Шесть вёсел и одна любовь

      Два часа в пути оправдывают себя на сотни процентов, когда Антон выходит из автобуса, вдыхая в себя Севастополь. Солнечный и тёплый, неторопливый. Артек — то место, из которого расходятся десятки экскурсионных дорог, и сегодняшним апрельским днём благодаря ему Антон поставил очередную галочку в списке незакрытых гештальтов.       Возможность посетить такие далёкие, если считать от дома, места — то, за что многие дети любят Артек. Выездные школьные занятия, экскурсии, а для профильных туристических отрядов даже новые горные вершины Крыма — Куш-Кая, Храм Солнца и уже известный всем Аю-Даг. Предвкушение нового, уютная атмосфера и приятная усталость в ногах после прогулок — всё лучшее, что можно взять от поездок на автобусе, здесь берут с лихвой.       — Девятый, выходим, выходим, — подгоняет их Вилена, попутно пересчитывая по ладошкам. Севастополь начинают исследовать с его порога. — Смотрите на своих соседей, не теряйте.       — А куда заходить?       — Чтобы зайти, нужно сначала дойти, — говорит Арсений, указывая рукой куда-то в сторону. — Севастополь, сухой асфальт… Вам не надоело сидеть в автобусе?       — Мы погуляем по городу? — спрашивает Даша, спрыгивая со ступеньки.       — Да. И между локациями тоже, мы вас поводим по улицам, — объявляет Арсений, переглядываясь с Виленой, что смотрит на него в ответ, видимо, ещё не зная, что это входит в планы. — Ладно, я вас повожу. А то с Виленкой одной вы потеряетесь, — он нежно журит её за плечи, но она лишь отмахивается.       — Пойдёмте к первой локации, — Саша выходит из автобуса последней, проверив его, и разворачивается в сторону светофора.       Жизнь движется, но готова на денёк замереть ради экскурсий, весенних пейзажей с цветущими деревьями и старых зданий, стоящих бок о бок со стеклянными фасадами.       Небольшой перебежкой по оживлённой улице мор отряд добирается до их пункта назначения, затормозив с десяток водителей потоком ярких курток. той самой первой точкой на карте становится «Подземный Севастополь» — иммерсивный музей в настоящем бомбоубежище, построенном в самый разгар ядерного противостояния прошлого века.       Вожатые до последнего отказывались разгонять туман над тайной о том, куда они сегодня пойдут. И если о чём-то можно было догадаться, — о набережной, к примеру — то бункер явно не входил в список предположений. Опоясывающий мрак сразу за главными тяжёлыми дверями и плавный спуск односводчатого тоннеля сразу же погружают в атмосферу. Военный объект С-2 — маленький город на глубине сорока метров.       Девушка, которая будет проводить им экскурсию, просит повнимательнее смотреть под ноги и на всех дверях увереннее поднимать их над порожками — тяжёлые двери бомбоубежищ были сделаны не для удобства. Как Антон понял, это место до сих пор может стать действующим убежищем для жителей, но совсем ненадолго.       — База Черноморского флота была в списке объектов, что первыми подверглись бы ядерной бомбардировке, поэтому в Севастополе создали систему тоннелей с резервами. Своя система фильтрации воздуха, водопровод, медицинская часть, трупохранилище и другие стратегические службы — всё это С-2.       В темноте их единственный ориентир — мигающий маячок и голос, вещающий об истории появления объекта. А ещё смутное очертание часов. Только к концу тоннеля становится видно горящее испепеляюще-красным чёткое время «23:58:30». Вместе с потоком холодного ветра под тёплую куртку забирается и естественный ужас. Каждую секунду здесь чувствуешь по-другому — неясно, день или ночь, неясно, кто стоит в шаге от тебя, и от этого жутко не по себе.       — Это часы судного дня. Их создали в конце сороковых, чтобы показать, насколько близко человечество находится к полуночи, что символизирует третью мировую войну. В самый разгар ядерных испытаний США и СССР эксперты поставили стрелки на двухминутную близость к полуночи, но вскоре всё немного утихло, поэтому мир отдалился на целых десять минут.       