Шесть вёсел и одна любовь

      Антон ждал, кажется, вечность момента, когда он выйдет на улицу и поймёт, что в куртке ему жарко. Кто бы мог подумать, что он будет стоять в одной футболке, дожидаясь отрядных опаздывающих, уже в начале апреля? В родном Воронеже ещё не до конца сошёл снег, а дороги окрашены в грязно-коричневый и пестрят особо стойким прогорклым льдом. А в Гурзуфе веснушки становятся ярче, потому что солнце не стесняется несусветно греть и плясать на стенах комнат до самого вечера. Крым балует почти двадцатью градусами и зеленью, от которой самому хочется зацвести.       Антон стряхивает любимые солнечные очки с кудрей на глаза и направляется вслед за вожатыми куда-то прочь от корпуса.       Тернистая узкая дорожка по бетонным ступенькам вниз — здесь они шли в день костра! — оказывается почти лесной тропкой мимо ручья. Сбегая по ней, ребята оказываются у большого артековского боско, в который все отряды ходят в конце смены. А дальше — только дорога вверх по кратковременному серпантину с парой вихляющих поворотов. Навстречу им едет голубой автобус, бибикающий в знак привета.       — Не растягиваемся! — кричит Вилена, сложив руки рупором, чтобы все её услышали.       Тому, кто составлял плейлист, нужно было вручить двойную порцию джема к запеканке с завтрака — подбор песен шикарно романтичный, поэтому дорога в Лазурный становится ещё ярче и теплее от играющей на колонке музыки. Это одна из самых живописных дорог в Артеке, и по её краям высажены кипарисы, шумящие на ветру. Приглядевшись, можно поближе рассмотреть Адалары — скалы с большой историей и способностью исполнять желания, но о них рассказывать ещё не время… Антон перехватывает куртку в руках и в тот же момент оказывается в чьём-то видео на память. К нему кучкой подлетают девчонки, а песня на колонке сменяется чем-то очень знакомым, так что Антону остаётся спеть законные пять слов в припеве, которые он знает, и улыбнуться так же ярко, как солнце сегодня улыбается им, слепя через очки.       В Артеке никто и никогда тебя не тронет. Ни одной проблеме из жизни «бывшей» здесь не место — никакой тревожности из-за школы с самого раннего утра, никаких призрачных гонщиков в полночь, когда уже хочется спать, никакого холода, когда по дому ходишь в сто шуб одетый, потому что по ногам неприятно гуляет сквозняк. Никакого чувства, что мир идёт против тебя. В Артеке всё это растворяется в безграничном уюте, добре и прекрасных видах: каждый лагерь красив по-своему.       Лазурный — не исключение. По его территории разбросаны руины: остаток смотровой башни и прилегающая к нему площадь, например, служат костровой и фоном для фотографий отрядов. Здесь, как и во всём Артеке, много лестниц, некоторые выбелены, а некоторые так и остались натурально каменными, поэтому можно поймать очаровательные виды, если знать, куда пойти, — на нескольких смотровых площадках можно встречать закаты, едва ли похожие на реальные. Они не бледно золотящиеся, а розово-фиолетовые, с огненной полосой, словно стреляющей через всё небо. Здесь скалы, море, дачи, в которых живут дети, и пальмы срастаются в одно целое. Сам лагерь перенял традиции Советского Союза — даже столовая выглядит как приёмная в особняке, создавая вокруг себя атмосферу курорта для высших чиновников. В целом, это неудивительно, потому что лагерь не задумывался лагерем и до этого действительно был курортом, весьма успешным и престижным, почти сорок лет.       И, конечно, Лазурный, как поётся в одной песне, каждый день видит «наш Суук-Су — красоты венец».       Дворец Суук-Су Антону нравился всегда — маленький, но очень красивый, потому что из другого века. Пока в мире эра современной архитектуры, и даже сам Артек во многом отреставрирован в этом стиле, визитная карточка Лазурного остаётся всё такой же чарующей, как сотню лет назад. Белые фасады, тяжёлые двери с железными резными ручками, широкая винтовая лестница из мрамора, ведущая на второй этаж, и десятки плакатов дарят этому месту атмосферу неприкосновенности.       