Шесть вёсел и одна любовь

      — Собираемся через десять минут на палубе, белый китель и брюки тоже белые, — зачитывает Ваня на всю комнату сообщение из общей беседы.       — Через десять минут? — Антон удивлённо высовывается из ванной, вытаскивая щётку изо рта. Вовремя.       — Саша написала, что мы идём сразу после завтрака на концерт ансамбля из Евпатории и чтобы мы не опаздывали, — добавляет Ваня.       — Какой концерт?       — В Суук-Су?       — У неё и спро́сите, я-то откуда знаю, — Ваня безразлично откидывает телефон на кровать и стучит в дверь ванной. — Антон, ты скоро? Мне тоже надо.       День ото дня ничего не меняется — всё так же Антона кто-то торопит из ванной, всё так же светит солнце и всё такими же красивыми остаются петляющие дороги Артека. Около дворца в Лазурном скапливается, кажется весь Лесной, настолько всё там пестрит ярко-зелёными куртками.       Да, ансамбль из Евпатории, да, гости в Артеке, надо поддержать своей энергией и любовью. Да, в одиннадцать утра, и что? Где ещё двое вожатых с отряда? Дела, дела, ребят, они придут после обеда, вечером будут с вами, и вчера было то же самое, именно.       Вожатые. Держать всё в секрете было сложнее, чем все они думали. Прятать цветные футболки поверх белых водолазок, игнорировать вопросы о том, куда загадочно уходят поздним вечером в обратном от корпуса направлении, поправляя набитый рюкзак. Даже сейчас заговорить любопытных детей оставшимся вожатым стоило больших усилий, и в коридорах, скользя по мрамору, мелькнула пара силуэтов, на что пришлось придумывать отговорки.       В абсолютной темноте поднимается шёпот, что удачно заглушает шаги выходящей из-за кулис старшей вожатой Полины. Она уверенно садится на край сцены и включает микрофон под первые аккорды музыки. На занавесе тусклым светом появляются одна за другой буквы, складываясь в слова, становящиеся заголовком спектакля: «Разум или Чувства?». Полина, оставаясь неузнанной, на припев начинает щёлкать пальцами, и вслед за ней робко начинают первые ряды, а за ними те, кто сбоку, и весь зал вклинивается в лиричную песню о любви.       Сжимаясь до чего-то невероятно маленького, на последнем вздохе мелодии загорается весь свет сразу — и маленькие цветные прожекторы, и основное освещение, и подсветка сводов высокого потолка Суук-Су. И тогда становится понятно, что никакой здесь не ансамбль из Евпатории.       Настала пора вожатым лагеря рассказывать свои истории. А может, не только рассказывать, но и играть.       У Арсения уже от этого момента бегут мурашки по телу. Взрывающийся зал и они, вложившие не одну ночь в этот спектакль. Сегодня утром он уже успел поработать, например, гримёром, потому что у него «лучше всех блёстки смотрятся, сделай нам так же». А сейчас стоит, чувствуя пальцами ног скрипящую древесину сцены, и хочет открыть актёрский сезон.       Вожатские спектакли на каждой смене и впрямь могут составить театральный сезон. Актёрам отведены роли, отрисованы непрофессиональными, но любящими руками декорации, готова музыка, костюмы, грим… вычитан и помечен вдоль и поперёк сценарий. Сейчас ставили новый, первый спектакль, было сложно, непривычно, но уже летом они точно создадут что-то на улице. Может, даже в лесу. Лесной они или как?       Арсений помнит и то, как они ставили на пляже спектакль про Посейдона в прошлом году, и как закрашивали шестнадцать ватманов, чтобы потом раскрошить их на куски и сделать декорацию. Помнит то, как ему дали одну из главных ролей в этом спектакле — кажется, даже новые вожатые Лесного успели узнать о его одержимости театральным творчеством, открытой всё здесь же, в Артеке.       Дайте в руки сценарий, и прежнего Арсения с вами больше не будет. Блёстки грима на лице, костюм и превосходная память не только на слова, но и на эмоции — таков Арсений-актёр. Раз от раза на репетиции он кроит новые и новые планы, вписывает в свои листы «фокусы». Может, он не умеет театрально писать, но быть на сцене именно образом с разными именами — то, что он очень ищет и любит.       