Они движутся всё ближе и ближе, и Антон не может думать ни о чём другом. Создали часы — и всего через несколько лет время на них утекло из-за того, что мир не мог договориться о мире. Смех смехом, но обстановка нагнетающая — голые стены и привычная таким местам небольшая сырость.       — Рекорд часов судного дня — семнадцать минут до полуночи, и он был поставлен в год распада СССР, когда две сверхдержавы подписали договор об ограничении стратегического вооружения, что положило конец холодной войне.       Девушка оглядывает их отряд — детей, уже достаточно взрослых, чтобы знать о том, как колыхался мир в двадцатом столетии. Непрерывно лившаяся кровь, миллионы жертв войн и конфликтов, гонка вооружений за право называться самой влиятельной страной мира и разруха, которую в послевоенное время на своих плечах несло не одно поколение людей.       — Однако неутешительно то, что в этом, две тысячи двадцать третьем году, нам осталось всего полторы минуты до полуночи. Девяносто секунд.       Они стоят прямо у часов, на которых замерло время в полторы минуты до всеобщего краха. Всё подлетит на воздух, если станет хуже. И об этом говорят. Наконец-то говорят с детьми, с будущим поколением, которое, может, исправит это, ведь так быть не должно.       Не норма — скорбить всё больше и больше каждый новый год. И создавать бомбоубежища, зная, что воздуха в них хватит всего на несколько суток, случись что. Засекреченные объекты Советского Союза, которые недавно открыли миру — места, в которых нужно побывать даже для открытия собственных ощущений. Это не то же, что прийти в кинотеатр на ужастик. там всё кажется неживым, потому что ты смотришь лишь на экран, а рядом шуршит упаковка из-под чипсов. Здесь же в ужастике медленно оказываешься ты сам, но знакомые лица кругом немного возвращают в реальность.       И пусть по коже бегут мурашки, пока идёшь по экспозиционным залам — мимо радиостанции и открытой «клетки» костюмов химической защиты, мимо системы труб и шумящей вентиляции в тусклом свете. «Всем нужен мир» знаменитым красным советским шрифтом и земляные переходы через многотонные круглые двери прямо в сердце экскурсии — основное помещение бомбоубежища.       Говорят, что если потеряться в парижских катакомбах, живым уже не выйти: слишком много потайных ходов, заложенных или подтопленных, большие ответвления и выходы на поверхность, знакомые только знатокам. А созданы были для всё той же цели — укрыться. В какой-то мере Севастополь похож на Париж, ведь в разных уголках города всё ещё разбросаны ржавые тяжёлые двери. Когда-то подземный Севастополь функционировал в полную силу, появился объект «Крот», а затем и знакомый уже С-2. Дети ходили в школу, родители производили боеприпасы, и всё это было спрятано от внешнего мира под землёй.       Можно, конечно, вскользь рассказать об инкерманских штольнях, часть из которых сейчас используется для винных погребов, можно и Балаклаву с её подводными «ласточками» зацепить, куда, кстати, тоже ездят артековцы, но… Мы всё-таки в Севастополе.       Двухэтажные жёсткие скамьи, уходящие рядами вдаль, один громкоговоритель и единственная мигающая красная лампа в начале — на электричество тут попросту не хватит пространства и воздуха. Сейчас, конечно, в зале работают генераторы, и немного обычного жёлтого света тоже есть.       — Это помещение рассчитывалось конструкторами на две тысячи человек. Конечно, в первую очередь, здесь бы укрылись технические специалисты, которые должны были приступить к ликвидации последствий ядерного взрыва и восстановлению основных функций жизнедеятельности города. Тесные узкие лавки — обычные люди сидели бы здесь в ожидании помощи. Почти полная темнота, — девушка щёлкает рубильником, и всё вокруг гаснет. — Да, только свет красной сигнальной лампы. И так трое суток — если бы за это время не удалось решить проблему безопасности окружающей среды, все бы просто задохнулись.       