В это сложно поверить, но из неприкосновенного тут только правило, завещающее не шуметь во время выступлений на сцене. Суук-Су — это актовый и концертный зал, где проводят буквально всё: выставки и экспозиции, посвящённые вечным темам, конференции, встречи с партнёрами и общеартековские соревнования танцевальных и театральных отрядов. На рояле, что стоит в одном из залов с высоченными потолками и сверкающей люстрой, часто играют артековцы перед лагерными мероприятиями. Особенно часто здесь бывают те, у кого своих крытых площадок нет. Лесной к таким относится точно, поэтому Антон надеется ещё не раз прийти сюда за смену.       — Ребят, заходим в Суук-Су, идём сразу направо в раздевалку. Запоминайте, куда куртки вешаете, придут другие отряды, и всё здесь будет зелёное, — предупреждает Саша, чтобы потом не тратить долгие часы на поиски той самой потеряшки с неподписанным ярлычком.       — Только давайте побыстрее, пожалуйста, вас уже ждут в музее космоса, — говорит им Вилена, когда они уже подходят ко входу в дворец.       В Артеке есть музей космоса, это факт, и о его существовании Антон знал, но побывать в нём в прошлый раз не удалось. Сама судьба велела ему вернуться на космическую смену, чтобы точно не промахнуться. Они проходят в первый экспозиционный зал с двумя рядами милых голубых пуфиков. В кресле по центру сидит их экскурсовод, дедушка, одетый в артековскую музейную форму — и такая есть — с тростью под боком. Он, видно, застал разные времена этого музея и остаётся его верным служителем уже очень долго.       — Ну, здравствуйте. Из какой дружины ко мне пожаловали? Из Озёрной? — спрашивает он, оперевшись на трость, пока разглядывает их.       — Мы из Лесного! — отвечает Ульяна, оттопыривая свою зелёную футболку.       — Откуда-откуда?       — Из Лесного, — хором говорит весь отряд.       — И что же, в Лесном никто ничего про космос не знает?       — Знаем, конечно, но чуть-чуть, а хотелось бы больше, — Артём отвечает за всех сразу. — Расскажете?       — Расскажу. Только вот что сделайте: давайте все вместе, хором. Двадцать два!       — Двадцать два!       — Только что вы узнали, как космонавты могут измерять секунды. Любое двузначное число произносится за секунду.       И дальше никакого стоп-крана — в ракетах ведь такого нет. Экскурсия начинается с истоков: звёздного городка и тренировок космонавтов. В самом музее реальных экспонатов предостаточно, например, кресло «Умка» для тренировки вестибулярного аппарата. Всё это дарили космонавты разных лет, желая отдать Артеку часть своей славы. Из интересного тут настоящий скафандр Чернушки, собаки, которая одной из первых пробовала попасть на орбиту, и галстук артековца, побывавший на космической станции. Стоит поднять голову вверх, и вы поймаете взглядом разрисованный в звёздное небо потолок и подвешенный макет-копию первого искусственного спутника Земли.       Во втором зале все они садятся прямо на приятно зелёный ковёр, слушая про гонку в освоении космоса, а дедок дурит их своими вопросами, задавая их с серьёзным лицом и хихикая с недоумевающих подростков, которые не могут отгадать загадку. Есть в таких маленьких музеях прелесть: здесь всегда работают люди, которые запоминаются своей любовью к тому, что они рассказывают и показывают детям со всей страны.       — Юрий Гагарин, как и вы, Артек очень любил. Из нашего музея пойдёте до Морского у моря — набережная зовётся именем Гагарина. Загляните как-нибудь и в Хрустальную дружину, спросите у них что-нибудь про космос, это моё поручение.       — Сходим обязательно, — доброжелательно отвечает Вилена, убирая прядку за ухо.       — Этот музей был создан им и благодаря ему, — экскурсовод показывает на несколько стеллажей с архивными фотографиями, на которые можно и нужно взглянуть поближе, пока он будет рассказывать. — Великий был космонавт, который всем людям в мире показал своим примером, что невозможное возможно. Юрий Гагарин был в Артеке больше десяти раз и дарил много своих вещей — вот, кстати, один из его тренировочных скафандров рядом с фотографиями, которые были сделаны во время его визитов с девчонками и мальчишками разных лагерей.       