Спасти любой ценой

      Что вы знаете о том, какого это — быть разочарованием? Вот Джисон, кажется, знает это лучше всех. С самого детства он пытался всеми мыслимыми, а порой и немыслимымыми, способами доказать родителям, что он тоже достоин их любви, внимания и гордости. Но ни одна эта попытка не увенчалась успехом — он всегда был в тени своего старшего брата. Все его достижения разбивались о родительское «А вот Донсу в твоём возрасте..»       Это поначалу ранило, потом стало бесить. Раз Донсу такой весь распрекрасный и замечательный, зачем было рожать ещё одного ребёка? Джисон этого искренне не понимал и, если честно, не хотел понимать, потому что не хотел ранить себя ещё сильнее.       Примерно в возрасте 15 лет Джисон понял для себя, окончательно и бесповоротно, что его абсолютно не интересует семейный бизнес, да и бизнес в целом — его страстью была музыка. Кое-как, с горем пополам, через мольбы и унижения, младшему сыну семьи Хан удалось выпросить на один из праздников гитару, и с этого начался его путь. Путь в пропасть или к славе было неясно до сих пор, спустя почти девять лет.       Влюбившись в гитару, Джисон стал сначала разучивать свои любимые песни, а потом, когда запомнил азы, стал понемногу сочинять своё. Об этом он, разумеется, никому ничего не говорил, потому что в его окружении не было ни единого человека, который хотя бы немного разделял его интересы.       Поняв, что в реальном мире ему ловить нечего, Джисон стал всё свободное время — коего было и так немного ввиду сумасшедшей нагрузки в школе и разного рода дополнительных занятий, — проводить в интернете, на специализированных форумах под фэйковыми именами — всё же их семья была довольно известна. Спустя несколько сотен попыток придумать что-то оригинальное, Джисон вывел для себя идеальный никнейм — J.one, который впоследствии использовал, как творческий псевдоним.       В интернете парень нашёл множество единомышленников, а его каверы и собственносочинённые произведения стали собирать небольшую фанбазу. Его текстами восхищались, многие говорили, что у него талант и что ему нужно развиваться в этом направлении, но Джисон боялся. Он не хотел идти против воли родителей, всё ещё надеясь на то, что они станут относиться к нему с чуть меньшим пренебрежением. Но эти надежды слабели с каждым днём и к 17 годам он перестал даже пытаться.       Сразу же после того, как желание пытаться доказать что-то родителям или кому бы то ни было ещё сошло на нет, Джисон стал больше думать о себе и своей жизни. В погоне за одобрением окружающих он практически полностью потерял понимание того, чего он хочет на самом деле. Пытаясь понять это, он начал сбегать по ночам из дома, шатаясь по улицам, и думал, думал, думал. Думал так много, что, казалось, за всю его жизнь мыслей в голове было меньше, чем в этот период.       Длилось это около месяца, во время которого Джисон понял — всё, чем он жил до этого, было фальшью. Подделкой, красивой картинкой, чтобы можно было пощеголять перед соседями. Ничего из того, чем он занимался по приказу родителей, никогда не приносило ему истинного удовольствия. Единственное, что его по-настоящему радовало и давало силы жить дальше, была музыка. И под конец этого, казалось, бесконечного, месяца, Джисон решил — после последнего года школы поступит на продюссера, чего бы ему этого ни стоило.       Последний учебный год начался с того, что на него горой обрушилось осознаение — его не привлекают девушки. Вот вообще. Совсем. И нет, он мог объективно оценить их красоту и даже понять, почему другие парни так на этих девушек заглядываются, но не мог ощутить на себе того же, о чём рассказывали одноклассники на переменах.       Объятий, прогулок под ручку, поцелуев младшему сыну семьи Хан хотелось не от представительниц прекрасного пола, а от.. других парней?       Нет, нет, такого не может быть, он ведь нормальный, он ведь воспитывался в нормальной семье, он ведь не мог быть одним из «этих».       Паника накрывала Джисона каждый раз, когда он задумывался об этом всерьёз. Поняв, что за помощью ему идти некуда, парень снова полез туда, где ему всегда было спокойно и безопасно — в интернет. На анонимных форумах он стал читать истории других и сравнивать их со своей. Он даже написал собственный пост с просьбой о помощи и поддержке, в ответах на который ему объяснили и рассказали, что с ним всё в порядке, что он не больной и что так бывает. Джисон даже познакомился с несколькими парнями, которые поддерживали его до тех пор, пока он не принял себя и свою ориентацию полностью.       Правда, это не отменяло того факта, что его родители были ярыми гомофобами и на любое — даже мимолётное, — упоминание гомосексуальности, устраивали тирады о том, как это отвратительно и неправильно и что таких нужно истреблять. Поэтому единственным вариантом остаться хотя бы в минимальной милости родителей было молчать об этом.       Также, в свой последний год в школе Джисон более серьёзно задумался о том, что ему делать с поступлением. Идти по стопам родителей и старшего брата он не собирался, ведь и без этого слишком долго плясал под их дудку. И если с местом поступления парень определился практически сразу же, то вот вопрос об оплате обучения стоял ребром. Так Хан Джисон принял решение пойти работать.

