Наказание и Искупление

Сон был размыт и нечеток, но позже в нем появились краски и ощущения, которые Родион всю свою загробную жизнь пытался забыть. Я чувствую, как мое тело горит. Обескровленные конечности коченеют с каждой секундой. Комната наполнена зловонным, трупным запахом. Гнильный смрад никак не прорывался через крохотное оконце в пронизанной болезнью комнатке. Голова трескается от жары, температуру которой, как ни старайся, невозможно было сбить. Чьи-то руки бережно меняют полотенце на лбу, окуная высохшую тряпку в прохладную воду и вновь опуская ее на мой лоб. У Неё необычно крошечные иссохшие руки. Но прикосновения этих рук были такими приятными и родными, что эти мелочи были совершенными пустяками. Я не узнаю этих рук. Они мне незнакомы. Теперь Она отходит от постели в которой я лежу. Она что-то говорит, но я ничего не могу расслышать. Мне сложно уловить ее голос. Он, как лёгкий ветер, витает вокруг тебя и ты злишься, потому что он неуловим для тебя. Её голос не прекращается, Она о чём-то говорит со мной. Я должен ответить? Но что мне Ей сказать? Я не узнаю Её. Мои губы не двигаются. Я пытаюсь раскрыть их, но они высохли от жажды и теперь от них осталась лишь полоса на больном, пожелтевшем лице. Я очень хочу пить. Я пытаюсь поднять одну руку. Она не слушается меня. Но, поддавшись, все же с противным треском отрывается от промокшего потом и водой белья и тянется прямо к Ней. «Она должна помочь». Рука трясется, я больше не могу держать её в воздухе. Аккуратно кладу обратно, не отрывая взгляда от Неё. Мне на мгновение кажется, что мой жар спадает. Становится чуть свежее. Она оборачивается. Спохватывается и подбегает ко мне с кружкой воды в руках. Приподнимая тряпку, она осторожно касается лба своими сухими бледными пальцами. Ее рука ледяная. Она отдергивает руку в ужасе. Она обожглась. Моя голова раскалывается, я сжимаю треснутые губы. Она бережно подставляет краешек чашки, чтобы я отпил. Так я и сделал. Вода теплая. Я в раздражении хочу дотронуться до полотенца на лбу. Оно высохло. Я протираю мокрый лоб тем же полотенцем и привстаю. «Откуда у меня только силы?» – озадаченно думаю я. Она в ужасе смотрит на меня. Тут же пытается уложить обратно, но я не даюсь. Её такие же сухие, треснутые губы судорожно причитают что-то несвязное. Вот они изогнулись в страшной гримасе. Я не обратил на это внимание и просто смотрел на Неё. Лицо размывалось и видоизменялось под высоким градусом, но я мог разглядеть немного. У Неё красные заплаканные глаза. Она приблизилась и в исступлении схватила меня за руку. Её по-детски крошечная кисть без труда умещалась в моей, пусть и большой, но болезненно худощавой ладони. Она не переставала шептать что-то, чего я, сколько ни старался, не мог разобрать. Другой, свободной рукой я похлопал по краю кровати. "Присядь." Она бережно присела на самый краешек кровати, не отрывая своих измученных глаз от моих. Зрение моё прояснилось и я наконец разглядел Её лицо. Голубые, по детски наивные и беззащитные глаза смотрели прямо мне в душу. Мешки под ними, краснота вокруг. Все это не сочеталось с Её добрым, ласковым взглядом. Всё в этом безвинном взгляде портил этот непомерный, всепоглощающий ужас. Хрупкие губкм подёргивались. Волосы, которые Она обычно прятала под платок, теперь нежно ложились на огрубевшие, но до сих пор слабенькие девичьи плечики, которые то и дело дрожали. Ее ладонь сжимала мою, насколько могла. Я почувствовал, что жар совсем ушёл. Чувства мои наконец, впервые за долгое время, прояснились, и я огляделся. Наша комната. Ничего не изменилось кроме того, что теперь повсюду стоят тазики с прохладной водой и склянки со смердящими лекарствами. Она не спускала с меня больших внимательных глаз. Я оглядел Её. Она сильно изменилась. Руки иссохли и огрубели от тяжёлой работы, лицо покрылось рябью незначительных молодых морщин, будто ей не тридцать, а чуть больше двадцати. Она выглядела гораздо моложе своего возраста, несмотря на жизнь, которую ей пришлось прожить. Я отвернулся. Мне вдруг стало противно это лицо. Как будто оно насмехается надо мной, хочет, чтобы я осознал, как низко пал. Как низко потянул Её за собой. Мне стал противен я сам. Я обессиленно опустил руки, больше напоминающие худо обтянутые кожей кости. Все это время Она сверила меня взглядом, изучала и исследовала, будто то, что я сейчас сделал - чудо. И правда. Я не вставал с постели последние несколько недель и в последние дни совсем зачах, но сейчас во мне внезапно появились силы. Разве не чудо? Она вновь пробормотала что-то, и я наконец расслышал этот сиплый, но такой нежный