Лесной засыпает вопросами всё оставшееся время в этом зале, попутно рассматривая многочисленные советские вещи, дневники и карты, с душой выставленные любителями космоса. Антон делает пару фотографий, когда все начинают двигаться в сторону следующей локации, и заходит в кинозал последним — приятное тусклое освещение сменяется брезжущей в глазах темнотой, и сразу, как он садится на пуфик, на экране запускается фильм. Эта экскурсия даже не кажется стандартной музейной, потому что многое можно трогать и чуть ли не пробовать на вкус, а «дедок-приколист», как его окрестил отряд, обезоруживает своими периодическими возгласами и вопросами.       — Большое артековское… — заводит Артём.       — Спа-си-бо! — вторит ему весь отряд, когда заканчивается эта экскурсия в мир, которого человечество коснулось меньше века назад.       Теперь можно смело поставить галочку напротив пункта «был в первом в стране музее космоса». Да-да, даже государственный музей в Калуге опоздал на пару месяцев, а крымская выставка стала первой в своём роде.       Даже человек, приехавший в Артек впервые, уже наверняка слышал несколько самых известных фамилий и дат. На весь мир гремела история о Саманте Смит, которая по приглашению самого Андропова приехала в Артек дружить — ей посвящены памятные вечера, рефлексивные игры и целая аллея в Морском, но сейчас не об этом. За почти столетнюю историю Артека накопилось немало интересных экспонатов, поэтому теперь каждый артековец посещает музей истории Артека.       Он тоже находится в Суук-Су, но этажом выше, поэтому Антон, оглаживая красивые перила лестницы, поднимается за остальными к увешанными знамёнами стенам. Сотрудники музея постарались на славу — воссоздали элементы артековской формы, которая всегда была здесь как данность и показатель статуса, нашли артековцев прошлых лет и постарались передать атмосферу советского времени, тем не менее оставив графичный дизайн.       — Как вы все знаете, Артек был основан почти сто лет назад, и его первые палатки получили название «Нижнего» лагеря, где ныне Морской. На макете они вот здесь, — девушка указывает на одну из экспозиций с маленькими брезентовыми копиями своих предков.       А дальше и то, как в Артеке появились отрядные вожатые, и первые экскурсии детей по Крыму, и про то, как стал разрастаться лагерь, и даже его военное прошлое. История самой длинной смены — то, о чём здесь никогда не будут молчать. В дневниках сохранились записи о том, каким Артек был в первый год после разорвавшей страну на части войны и как оставшиеся его сотрудники часть своего сердца оставили, восстанавливая все красоты.       — Давайте перейдём к более современному макету Артека, где есть уже все лагеря, — говорит им экскурсовод и не глядя отходит за сделанный вручную макет Артека. Всё как надо — рельеф, зеленеющие горы, море из эпоксидной смолы и скалы точно такого же серо-бежевого оттенка, как и в жизни.       — А эти кнопочки здесь зачем? — спрашивает Ваня, зацепившись за цветные выключатели взглядом.       — Это подсветка, сейчас будем постепенно включать её и смотреть, что было с Артеком в шестидесятые. Вы из Лесного, а он был основан в те года. Включай голубой, — говорит она, и Ваня в секунду щёлкает одним. — В тысяча девятьсот шестьдесят втором году были открыты лагеря Речной и Озёрный. Их первыми гостями стали артековцы Всесоюзного слёта юных пионеров.       Ненавязчивое «щёлк», и вот загораются приятным жёлтым Лесной и Полевой, открытые всего на год позже. Вилена с Сашей стоят где-то совсем рядышком и тоже внимательно слушают. Антон уверен, что Арсений смог бы рассказать ещё лагерных легенд, которые не звучат в музейных залах. Это то, что вожатые самих лагерей порой и создают, насыщая артековскую жизнь новыми загадками.       — Вы видите, что загорелись красным три лагеря. Это Янтарный, Хрустальный и… Кто-то знает?       — Алмазный! — отвечает Даша.       — Да, правильно, это всё комплекс Горный, в котором сейчас осталось два лагеря. Крым — регион сейсмоактивный, бывают тут незначительные толчки, и всё бы ничего, но они провоцируют сходы камней и отслоение породы. Алмазный, самый удалённый в сторону Аю-Дага, стоял на подгорье, и из-за опасности оползня его закрыли.       