***

      Чан стал вести себя странно. Вернее, странным его поведение назвать можно было с большой натяжкой, но оно явно отличалось от того, что было раньше. Он стал как будто меньше доверять Чанбину, избегать его, что не могло укрыться от внимания парня. Он не понимал, с чего вдруг отношение хёна так поменялось. Неужели этот Ли что-то ему наплёл?       Содержание разговора двоих друзей после допроса не давало покоя воспалённому сознанию Со. О чём они говорили? Не из-за этого ли всё так поменялось? Неужели его подозревают? И в чём! В похищении человека, и не абы какого, а его друга, близкого человека! Да кому вообще в здравом уме подобное в голову могло прийти?!       Злость на этих двоих постепенно вытесняла все здравые мысли о том, что для Минхо сейчас подозреваемыми являются все, и даже, возможно, Чан. Он не мог смириться с тем, что его не хотят посвящать во что-то настолько важное, как список подозреваемых. В конце концов, это ведь именно он первым прослушал голосовое сообщение, и именно из-за этого началась вся шумиха! Неужели он не заслуживает знать, кто мог, по мнению Минхо, совершить такое, даже пусть среди этих людей был бы и он сам?       Подобные размышления не могли пройти бесследно. Чанбин стал дёрганным и раздражительным — если хотя бы малейшая вещь получалась не так, как он хотел — туши свет, кидай гранату, иначе граната из обвинений и проклятий полетит в тебя.       Парни отдалились друг от друга, хотя общее горе, наоборот, должно было сплотить их ещё больше. Они стали реже переговариваться во время работы, которая, пусть и шла с очень сильным скрипом, но всё ещё была их единственным источником заработка и если бы они позволили себе не работать под предлогом трагедии, им бы просто было не за что есть, пить и платить аренду. На перерывы, которые они раньше устраивали одновременно, Чан и Чанбин стали уходить по отдельности. И пусть приносить друг другу обеды и перекусы они не перестали, это стало, скорее, просто формальностью, нежели искренним желанием позаботиться.       С момента допроса прошло чуть больше недели, и за это время ребята словно откатились в самое начало в своих доверительных отношениях, которые выстраивали много месяцев. Это не могло не беспокоить ни Чана, ни Чанбина, но никто из них не начинал разговор об этом.       Чан — потому что все его мысли были заняты тем, что расследование пока не принесло никаких плодов и тем, что Чанбин тоже является подозреваемым. Он, конечно, не мог (или не хотел?) поверить в то, что один из его друзей мог пойти на такую страшную вещь, как похищение другого его друга, но и отметать эту версию полностью не спешил — всё-таки, Минхо следователь с, пусть небольшим, но очень показательным опытом. Да и к тому же, какая ему выгода наговаривать на человека, которого он видел впервые в жизни?       Чанбин — потому что не считал себя виноватым. В самом деле, неужели это он виноват в том, что Чан скорее поверит не самому Чанбину, с которым общался лично уже много лет, а Минхо, который с Чанбином встречался лишь единожды?       Напряжение с каждым днём только росло и казалось, что даже воздух электризуется, когда парни контактируют дольше необходимого. Из-за этого, что ожидаемо, стала падать продуктивность работы, которая после пропажи Джисона и так была никакой. Компания, в которой они работали, не сильно на них давила, поскольку была уведомлена о произошедшем, но всё же периодически оставшимся двум парням из трио прилетели сообщения от начальства с завуалированными просьбами работать более эффективно.       В конечном итоге, чтобы не создавать больше конфликтных ситуаций, которые и так происходили чуть ли не на каждом шагу, Чан и Чанбин приняли решение просто меньше контактировать. Итак, если один из них шёл на студию, то другой оставался дома и работал оттуда. Раз в несколько дней они сменялись и таким образом не слишком существенно, но повысили скорость выполнения задач.       Но, к сожалению, у любой медали есть обратная сторона и в этом случае она проявилась в том, что парни стали лишь сильнее отдаляться друг от друга.

