и воскликнул в нервном исступлении: – Это ещё у кого ум повредился! Ведь ясно же как день, что чужое - дело чужих! На кой черт Вы вообще полезли туда, где Вам быть не следует?! Вы мерзавец, сор, не имеющий ни единого права! Вошь Вы! Вошь! Тирада гнева прекратилась тяжёлым дыханием последнего. Тут же она подкрепились ещё более истерическим воскликом: – Да пошел ты, Ублюдок! На себя давно в зеркало смотрел, нет? Это ещё кто на чужое зарится! Думаешь я не вижу, как ты... – Энджел оборвался на полуслове, – Почему ты вообще решил, что резать топором чела, который просто шарился в твоих вещах - отличная идея?! – А что мне ещё оставалось?! Вы вторглись в мой дом, обесчестили больше половины вещей и при этом пытались соблазнить меня! Это в крайней степени непростительно! Вы опозорили не только себя, но и меня! Я сделал то, что считал правильным. – Но не отрубать же руку к чертовой матери, бл##ь, ты вообще в адеквате?! Я просто пытался... Мне нужно было узнать... Чччееерррт–!!! – сдавленный хрип не дал Энджелу договорить и вырвался из его глотки. Он согнулся, в судороге прижимая к груди обрубок руки. Родион замолчал. Топор, который тот до сих пор держал в руке, теперь скрылся за полой сероватого пальто. Глаза мужчины пристально посмотрели на собственные руки. Он долго разглядывал их и бормотал что-то совершенно невнятное себе под нос. Кажется, Энджел, в перерывах между судорожной болью, даже разобрал несколько слов. «Опять я это сделал; он тварь; Лазарь; Сонечка; Небеса; Должен был». Энджела хватила ещё одна судорога. Наконец Родион поднял глаза на трясущегося паука. Пустой взгляд его не говорил ничего и в то же время кричал о чем-то ужасно важном. Раскольников осторожно подошёл к отрубленной руке Энджела. Она лежала в угле комнаты. Как младенца, он поднял ее и прижал к груди, не отрывая взгляда от паука. Что-то невидимое будто толкнуло его и Родион тихонько подошёл к Энджелу. Присел рядом с ним и положил окровавленную часть руки на колени. Его бледная кисть потянулась к карману пальто. Вот Раскольников достал тот самый кулон, который Хаск вертел в руках. Судороги Энджела на секунду прекратились и он успел разглядеть, что достал из щелкнувшего кулона Раскольников. Крестик. В этом золотистом, уже изрядно потрепаном временем кулоне, явно подобранном с земли, был православный крестик. Родион прислонил крест к губам и тихо, боясь лишним движением разрушить его, распылить по ветру, поцеловал амулет. С чувством Раскольников посмотрел на "господнее послание". Воспоминания обволокли мужчину. Наконец он обратил всё внимание на обессиленного, истекающего кровью грешника. Пододвинув отрезок руки ближе к его изначальному местоположению, Раскольников приложил крестик прямо к месту ранения. Святой метал двинулся прямо по направлению разреза. Из уст его Энджел мог слышать шепот, похожий на молитву. Никогда ещё прикосновения к его телу так не пугали Энджела, как прикосновения креста сейчас. Это продолжалось около минуты, может чуть больше. Оба грешника потеряли счёт времени. Оба сохраняли безмолвие. В голове Энджела роились сотни мыслей, но самая громкая твердила, что нужно как можно скорее убираться из этого дурдома. Паук попятился в противоположную сторону. Тут он обнаружил, что отрезанная топором рука возвращена на место и в прекрасном рабочем состоянии. Только слегка испачкана бордовой, не успевшей запечся кровью. Первым, кто прервал ритуал молчания, стал именно он. Дрожащим голосом, ещё не до конца понимая, что сейчас произошло, Энджел проговорил: – Ч... Что это было? Откуда у тебя крест? И почему... – но взглянув в изнуренное лицо Раскольникова, Паук решил ответить самому себе простым «Он псих.» Однако Раскольников подал тихий, сухой голос: – Этот крестик мне подарила очень близкая мне девушка, – тут он посмотрел на расстёгнутый