Алмазный — лагерь-призрак, куда самые отважные вожатые убегают, если у их детей секция на Русской поляне — районе Горных лагерей. Детям туда вход категорически воспрещён, потому что кругом битые стёкла, разобранная мебель и осыпающаяся штукатурка, а само здание аварийное, но мимо него иногда даже ходят, потому как до сих пор сохранились лестницы и тропы, по которым представители Алмазной дружины когда-то ходили на полдник.       В Артеке много легенд и знаковых личностей, много традиций, но, когда смотришь на горны и вымпелы с провокационно добрыми лозунгами, даже не верится, что уже в прошлом веке сюда съезжались дети со всех концов планеты. Это феномен. В прошлом веке, хочется сказать, все были настолько щедры, что целых два лагеря Артека — бывшие курорты, которые из спокойных мест превратились в центр детской любви. Щёлк, и на макете загорается Кипарисный, открытый после реконструкции меньше десяти лет назад.       Зал за залом закрадывается всё большее желание разглядывать фотографии, а на них — многочисленные лица ребят в галстуках и тёмных шортах, а в последнем выставочном зале галерея цветных кадров из новой истории Артека — отстроенный в бежево-коричневый Морской, огромная Арена и артековцы, не стесняющиеся улыбаться в камеру. Запечатлена школа, костровые, даже панорамная столовая «Круг», с которой весь их отряд уже хорошо знаком.       — На этом всё. Спасибо вам, что послушали историю Артека. Передавайте всем из Лесной дружины пионерский привет и всегда будьте артековцами, ведь артековец сегодня, — девушка протягивает к ним руку, чтобы они продолжили.       — Артековец всегда, — заканчивает хором отряд, хлопая.       На предложение Ксюши дойти до смотровой площадки, чтобы сделать солнечные фотографии родителям и посмотреть на пейзажи лагеря и моря, Саша и Вилена единодушно соглашаются, доверившись. На выходе из Суук-Су Антон нацепляет очки и всматривается в полыхающие зеленью парк и кипарисы вдалеке. Побеленная ограда столь же невероятно сочетается с белыми скульптурами Лазурного, поэтому пока все девчонки делают фотографии друг другу, Антон примыкает к их группке, и Софа фоткает его за компанию, счастливого и улыбающегося.       — Мам, я в одной футболке в начале апреля хожу, а у вас там, наверное, ветер как обычно и только начинает зеленеть липа под окном, — Антон высовывает язык, записывая маме кружочек. Если бы можно было частичку этого тепла отправить родителям, он бы так и сделал, а пока может только радостно покружиться и показать поближе залитые солнцем дорожки и листву деревьев.       Сразу после этого кружка он просит свои колени не умирать от количества ступеней, которые они преодолевают исключительно по направлению вверх. Время возвращаться в свой лагерь, а до него — лестницы, лестницы, лестницы. Или вы забыли, где мы? Правда, вместо привычной дороги прямо, на Сосну, они сворачивают раньше, поднимаясь на самый верхний этаж Тополя. Отряд, фотограф, Адалары, солнце — этот ряд каждый продолжает сам.       — Дорогие дети, я, конечно, всё понимаю, но в Артеке с вожатыми пока принято здороваться, — невзначай говорит Арсений, вставая со стула и подходя к их большой куче, когда понимает, что остался незамеченным. — Давайте, все вместе: «Привет, Арсений!» — дирижирует он.       — Привет, Арсений, — отвечает наперебой отряд, и Арсений довольно улыбается, мол, так-то лучше.       — И я рад вас видеть.       — Так, ребят, давайте, подходите по одному на фото, а потом комнатами или группами, ладно? — говорит им фотограф, настраивая фокус объектива.       — Мы с Алинкой первые!       — Я за вами.       Арсений улыбается, глядя на всех них. Хорошие фотографии получатся — сегодня очень красивое море с белыми барашками у горизонта, а ещё на Тополе не загромождённое деревьями и другими корпусами чистое небо с полупрозрачными облаками, которые подсвечены солнечным светом. Хотя Сосна им подходит больше, вокруг неё вот уже несколько лет витает атмосфера морских кричалок и захлёста концов о трубу по ночам. Даже на его родной второй палубе нарисована яркая картинка, связанная с морями — девочка-сёрферша и покоряющаяся ей голубая волна.       — Рассказывайте, где были, что видели? — спрашивает Арсений, когда к нему начинают подходить девчонки, уже отпозировавшие своё.       — Арсений, ты так спрашиваешь, как будто не сам составлял расписание на день и график смены, — хихикает Саша, делая саркастичный удивлённый голос.       — Я тут рефлексию проводить надумал, а ты мои секреты разоблачаешь, ну.       — Мы были в Суук-Су, в Лазурке, — отвечает Ульяна.       — Пушкина читали на Пушкинской площади?       — Чего?       — Пушкинская площадь — костровая Лазурного. Там вообще много всего с Пушкиным связано: есть и памятник, и грот Пушкинский, с моря очень красивый. Через пару дней увидите сами, — намекает Арсений.       — Красивый очень, это правда, — Антон тоже влезает в этот разговор обо всём и ни о чём, когда фотограф Лесного отпускает его из поля вспышки. В Пушкинском гроте, когда не штиль, шумно бьются волны, и скала словно чернеет внутри из-за непрекращающегося потока воды. И Арсений, говоря, что это очень красиво, не ошибается ни на йоту.       — Арс, кстати, что сегодня после абсолюта? Или Саша, кто там из вас в итоге составлял план?       — Сегодня СОМ, поедем в Ялту, — отвечает Саша, не отрываясь от телефона.       Антон, следя за чайкой, которая парит в небе, молчаливо радуется. Вечер обещает быть не очень и загруженным: если они куда-то поедут, то вернутся только к ужину, ведь небезызвестный СОМ — сетевой образовательный модуль — длится целых три часа. Артековцы частенько выезжают за территорию лагеря и могут в рамках урока литературы побывать на даче Чехова, а на историю отправиться, к примеру, в Ливадийский дворец, где проводилась одна из важнейших конференций сороковых. Крым богат местами, которые интересно увидеть своими глазами.       У Лесного на сегодня биология в Никитском ботаническом саду.       После абсолюта Арсений с повеселевшей Виленой забирают их к автобусам, чтобы действительно ехать в Ялту. Никитский сад наполнялся своими экспонатами из разных уголков планеты достаточно долго, а сохранить всю его красоту нетронутой в тяжёлые времена было, наверное, очень сложно. Оно того стоило — из-за угла какого-то здания выглядывает огромный кедр, на территории есть целая бамбуковая аллея, а на ветке широченного дуба спит кот. Почти Лукоморье, жаль, цепи нет, а то был бы ботанический сад с сюрпризом.       Антон любит Крым за его аутентичность и за то, что всё можно рассматривать до самых листочков — их тропинка сворачивает то вверх, то вниз, вьётся вокруг какого-то кружочка растительности, встречает на пути беседки и маленькие фонтаны, которые и дают понять, что ты в старом саду. Последним же этапом их пешего путешествия становится огромный луг тюльпанов всех расцветок и размеров. «160 тысяч тюльпанов на параде тюльпанов», — гласит вывеска перед входом.       Из окна автобуса, везущего детей назад в Артек после длинной экскурсии и пары бумажных тестов для оценок в школу, видно очень красивую дымку, что окутала горы и холмы Крыма, убежав до горизонта к морю. Тает в розово-фиолетовом и душа Антона, с каждой такой вылазкой любящая это место всё больше.       — Самым цветочным детям девятого мор отряда приятного аппетита! — говорят в один голос вожатые, пошептавшись минутку на ужине.       Для Антона оставшийся вечер окрашен послевкусием блинчика со сгущёнкой. Вожатые в это время собирают их, объявляя, что сегодня вечерним мероприятием станут творческие станции, по которым они могут ходить самостоятельно. Когда все расходятся, увидев в беседе локации этих самых станций, Антон возвращается на палубу Сосны, чтобы отдохнуть. Грамота за конкурс чтецов или расписанный камушек ему не очень нужны, а вот отдохнуть часок в тишине и посмотреть на звёзды…       Он пододвигает один из пуфиков к самым перилам и укладывает на них локти, взбираясь взглядом к ясному небу. Вспоминается то, как они с папой в августе ночью выбрались на луг и смотрели на падающие и мерцающие звёзды, вспоминается, как в школе учили искать Большую Медведицу, вспоминается первый поход в Московский планетарий, книжки-энциклопедии про космос и много чего ещё. Теперь вот настало время для дня космической артековской смены, в который он посетил музей космоса.       