***

      С момента разговора с Хан Джанми прошло около недели и за это время не было ни единого дня, когда бы Минхо не думал об этом. И, к сожалению, это было не из-за того, что она сообщила ему какие-то важные сведения. У него не шла из головы та фраза, брошенная с таким явным презрением, от которого становилось дурно и хотелось выйти на свежий воздух, словно он отравился ядом. И больше всего его поражало то, что это было адресовано не в сторону врага, а в сторону собственного сына.       После той фразы Минхо задал ещё пару дежурных вопросов о том, с кем общался Джисон и не было ли у него недоброжелателей. Но желанных ответов, ожидаемо, не получил, только «Да кто его знает, мотался где-то вечно, из дома постоянно сбегал, но был слишком бесхребетным, чтобы сбежать окончательно. Может, он вообще с плохой компанией связался, а там и наркотики, и чего только нет. Задолжал кому-нибудь, вот и похитили его.». Это, конечно, не могло не огорчать, но задуматься заставило.       Оставляя свою визитку с просьбой написать или позвонить, если вспомнится что-то ещё, Минхо заведомо понимал, что никто с ним не свяжется и даже не надеялся на то, что в женщине взыграет совесть, но ему просто необходимо было выполнить протокол, который сам же себе и составил.       По дороге обратно в участок Ли много думал, в особенности о последней фразе. Мог ли Хан Джисон быть связан с наркотиками и наркоторговцами? Очень вряд ли, но проверить всё же стоило. Первой мыслью было написать Чану, но, поразмыслив, Ли пришёл к выводу, что, если бы он был когда-то зависимым, то старался бы скрыть это ото всех, а, значит, Чан бы ничего ему не сказал. Тревожить друга лишний раз Минхо не хотелось, поэтому решил попросить поискать информацию об этом Сынмина.       Вернувшись тогда в участок, Минхо первым делом пошёл снова в кабинет Сынмина, но того на месте не было, и, как после выяснилось, тот отравился чем-то в кафетерии, поэтому уехал домой. Ему несколько дней не становилось лучше, поэтому его забрали в больницу, но, судя по тому, что ему говорил Сынмин, его должны выписать со дня на день.       Сидя в своём кресле перед компьютером, глядя на те немногочисленные данные и гипотезы, что у него есть, Минхо думал о том, что к делу относилось лишь косвенно. Он думал об отношениях между членами семьи Хан, думал о том, что же заставило их отречься от собственного сына и назвать его разочарованием. Единственное, что приходило ему в голову и могло хотя бы мало-мальски объяснить это, была повторяющаяся, как заевшая пластинка, мысль «связь с наркотиками, плохая компания».       Но он не мог и не хотел поверить в то, что щекастый парень, глядящий на него с фотографии на мониторе, может быть связан с настолько отвратительной вещью. Наркоманов Ли Минхо презирал больше всего на свете и если узнавал, что человек, даже в далёком прошлом, баловался, даже если это не было зависимостью и тот просто пару раз решил таким образом расслабиться, то прекращал с ним всякие сношения. Он не верил в «бывших наркоманов», и причин было достаточно.       Поёжившись в очередной раз от неприятных воспоминаний, кольнувших куда-то в сердце, а, может, и в самую душу, Минхо протяжно выдохнул и по сотому за этот день, а за целую неделю, может, и тысячному, кругу пустил размышления о том, что заставило Хан Джанми так отзываться о собственном сыне, стараясь не думать о том, что Джисон был наркоманом. Но всё, к чему он пришёл, это то, что у него взорвётся голова, если он продолжит об этом думать и что ему срочно нужно узнать, был ли замешан паренёк в настолько грязном деле. А чтобы это узнать, ему был необходим Сынмин, который сейчас ничем ему помочь не мог. Всё, к чему смог самостоятельно прийти Минхо, это то, что ему нужно в ближайшее время навестить свою пожилую маму.