Арсений никогда не боялся стать противоречием вожатого. Как бы к нему ни относились, место в центре новой постановки держат всегда, потому что играет он хорошо. Не стоит забывать и того, что он уже давно стоит на взрослом отряде, самом старшем отряде лагеря, но большой контраст Арсения в белом кителе, стоящего на построении битвы, и Арсения, который играет злого духа и длинными накладными когтями пугает детей в зрительном зале со спины, ему нужен. Постоянство у него только в профиле, а каждый новый отряд — новый шанс показать, что́ вожатые умеют.       — Знакомьтесь, Алина — влюбившаяся в парня из параллели выпускница, — луч красного прожектора падает на одну из вожатых с вплетёнными в косички бусинами.       — Лёша, тот самый парень из параллели, — и таким же красным цветом освещается высокий вожатый тур отряда.       — Матвей, друг Лёши.       — И Света, подруга Алины, — четвёртый луч опускается на девушку.       Персонаж Арсения — Чувство. Линия, идущая через весь спектакль. Линия, которую они несут вместе с лагерным диджеем Артёмом, который играет Разум. Рассудительный строгий Разум и шебутное развязное Чувство с наполовину вытащенной из брюк рубашкой и мотающимся на шее галстуком в реалиях школьного любовного треугольника…       — Наш первый лирический герой — Разум! — Артём придирчиво выходит из самого заднего ряда, поправляя нагрудный платок в кармане пиджака.       — И полная его противоположность — Чувство! Чувство? — Полина глядит по сторонам в поисках Арсения. — Чувство?       Арсений же решает начинать спектакль мыслями своего персонажа — сбегает за кулисы, чтобы немного пошалить. Метнувшись к другой двери, — ведущей в зрительный зал — он появляется под восходящий шум и проносится мимо рядов восклицающим вихрем. Опираясь на руку, запрыгивает на сцену и улыбается ярко-ярко, облокачиваясь на Разум.       — Чувство торопилось сильно-сильно, честно-честно!       Кругом голова от того, как в этом дуэте Арсений дышит — играть противоположностей интересно вдвойне, потому что в жизни всё ровно наоборот, но Артём выступил с инициативой поменяться ролями, так что вновь утверждённый состав тряхнуло, стоило им выйти на сцену.       Арсению растрепали волосы, Артёму нашли чёрный костюм и блокнотик, и поначалу с них все смеялись, но сейчас это не кажется такой уж плохой затеей. Чувство чувствует, Разум рассуждает и пытается сгладить углы всякий раз, как дело доходит до их противостояния — и этот сюжет написан не великим сценаристом, а старшей вожатой в Артеке.       — Да что же ты за зануда! Пошли на дискотеку, признаемся Лёшке, и все дела, — Арсений цепляется за рукав пиджака и нетерпеливо отбивает ногой пол, пока Разум задумчиво упирает ручку в висок и вырывает листок, комкая его.       — Признаешься ты, и что? Матвей не перестанет подкладывать тебе записки на парту, а Лёша так и не начнёт видеть симпатию. Хватит. Надо поговорить.       — Потом подумаем о том, как получится, Разум.       — Не потом, — обиженно заявляет Разум, тыкая пальцем в грудь.       Спектакль окрашивается новыми красками, когда флёром французской музыки о чувствах Алины рассказывают танцующие в вальсе пары — сменяющие друг друга персонажи как символ того, что даже влюбчивым романтичным натурам свойственно иногда менять своё мнение. Начинать видеть чувства других людей и охладевать к тем, кого они не сильно интересуют.       Дети хлопают им изо всех сил и ждут, какую развязку получит эта история. Соглашением Разума и Чувств Матвей зовёт девушку на свидание, рискуя получить отказ и удар по самолюбию, а Алина соглашается, кокетливо смеясь и принимая шоколадку с орехами. Её любимую.       — Какой же ты умник, даже в любви ищешь, как тебе сделать аккуратнее! — возмущается Чувство, топая ногой.       — Надо никого не обидеть. Это же ведь дело тонкое, — противоречит Разум. — Поиграться и выкинуть не выйдет. Это же девушка.       — Да пока чувства есть, надо чувствовать, а не думать!       Каждому зрителю вожатые дают выбрать сторону. Кто же всё-таки одержал победу? Чувства или расчёты? Симпатия или планирование? Всё вместе? Завершающей спектакль точкой становится песня о близких людях и чувствах, которым нужно доверять.       — Всегда помните: не перебивайте свои чувства, но не забывайте о том, что ранить глупостями другого человека проще простого. Чувствуйте, думая, — заканчивает закадровый голос. — Сегодня для вас показывали спектакль вожатые Лесного, и они достойны ваших аплодисментов!       