пиджак паука, – Она шла по жёлтому билету. Паук не хотел выслушивать бредни сумасшедшего маньяка, но последняя фраза заставила Энджела слушать чуть внимательнее. Где то он уже слышал это словосочетание «Желтый Билет». – Но она не сама решилась на такую судьбу. Семья вынудила ее поступить так. Она делала все, чтобы помочь своей семье, – Раскольников не сводил пустых глаз с розового пиджака Энджела, – и ты тоже не за развратом обратился в пучину похоти. Соня бы верила в тебя, она бы спасла тебя. – Она была проституткой, так как ты представляешь, она спасла бы меня? – цинично вставил наконец Энджел – Я тоже не святоша и ты прав, я не с хорошей жизни пошел на трассу. Но я получаю от этого удовольствие! Всегда получал, – Последнее он проговорил уже не так уверенно. – Ты не уверен. Пучина разврата, в которую ты окунулся, задушит тебя. Есть только один выход. – Раскольников потянулся к пальто. – Убить проблему - не есть выход! – начал было паук, опять начиная отползать от Родиона, в страхе снова встретиться с лезвием топора, но мужчина достал из под пальто не оружие, а небольшую книжку. Даже крохотную. На обложке не было картинок, а буквы, указывающие на название, давно стёрлись. Это, впрочем, не помешало Раскольникову указать на них и с чувством произнести: – ЭТО должно помочь. Энджел скептически протянул: – Ты сам-то веришь? - взметнулась бровь паука вверх. Неясно, в каком контексте Родион понял эти слова, но он ответил не сразу. – Нет. – И ты предлагаешь мне поверить в твои бредни, хотя сам в них не сечешь? – Сонечка верит… – Да плевать я хотел на твою Сонечку! – ...А коль я теперь заместо неё, то и я верую, – Родион пододвинул книгу ближе к пауку. Энджел с осторожностью раскрыл первую страницу. Ха, так это Библия! Черт возьми, откуда у него все эти святые вещи? У него в пальто маленький портал в рай или что?! Если так, то каким образом на небесах оказался топор?! Энджел изумлённо уставился на Родиона. – Не слова́ важно, а само чувство, понятие. Как у вас, у вас совсем не имеет смысла, что человек говорит, вам хочется действия, правильно? Была бы она здесь, эта затея с искуплением… – он остановился подобрать слово – ...не продвигалась бы так долго. Энджел закрыл глаза. Раздражённо выдохнув, он произнес: – Послушай, то, чем я занимаюсь - мне нравится. И я не буду меняться, просто потому что ты тыкнул мне в лицо какой-то книженцией. И да, затея с искуплением работает. Ты сам видел. Пентиус попал в рай. И я не позволю оскорблять затею Чарли с этим отелем. Так что возьми свои слова обратно, идиот. – Этот отель так важен для вас? Энджел замер на полуслове. Ему нечего было сказать. – Так и быть, – Раскольников облегчённо вздохнул. Он ужасно вымотался и теперь держать напряжение было выше его сил. Он встал с холодного пола и, поставив рядом с кроватью стул, присел на него. Паука же он жестом пригласил прилечь. Парень вгляделся в силуэт Раскольникова. Вытянутый, бледный и болезненно отощалый. Что в нём отторгало и в то же время притягивало… Энджел поник. Он слишком расслабился. – Я постою. Отвергнув приглашение Родиона, он поднялся с пола, пошатнувшись пару раз, всё же опёрся на одну из стен. – Раз мы так разговорились... у меня есть встречный вопрос Что у тебя с Хаском? Вы близки? Где вы познакомились? Скажи мне все! – вот-вот Паук притянет ворот пальто Родиона ближе к лицу, как это обычно происходит в киношных допросах. Но он стартельно сохранял нейтралитет, и не осмеливался более касаться этого дровосека с топором за пазухой. Однако раз он пришёл сюда, получил внезапную дозу шока, оргёб и ещё и исцелился, и всё это в течение получаса, то уйти отсюда без ответов было бы самым глупым решением. – С Хаскером? Мы хорошие друзья – не раздумывая бросил Родион, удивившись такому внезапному огню со стороны паука. – И вы с ним не… – Не