Ощущение неотёсанных бетонных арок сковывает, а расставленные по огороженным коридорам запасных выходов манекены наводят ужас. Как в ужастике про атомную катастрофу — узкие коридоры, стареющие карты и схемы, решётки, давящее пространство. Проржавевшие таблички, предупреждающие о правилах и дающие номера локациям нынешнего музея, блестящие в красном свете хирургические инструменты медицинской части и вогнутые промаркированные двери для уменьшения силы ударной волны — это лучший урок ОБЖ, на котором Антону приходилось бывать.       Заканчивают экскурсию в ответвлении музея — таком же прямом тоннеле, но с развешанными по стене чёрно-белыми фотографиями катастроф Хиросимы и Нагасаки. Здесь светлее, а ещё кажется, что места значительно больше. Дорога идёт на подъём.       Дорога идёт к свету — открываются стальные двери, и в глаза бьёт дневной свет. Они на улице, на самой что ни на есть поверхности, хотя всю экскурсию шли только вглубь и вниз. Антон жмурится и смотрит по сторонам — вокруг не застывшая в прошлом картинка, а магазины и люди; под ногами аккуратная плитка, а не грубый пол.       Севастополь не перестаёт удивлять.       Севастополь — это лестницы. Антон, сбившись, оставляет идею посчитать, сколько ступеней они идут вверх. Весенний Крым просыпается от прохладной и ветреной зимы, и пролёт за пролётом Антон замечает всё больше зелени — вглядывается в то, как этот город выглядит не в интернет-экскурсиях. Красивый, исторический Севастополь. В нём чуть ли не каждая улица отзовётся знакомым чувством.       Арсений уверенно идёт вперёд, перехватив ветровку в руки. У Антона складывается впечатление, что он вообще не боится заляпать свои белые парадные штаны — через несколько небольших лужиц на пути он попросту перепрыгивает. И вдруг останавливается, посмотрев, что за ними больше нет отрядов. Арсений собирает кружок вокруг двух кошек, которые греются на солнце, потягиваясь. Он присаживается и чешет за ушком одну из них, рыжую.       — Очень люблю так делать, но мы вечно бежим. Поэтому делаю сейчас. Остановитесь, посмотрите на небо и снимите очки. Как они, погрейтесь на солнышке, — Арсений отходит от милой мурчащей кошки и опирается на перила, жмурясь. Он был здесь не раз и Севастополь любит очень, но не может отказать себе в удовольствии смотреть на крыши домов снова и снова. Вилена подходит к нему поближе, соприкасаясь локтями, и тоже смотрит вдаль, насыщаясь жизненной философией вожатого, которому этот мир уже абсолютно понятен.       Один за другим ребята из отряда сдвигают с глаз очки и убирают кепки, ощущая, как греет. Антону в куртке становится жарко, поэтому он снимает ёё, оставаясь в кителе. В любимом белом кителе в Севастополе — старом и уютном. На душе становится спокойнее — они замедлились. И как же хорошо никуда не опаздывать, а просто побыть немного в тишине. Даша, идущая рядом с ним, просит подержать сумку и наклоняется, чтобы погладить кошку, которая довольно урчит в ответ.       Арсений улыбается, смотря на тридцать своих детей. Позади половина смены, и сегодня они на лучшей экскурсии этих трёх недель. Севастополь такой разный — медленный на узких улицах, торопливый у вокзала, а здесь он вообще замер во времени — и котики это чувствуют, и люди. Арсений не смотрит на часы, ему уже давно не нужна карта на телефоне, чтобы найти здесь дорогу — каждую ступеньку этой тропы он знает. И потому не спешит.       