***

      Больше всего на свете Сынмин ненавидел ничего не делать. И, как на зло, именно этим он и занимался почти всё то время, что лежал в больнице. Он не думал, что обычный поход в кафетерий за кофе и булочкой обернётся больничной койкой. Рвало его уже меньше и реже и, по словам врачей, скоро можно будет выписываться.       Зарёкшись никогда больше не ходить за перекусом в буфет участка и всегда брать еду только из дома, Сынмин чуть ли не отчитывал часы до момента, когда ему скажут, что он здоров. Он чувствовал вину за то, что, пока его друг мучился от отсутствия информации и из-за этого не мог продолжать расследование, единственный человек, который мог ему помочь, проводил свои будни над унитазом, выплёвывая свои внутренности.       Вздохнув и перевернувшись на бок, прекращая сверлить взглядом белый потолок, Сынмин в очередной раз взглянул на всё ещё нетронутый обед, который принесли ещё около получаса назад. За это время тот, ожидаемо, уже остыл, но парень к нему так и не притронулся. Есть его сейчас, когда он был совсем холодным, желания не было никакого, но живот в очередной раз скрутило голодным спазмом, напоминая, что парень не ел ничего с прошлого обеда. Как назло, именно вечером, когда Сынмин пытался заставить себя съесть хотя бы что-нибудь, его снова начало рвать, из-за чего от идеи поужинать пришлось отказаться, а завтрак он проспал, поскольку проторчал над унитазом до поздней ночи.       Снова вздохнув, Сынмин сел на кровати и осторожно пододвинул к себе поднос с едой. В одной из мисок был уже осточертевший бульон, а в другой — перловка и немного отварного мяса то ли курицы, то ли индейки, в стакане — компот. В целом, питание было неплохим, даже можно сказать вкусным, но страх, что вся еда снова окажется в канализации, не отпускал.       Взяв ложку, Сынмин стал потихоньку прихлёбывать остывший бульон. Не почувствовав никаких рвотных позывов, парень немного расслабился и отставил миску слегка в сторону, принимаясь за второе. После первой ложки каши, которую он очень долго мусолил во рту не столько для того, чтобы хорошо прожевать, сколько от страха глотать, ничего не произошло. Осторожно зачерпнув вторую ложку, Сынмин снова тщательно всё пережевал и снова не почувствовал ничего, кроме наконец-то заполняющегося желудка. Успокоившись, он, наконец, взял кусочек мяса, после чего сделал пару глотков компота. Ничего страшного не происходило, поэтому он потихоньку доел свой обед и наконец-то почувствовал долгожданную сытость.       После еды Сынмин снова лёг на спину и принялся в который раз осматривать потолок. В голове копошилось слишком много мыслей и он не мог зацепиться ни за одну, чтобы довести её до конца. Внезапно его размышления прервал звук открывающейся двери. В палату зашёл его лечащий врач-гастроэнтеролог — аджосси Пак. Он был пожилым мужчиной, с морщинами на уставшем, но всегда излучавшем добро, лице, круглыми очками на кончике носа, проседью в тёмных негустых волосах и, по обыкновению, серой водолазкой и тёмно-синими джинсами свободного кроя под белым халатом. Складывалось впечатление, что за всех своих пациентов он переживал, как за родных детей, потому что всегда искренне радовался их улучшениям здоровья, даже совсем небольшим, и расстраивался из-за ухудшений.       — Как вы себя чувствуете? — спросил вошедший, как только подошёл к вскочившему для поклона Сынмину.       — Лучше, чем сегодня ночью. Даже смог пообедать, — парень показал рукой на пустую посуду на подносе.       — И вас не тошнит? — уточнил врач, взглянув поверх очков. Получив в ответ отрицательный моток головой, он улыбнулся и произнёс, слегка потрепав пациента по плечу, — Это замечательно. Если сегодня вечером и в течение завтрашнего дня вам снова не станет плохо, уже послезавтра утром мы вас выпишем. Вам будет необходимо соблюдать диету и принимать некоторые лекарства, но об этом позже. К слову, о лекарствах, — тот достал небольшую закупоренную баночку с четырьмя таблетками и поставил её на стол. — Примите две сейчас и ещё две вечером, после ужина.       Сынмин кивнул. Врач задал ещё несколько вопросов и, сказав несколько ободряющих слов, покинул палату.       