что? – Не встречаетесь? – Разумеется, мы встречаемся. Только этот последний год я всё гадал, куда он исчез, и вот я вновь вижу его уже здесь. – Да нет же, я имею ввиду… Вы с ним.. отправляете корабли любви в свободное плавание? – Что? – шлёте друг другу романтичные письма?" – Простите...? – Играете в баскетбол по ночам в постели? – Думаю, что ни я ни он не умеем играть в баскетбол. Особенно ночью. Особенно в постели. Это должно быть довольно сложно... Паука вывели из себя его безмоглые, в упор не замечающие намеки и метафоры глаза и он в сердцах выпалил напрямую: – Да любите вы друг друга или нет? Ответ не заставил себя долго ждать. – Любим. Энджела хватил удар. – Н-но как это?! Поверить не могу! Ты лжешь, ты издеваешься надо мной! – Но что плохого в том, чтобы любить друга? – Родион в недоумении смотрел на скорчевшегося паука. – ЧТО ПЛОХОГО?! – вырванные волосы заполнили кулаки паука, – Ведь мы с ним… мы танцевали, мы пели… а у него, оказывается, уже есть пара…! – Энджел яростно стену. – Пара? – Едва слышно переспросил Раскольников. Но его тут же перебили: – Сосались уже, да?! – язвительно поинтересовался Энджел, размазывая потекшую тушь по лицу. Раскольников закашлялся. Настолько закашлялся, что даже согнулся пополам. Паук перестал извиваться и теперь просто наблюдал за медленной смертью своего врага. – НЕТ! БОЖЕ ПРАВЫЙ, НЕТ, О ЧЕМ Вы ВООБЩЕ ДУМАЕТЕ !!! Господи, уволь меня от этого прогрессивного мира!!! Паук обескуражено покосился на Родиона, который вот-вот задохнётся. Энджел требовал объяснения. – Вы... Ты не понял смысл слова, идиот! Черт, это же очевидно! «Любить друга» - значит крепко, неразрывно дружить, поддерживать и ценить его! А не то, что ты—! –кашель вновь сдавил в груди изумленного до крайности мужчину. – Сразу бы и так выражался по человечески! Говор девятнадцатого века не воспринимаю, уж прощай! Энджел обиженно отвечал на крик. Ему надоели эти замашки на прошлые века. Он не жил в то время и ему было неуютно находиться с тем, кто так и не вышел из той эпохи, в которой умер. Впрочем, ответом Энджел остался вполне доволен. – О Господи… – только и мог выдохнуть Раскольников, закрыв руками покрасневшее от долгого удушья лицо.

***

Оба молодых человека безмолвно вышли из комнаты, прикрыв за собой дверь. Энджел подёргал правой рукой. Никакой боли. Как новенькая. Паук ещё до конца не мог осознать, что только что его руку исцелил православный крест, ведь они оба - и Родион, и Энджел - находились и жили в аду - месте, в котором Бога нет. Только Бог знает, что будет, если этот крестик, либо, не дай Бог, Евангелие обнаружит кто-нибудь из посторонних. Цилиндр Раскольникова, который упал во время бойни, он теперь крепко держал в руках. Махнув рукой в знак прощания, Раскольников отправился к выходу из отеля. Он держал путь на свою прежнюю квартиру, в которой оставил нечто ценное. Энджел посмотрел Мужчине вслед. Огромное пальто от широкого шага развивалось и противилось воздуху. Какое же тело скрывает этот громоздкий кусок ткани? Энджелу нравилась идея того, что этого он никогда не узнает. Теперь ему не нужен был никто, кроме своего бармена. К нему он и направился, то и дело подскакивая на месте и отталкиваясь от стен исцелённой рукой. Раскольников же неспеша покинул отель. Его мысли были заняты произошедшим событием. Он корил себя за слова, сказанные невпопад, за крики, на которые могли собраться работники и постояльцы отеля. Только об одном он не переживал. Он не раскаивался в том, что отрубил Энджелу руку. Он раскаивался только в том, что снова достал топор. О пауке у Раскольникова не было никаких сочувствующих мыслей. Только укор, смех и надменное посмеивание. Он не чувствовал, что совершил что-то неправильное. Он вновь считал, что поступил согласно справедливости. Что имеет теперь на это полное право.