По мощёному двору они срезают дорогу до музея Черноморского флота. Севастополь вообще полон музеев, экспозиций и морских достопримечательностей, поэтому в нём можно теряться вновь и вновь, выходя через разные скверы к литым памятникам. Антон смотрит по сторонам — он как будто уже был здесь десятки раз. Знакомые цветные балконы с верёвками для белья, бежево-жёлтая штукатурка домов, виноградная лоза на самом углу здания, а ещё повороты и лестницы. Такой большой, но такой маленький город.       Колонны музея уже производят впечатление. А внутри мраморная лестница и красная ковровая дорожка до самого верха. Антон стягивает куртку и идёт за всеми в первый зал, но отходит от экскурсовода. Макеты парусных кораблей, на которых всё собрано вручную. Корабль в разрезе, несколько звеньев якорной цепи и настоящая пушка с боевого судна куда интереснее, чем фамилии и сухие даты.       Залов в музее несколько, и каждый говорит сам за себя. Зал двух оборон Севастополя красный, хотя лучше сказать «бордовый». На стенах под потолком — карты Крымского полуострова и стрелочки, подписанные годами и месяцами, и всё в одном цвете — цвете, которым растекается пятно от пулевого ранения. Между большими окнами висит картина Дейнеки с матросами, что стоят стеной за бухты родных границ. Белые кителя и дымящееся рыже-красное небо.       Кругом — десятки лиц на портретах и бюсты адмиралов. Они дошли до зала славы, в котором хранится, например, подлинник кормового Андреевского флага прямиком из девятнадцатого столетия. Стоит посмотреть вверх, и взгляду откроются копии картин Айвазовского — рассветы и волны, ряд Черноморских кораблей и пылающая ночь после Синопского сражения. Всё под одной крышей.       — Друзья, пожалуйста, не растягивайтесь, а то вместе с кем-то из вас я случайно потеряю Вилену, — просит Арсений на выходе из музея, потому что в планах у них завершающая и самая романтичная локация. Сколько бы раз там ни бывал, вечно не может отлипнуть взглядом от волн, бьющихся о камни у самого берега.       Вилена в ответ на это заявление уверенно кивает головой, отчего её сегодняшние маленькие хвостики из передних прядок забавно прыгают вверх-вниз, и остаётся вместе с Сашей в хвосте, чтобы подгонять самых неторопливых.       Севастополь похож на старого понимающего дедушку — любит тебя безмерной любовью и готов сходить в кино на мультик, чтобы внучок взял себе попкорн и болтал ногами, сидя в красном кресле перед огромным экраном. Мимо него проносится взросление других, он видит, как меняется мир и стеклянными экранами заменяют фасады исторических зданий, но душой остаётся таким — молодым и цветущим.       Идеальных любить легко. Попробуйте любить настоящих.       Ветер немного солёный даже в самом городе, среди улиц и выложенных крупной плиткой тротуаров. Тепло так, что почти все зелёные куртки несут в руках. Мимо них проходит несколько моряков в форме — город портовый, удивляться нечему. В Севастополе артековцев знают и любят, так что кителя настоящие, военные, встречаются с белыми маленькими. Юными, открытыми миру и молодости кителями.       — Антон! — Даша нагоняет Антона, как раз на бегу поправляя волосы. — Я хочу поговорить.       — О чём? — Антон отходит чуть в сторону и останавливается.       — Давай встанем на этап вместе.       Для Антона это как будто предложение руки и сердца. Символизм в том, что именно сегодня экватор смены, именно сегодня они оказались в Севастополе и именно сейчас Даша решилась завести эту тему. Звёзды иногда сходятся.       — Что думаешь?       — Думаю, что хочу обнять тебя, — Антон обнимает её, чувствуя, как Даша обнимает в ответ. Сегодня другая морская душа сама нашла его. И теперь точно всё будет. — Это «да». Даш, ты… Спасибо.       — Антон, ты светишься. Светишься от этого. Я хочу всем показать, что любовь к своему делу делает. Я тоже в прошлый раз пролетела с этапом, так что давай уже исполнять мечты, — Даша подставляет свои две ладошки и отбивает Антону «пять», на что он лучезарно улыбается и ещё раз, не удержавшись, стискивает её в объятьях, шепча «спасибо». Случилось что-то очень важное.       — Лесному медали на битве за семафор? — Антон обнажает свой маленький незакрытый гештальт. Давно пора было живому человеку рассказать о том, как этого просит душа. Чтобы смотреть потом и верить в то, что Артек не был сном.       — С битвы уйдём с медалями! — обещает Даша, и они вдвоём набирают шаг и догоняют других ребят, вливаясь в одну из кучек. С чёткой уверенностью, что они делают что-то правильно. Может, впервые в жизни принимая такое решение не только за самих себя и даже не за отряд — они решают за весь лагерь, что пойдут представлять его на битве.       В голове Антона теперь совсем не зыбко стоит мысль, что это новое начало. Грань, которая приоткроет ему людей с другой стороны — сильных, спортивных, настоящих. А настоящий запах моря тем временем бьёт в ноздри, и из-за деревьев показывается узнаваемый белый памятник и чайки, зависающие в воздухе.       «Волна за волною, и в каждом       прибое       Молитвою в сердце звучит:       «За крымскую землю, за наш       Севастополь!» — геройски стоят       моряки»       Площадь на набережной заполнена музыкой. Уличной и свободной музыкой. Скрипачка и гитарист поют в один микрофон, словно это и есть смысл их жизни. Антон думает, что они, наверное, каждый день рассказывают морю истории. Прохожие останавливаются, может, даже танцуют или подпевают временами, а музыканты всё играют и играют, небрежно положив чехол от гитары на плитку.       «И гордость храня под Андреевским       флагом,       Службу несут корабли.       Жемчужина Крыма — герой       Севастополь,       Ты гордость российской земли»       Ударяют последние аккорды, а когда скрипачка опускает смычок, волна ударяется о берег и одобрительно шумит.       Они всем отрядом хлопают им и спускаются ещё ниже, чтобы подойти поближе к памятнику затопленным кораблям и сделать много-много фотографий. Там их уже поджидает фотограф Лесного, поэтому они, наскоро оставив куртки на парапете поодаль, кучкуются и пускают в самую серединку троицу вожатых.       В этих общих фотографиях есть шарм — спустя время ты не сможешь назвать всех имён и фамилий, но все те воспоминания, в которых есть эти люди, заставят сердце биться быстрее. Поэтому Антон фотографирует много, даже очень много. Себя, море, закаты, деревья, артековских котиков, вожатых. Каждый день он отправляет родителям свои дурачьи счастливые селфи, эстетичные фотографии с мероприятий и получает от них точно такие же, уютные и домашние.       Поэтому Антон вытаскивает из кармана и телефон и просит стоящего рядом Ваню сделать ему самую стереотипную фотографию. Он расправляет двухсотрублёвую купюру и улыбается в камеру, оставляя Севастополь не только в голове. Можно ведь потом напечатать и вставить в альбом. К нему подлетают ещё девчонки, и вскоре фотолента начинает пестрить разными ракурсами и лицами.       Даша тормошит его за плечо и кивком головы указывает на Арсения, который стоит у самого края и смотрит вдаль — Вилене и Саше друг друга хватит, чтобы сделать кучу красивейших фоток, а у него их столько, что можно запутаться.       — Арс! Составишь нам компанию? — Антон понимает Дашу без слов и зовёт Арсения к ним.       Арсений отвлекается от своих мыслей и торопливо подходит к ним двоим, поправляя рукава кителя. Ему совсем не жалко улыбки, он любит дурачиться для фоток, обожает настоящие, словно движущиеся кадры. И выглядит что ни на есть хорошо, только чёрная чёлка растрёпана ветром.       — Мы, кстати, с Дашей встаём на этап, — буднично говорит Антон, приобнимая их двоих сильнее.       — Да, мы с Антоном решили, что у Лесного за семафор будут медали, — Арсений удивлённо поворачивается сначала к Антону, а потом к Даше и вдруг… Смеётся.       — Я знал! — искренне говорит он в ответ и обнимает их. Ваня не жалея памяти делает с десяток фотографий.       Одну из них, с самыми крепкими объятиями, Антон потом найдёт потом в галерее, чуть не удалив в потоке смазанных и неудачных, и расплывётся лужей от того, как тепло Арсений принял их решение.       Их поездка заканчивается, и всем отрядом они выходят на брусчатую площадь Нахимова, чтобы вновь распределиться по автобусам и поехать в Артек. Арсений уходит что-то решать, уткнувшись в телефон, а все остальные, довольно уставшие, присаживаются на тротуар.       Даже здесь чувствуется какой-то простор. В этом городе столько всего морского, что Антону тут нравится просто читать вывески и названия улиц. Может, так на него влияет весна и новые впечатления от мест, в которых он до этого не был, хотя очень хотел. Бывает так, что сразу понимаешь, твоё это место или нет.       Среди людей есть те, кто любит Петербург, и те, кто любит Москву. Или оливки: их либо любят, либо называют отвратительной едой, третьего попросту нет. С Севастополем Антон ловит общие флюиды, потому что ему комфортно тут быть — нет давящего скрежета электричек и дымящих в небо заводов, зато есть море, южные добродушные люди, десятки пристаней и исторические места, которые переживут ещё не один десяток лет.       — А давайте запишем видео, как мы танцуем коломейку прямо тут, на площади? — Ксюша разворачивает к ним экран телефона. Конкурс в группе Артека на лучшее место для самого известного традиционного танца лагеря.       Коломейку знают и любят все — она простая, дружная и весёлая. Её танцуют вожатые на открытии смен, её танцуют, пока ждут очередь в столовую, на мероприятиях, для станции на развлекательной игре. А дети очень любят финальную часть — когда большой круг, взявшись за руки, сбегается в кучу-малу под заводную мелодию.       — Чур, я оператор! — Саша отряхивает рукав куртки и подстёгивает ребят заявиться на этот конкурс.       — А давайте, — Ваня встаёт с бордюра и протягивает ей руку, помогая подняться.       — Антон, встава-а-ай, — Даша тянет его в круг. Антон уже почти заснул, мило уткнувшись в свои коленки. Да, немного неудобно, но усталость берёт своё.       Только вот Даше он отказывать не умеет совершенно, поэтому встряхивает ногами, чтобы проснуться, и встаёт в общий кружок. Камеру почему-то, вопреки всем заявлениям, сразу же передают Вилене, Саша встаёт в круг, а на брусчатку кладут чей-то телефон с громким динамиком. И начинают танцевать, подпевая.       — Мы танцуем коломейку, опша-опша, — они шумят и сбегаются в маленький кружок, сталкиваясь плечами.       Антона накрывает ощущение, что в Артеке он ребёнок, несмотря на взрослый профиль и одиннадцатый класс. И сейчас он имеет полное право подпевать и шипеть от того, что кто-то наступил ему на ногу. О том, что впереди сложная неделя, он подумает завтра. Завтра в семь утра, потому что теперь они с Дашей этапники и им надо готовиться.       — Ну мои звёздочки, какой удачный дубль! — а пока у них есть Вилена, хлопающая и искрящаяся.       — Мор отряд, наш автобус пять-ноль-восемь, запрыгивайте, — и искрящийся Арсений у них тоже есть.       Так в одном дне умещаются чайки, цветущие деревья, шум моря у памятника затопленным кораблям и история часов Судного дня. Так эти несколько часов в Севастополе окрашивают смену новыми красками и ещё больше связывают дружбой людей.       Арсений же по пути с ночной планёрки, когда все дети уже будут спокойно спать после насыщенной поездки и сложной дороги, зайдёт в две разных комнаты корпуса. Оставит Даше с Антоном распечатанные листы с семафорными словами, подписав фломастером «я в вас верю», и по паре красных флагов, а потом, тихо закрыв дверь, убежит на репетицию.