После ухода врача парень принял принесённый препарат и снова лёг на кровать, но в этот раз погрузиться в размышления ему не дал телефон, который зажужжал на столе. Приподнявшись, Ким опёрся на спинку кровати и потянулся за устройством. Звонил Минхо.       — Ну как ты там? Живой? Не выблевал кишки ещё? — в привычной шутливой манере поинтересовался звонивший, как только Сынмин взял трубку.       — Не, не дождёшься, я не умру в туалете, — в том же тоне ответил на крайний вопрос парень, — Чувствую себя неплохо, даже смог пообедать нормально. Аджосси Пак сказал, что, если сегодня после ужина или завтра в течение дня мне не станет хуже, то послезавтра утром меня выпишут.       — Это хорошо. Надеюсь, ты сможешь сразу выйти на работу? Или тебе надо будет ещё побыть дома?       — Не знаю, меня пока в такие подробности не посвящали. В крайнем случае, у меня есть компьютер дома и в нём удалённый доступ к базам данных. Как расследование, не продвинулось?       — Нет, слишком мало информации. Бывшая начальница Джисона пока ничего не вспомнила, если, конечно, знает ещё что-то, кроме того, что уже мне рассказала, а от его матери я больше головной боли получил, чем информации.       — Ты всё ещё думаешь, что он может быть замешан в наркобизнесе? Она же ясно дала понять, что жизнью сына мало интересовалась, — садясь выше и перекладывая телефон в другую руку, сказал Сынмин.       — В том-то и дело, что как раз из-за этого он и мог связаться с плохой компанией. Очень надеюсь, что это всё окажется просто пустым беспокойством, потому что, буду честен, если связь подтвердится, у меня пропадёт всякое желание ему помогать, несмотря на то, что он друг Чана.       — Успокойся, пожалуйста, ты так себя только на негативный лад настроишь. Есть вообще хотя бы какие-нибудь идеи?       — Думаю о том, чтобы съездить в гости к его старшему брату, но, судя по расписанию, которое ты мне скинул, он будет дома только через несколько дней. Не знаю, сообщит ли он мне что-то новое, но попытка не пытка.       — Ясно. Как там в остальном дела? Как коты? Как Чан и этот.. — парень пощёлкал пальцами в воздухе, — Чанбин, кажется.       — Да, Чанбин. Не знаю, я не списывался с Чаном в последнее время. Он ждёт от меня новостей, но пока всё, что я могу сказать, это то, что подозреваю Джисона в связи с наркотиками, а это его только побеспокоит бестолку. А Чанбина, ты же знаешь, я занёс в список подозреваемых. Он выдвигал слишком подозрительные гипотезы.       — Или ты опять принял дело близко к сердцу и подозреваешь всех и каждого. Не удивлюсь, если в какой-то момент ты придёшь ко мне и скажешь, что Чан теперь тоже в списке подозреваемых.       — Ой, всё, не начинай, — хоть он этого и не видел, но Сынмин мог поклясться, что тот сейчас раздражённо потирает закрытые глаза.       — Ты первый начал, — не удержался от возможности подстебнуть друга парень. Слыша недовольный вдох явно собирающегося что-то сказать Минхо, Сынмин перебил его, — Да ладно-ладно, молчу. Ты мне так и не сказал, как там твои коты.       — Тц, как будто тебе есть до этого дело. Ты даже не помнишь, как кого зовут.       — Вообще-то я запомнил! — недовольно воскликнул уязвлённый Сынмин.       — Ага. После того, как я пообещал тебе рассказать Ки Ёну о том, что это ты тогда разбил его любимую кружку, — а вот теперь Ким мог поклясться, что Минхо либо закатил глаза, либо самодовольно ухмыльнулся, либо всё вместе. Последнее наиболее вероятно.       — Ой, всё, не начинай. Запомнил же? Запомнил. А всё остальное не так уж важно.       — Ну-ну. Так, ладно, меня уже отчаянно зовут на какое-то очередное бесполезное собрание, поэтому я пойду. Отпишишься вечером, как себя чувствуешь, — на сколько бы их общение ни состояло из подколов и шуток, они всё же оба искренне беспокоились друг о друге.       — Хорошо. Удачи на собрании, смотри, не усни, — Сынмин сам периодически присутвовал на таких сборищах поэтому знал, что там всегда неверно скучно, так что его пожелаение было вполне уместно.       Бросив короткое «Угу», Минхо отключился, а Сынмин снова погрузился в безмолвие палаты, которая уже начинала давить и раздражать. Чтобы избавиться от вернувшегося из-за тишины звона в ушах, парень подключил наушники и включил первый попавшийся на глаза плейлист. Под звуки поп-песен, полившихся из динамиков гарнитуры, Сынмин сам не заметил, как заснул.