В памяти свежи настоящие звёзды — не те, которые ходят по ковровым дорожкам. Самые настоящие звёзды — люди в Артеке. Не только дети, которые держат прозрачную статуэтку на встрече перед расставанием, но и вожатые, влюблённые в свою работу. И знаться с такими людьми по-космически приятно, потому что они всегда с тобой: с ними ассоциируются места, слова, общие воспоминания и даже личные умения, ведь они не появляются из ниоткуда.       У Антона колет где-то в груди. Надя — душа Речного и очень яркая звезда, благодаря которой на раздаче появился термос с чаем без сахара. Не только он, на самом деле. В жизни Антона появился морской профиль благодаря Наде, и потому просить её в последний день завязать на его запястье ниточку — символ дружбы и связи артековцев — было непросто. Но, может, поэтому Антон сейчас и сидит здесь, разглядывая Орион. Неспроста именно его — дома другая широта, и из окон просто не видно этих звёзд, а ещё нечасто ночи бывают настолько ясными.       В Речном, зимой, ночи были тёмные и звёзды ещё сильнее манили к себе, поэтому Антон имел неосторожную привычку спотыкаться на спуске к столовой — засматривался на созвездия, которые до этого видел только на больших книжных разворотах. Видимо, эта привычка останется с ним надолго, потому что он, проскользнув по боковой лестнице, спотыкается на первом же шаге. Местом встречи вожатые назначили площадку перед Сосной, и он удачно забыл, про немного вздувшуюся плитку с той стороны, где пошёл. Уйдём от вопроса плитки в Лесном — перед Сосной происходит какой-то кипиш. Отряд, постепенно делящийся на две части, заставляет Антона недоумённо склонить голову, и он подходит, чтобы узнать, кто тут сходит с ума.       — А что происходит?       — О, Антон, иди сюда, — Даша тянет его на себя, и Антон неловко переступает немного влево, видимо, от какой-то вымышленной линии.       — Даша? — Антон что-то рисует в воздухе руками, требуя хоть каких-то объяснений.       — Саша в шутку Арсению предложила на камень-ножницы-бумагу решить, кто будет ночным вожатым на корпусе. Вот ждём, когда все придут. Артём судит, — она кивает головой на их капитана, ехидно глядящего по сторонам.       Хороший тамада, и конкурсы интересные.       — А мы типа болельщики?       — Ага.       — А за кого?       — Антон, — Даша просто убедительно на него смотрит, даже не кивнув в чью-то сторону.       Ясно. Значит, за Арсения. У Даши есть вкус.       — Играем до трёх побед, первые ножницы, — Артём выходит в кружочек, сверкая капитанским галстуком, посчитав, что все собрались.       — Давай уже, — Саша кивает головой в сторону последнего отряда, который уходит на второй ужин с намёком, что им тоже пора.       — Камень-ножницы-бумага, раз-два-три!       Арсений ставит бумагу и кроет Сашин камень, затем они меняются этими же фигурками, а потом играют три ничьи, и все камнями. Кружок поддержки из детей становится всё уже и уже, собираясь на паре квадратных метров в шумное и хлопающее нечто, и Даша каждый раз на том самом моменте, решающем судьбу раунда, сосредоточенно наклоняется всё ближе.       — Ножницы бьют бумагу, два-один в пользу Арса, решающий раунд, — на миг дыхание задерживает, кажется, весь Артек, и сквозь тишину отрядную слышится и тишина ночи. — И у нас есть победитель! В равной схватке победу одержал Арсений, — выкрикивает Артём, когда Арсений снова выбирает камень, побеждая.       — Ура, я посплю на подушке, а не на педагогическом дневнике! — шутливо говорит Арсений, эмоционально разводя руки так, словно стреляет из лука. — Саш, прости, шутка зашла слишком далеко.       — Девятый, пойдёмте на второй ужин за булочками, — говорит Саша, для галочки толкнув его бедром.       Антон, к своему собственному удивлению, сегодня берёт с подноса клубничную. И это уже четвёртый неповторяющийся вкус.