голос: – Родя? Все хорошо? Я чувствую, что мне становиться все лучше и лучше. Жар окончательно спал, а пальцы рук и ног постепенно наливаются кровью. Больше не леденеют. Я, кажется, улыбаюсь. Что-то говорю. Я понимаю, что это полная бессмыслица, но уста мои двигаются сами по себе и я не могу остановить себя. Могу лишь слышать. – Который час, Соня? Ты уже вернулась? Так рано? Сестра давно не писала, я переживаю. Ты знаешь, как там Матушка? Как её здоровье? Соня усталыми, страдающими глазами смотрела на любимого. Редкие слезы падали на постель и на бледные руки девушки. Крохотная надежда в сердце загорелась еле видным огоньком. Надежда, что ее любимый человек не умирает, как это было последние несколько недель. Что он выздоровел, что бог одарил его здоворьем, что Её молитвы наконец исполнились. Она бережно опустила меня на подушку и погладила по раскаленному лбу. Я покорно сполз ниже. Меня несильно, но настойчиво опустила на подушки Софья. Я говорил полную околесицу, но не испытывал ничего, кроме усталости и счастья. Понимал, что то же самое происходило со мной и раньше. Я понял, что брежу. Но был рад тому, что вернулся в мир к моей Соне и могу говорить с ней, пусть и не совсем ясно. Слушать Её. Чувствовать Её прикосновения, полные нежной заботы.С ужасом я постепенно осознавал, что эта болезненная беспомощность продолжается уже больше недели, и каждый божий день я бездвижно лежал на постели, лишь изредка просыпаясь только чтобы снова нести несвязный бред. Щеки мои, и без того покрытые красными, убитыми инфекцией пятнами, сейчас зарделись ещё больше. Разве ради этого я страдал? Разве ради этого страдает Соня? Почему жу Ты, Господи, так несправедлив с нами? Почему Ты плюешь на нас? Почему не слушаешь и не помогаешь, как обещал когда-то? Почему ты забыл нас, Господи? Пальцы на ногах снова начали мёрзнуть, а в груди разгорался прежний жар. – Соня, это конец, – сказал я тихо и спокойно. Она замерла. – Я больше не тот, кто может быть для тебя опорой. Я больше не тот... – Я замолчал, горло сдавливал тяжёлый, не вырывающийся кашель. – Как же не тот? Вот же ты, Родя! Лежишь передо мной, говоришь. Как же не тот? – Софья судорожно сопротивлялась в сомнении, в ясном ли я уме, или это очередной бред. Она сильно сжимала мою ладонь. – Я не тот... Я мертвец. А ты Живая, Соня, живая! Ты столько всего можешь, тебе столько открыто! Не сиди надо мной, не страдай надо мной больше, я уже мертвец. Прошу, уходи. Ты столько всего сделала, довольно с тебя. Уходи. Миг светлого сознания озарил меня. Я сказал все, что хотел и все, что думал. И пусть это будет грубо и жестоко. Я не заслуживаю Её, я это знаю. И на сердце так больно... Оно горит, разрывается... Мне хочется подтянуться за ней, забрать все слова назад, сказать, что я брежу, только пусть она останется. Пусть она будет здесь, рядом. Мне страшно. Я не хочу умирать. Не хочу умирать один. Соня проронила слезу. Слеза скользнула ей на впалую щёку. Она спокойно, ласково убрала растрёпанные волосы с моего лба, покрывшегося испариной и нежно, медленно, с глубоким чувством любви, поцеловала его. Потом она ласково, совсем-совсем тихо произнесла то, чего я совсем не хотел слышать: – Я люблю Вас, Родион. И уходить от Вас не намерена. Вы всегда, всю жизнь были упрямы и горды, так дайте же и мне поступать равно Вам. Решения своего я не изменю. Она с чувством бесконечной, непоколебимой любви посмотрела на меня. Я испугался этого взгляда. Но хотел, чтобы Она посмотрела на меня так ещё. И ещё. И ещё. Я хочу смотреть на нее так же, как Она на меня, хочу смотреть на Неё здоровыми, добрыми и ласковыми глазами, полными бескрайней любви и веры. Но мои глаза больны, они наполнены кровавыми слезам. В них нет любви. В них больше нет веры. И ты заставишь это чувство погаснуть, Господи? Что ты за человек такой, если не понимаешь, какое горе приносишь таким, как Она. Она искренне верит в тебя, восхищается и благоговеет перед тобой. А ты заставишь Её страдать ещё больше ? Как же ты жесток, Господи. Как же ты жалок. Как же жалок я. Слезы не хотели спадать с моих воспалённых покрасневших, впалых от постоянного сна и недоедания глаз. Отощалые, красные, как ожог, щеки, желтоватый цвет болезненного лица. Как же мне тошно от этого места, от доброты и наивности Сони, от самого Бога. От самого себя. – Соня, ты помолишься за меня, когда я умру? – Нет Ты не умрёшь. – Ты помолишься за меня? – ... – Соня. Ответь мне, прошу. – ...да... . . . . – Спасибо. Я не читал молитвы перед смертью. Я не очистился от своих грехов перед смертью. В тот день Я возненавидел Бога. В тот день Я попал в Ад.