Арсений со всей искренностью проживает эту роль — ему льстит свет прожектора, бьющий прямо в глаза, и то, что это премьера спектакля, в котором ему отведено не последнее место. На секунду тело прошибает дрожью, когда вместе с другими вожатыми под руку он выходит на поклон. Объявляют вожатых отрядов, и Арсений незримо толкает Вилену в плечо. Выйдя в центр сцены, они не просто машут и отправляют воздушные поцелуйчики, а делают синхронный «гребок». Награда не в деньгах, а в детях с горящим в глазах восхищением.       Люди бывают слабыми, утыкаются другу в плечо и отчаянно нуждаются в объятьях, когда теряются в собственных жизнях. На вопрос спектакля Арсений отвечает: чувства. Собирать надо не вещи и не нервные срывы от перфекционизма, а моменты. Фотографии, солёные разводы на рукавах или цветные носки, как на нём сейчас. Чтобы быть ярким. Если не для себя, то для сотен человек от маленьких до совсем взрослых, тех, что возможно уже успели невзаимно влюбиться или столкнулись с непониманием чувств.       Арсений выбирает чувствовать, и отчасти поэтому он до сих пор работает с детьми. Если чувствуешь физическую боль или усталость, значит, хотя бы тело отзывается. Если чувствуешь восхищение, любовь, счастье, мандраж или ответственность — значит, по-настоящему жива душа.       Арсений чувствует много и постоянно, потому что у него мор отряд.       Здесь, в Крыму, в Артеке, собираются сотни талантливых ребят со всей страны, а дорогу им показывают вожатые. Ведут за собой в молодость и говорят о том, что для всего ещё будет время, а пока можно открываться людям и пробовать новое. Мог ли Арсений сказать, что будет ловить овации, смену за сменой выступая в вожатских спектаклях? Он видел своих коллег и друзей разными, видел разные лагеря и разные сюжеты, даже уезжал, ведь всё ещё нужно учиться, но его тянуло обратно.       Пока своё не отпустишь, оно не уйдёт. Никуда. Никогда. Арсению в Крыму хорошо, и он этот Крым носит у себя в сердце, на заставке телефона и ищет на улицах, когда на пешеходном переходе из толпы выделяет яркий рюкзак с надписью «Артек». Даже смотря на метель за окном, помнит о кипарисах и о том, что у него уже куплены билеты. Маленькие мгновения делают и сегодняшний день одним из тех, которые будут греть во времена грусти.       По дороге с вожатского концерта, наполненные и эмоциональные, они идут широким шагом, совсем чуть-чуть отделившись от соседних отрядов.       — Здраст!       Арсений хочет разлететься на части. И как он не успел заметить, что у него уже совсем взрослые дети? Идут почти строем, все в белой парадной форме, здороваются с начальником Флотилии, узнав его на улице…       — Доброе, Лесной, — отвечает Юрий Анатольевич, кивая вожатым.       Арсений хочет разлететься на части второй раз. Не зря подкалывал детей тем, что они здороваться не умеют. Не зря. Они, вожатые, растрёпанные, в костюмах и с блёстками на лице, сейчас мало мор отряду соответствуют, зато отряд соответствует им. Флотилия впускает в свою семью и новых людей, помогает им вырасти в профильных педагогов и инструкторов с единственно возможным исходом — любовью к морскому делу. Этим воздухом хочется дышать. «Морских» лиц не так уж много по всему Артеку.       А ещё в этом дне умещаются столь невообразимые контрасты, что даже подумать страшно. Одиннадцатиклассникам артековская школа поставила выездной урок истории в красную точку на карте. В прямом смысле красную. «Красный» под Симферополем. Страшная страница истории, которая существовала в реальной жизни, а не только в пресловутых военных фильмах. Хочется не верить, что люди способны на такое, но у Антона не получается — он не ожидал, что когда-то побывает на экскурсии в концлагере. Никогда бы не подумал, что будет с грустью смотреть на чёрный мемориал с выгравированными именами.       Хуже всего от того, что всё это — не единичный случай, и былую жестокость по сей день вспоминают со скорбью в сердце. Крым — кусок земли, пропитанный этими трагедиями, как бы плохо это ни звучало. Случилось на свете ему побывать пленным, полностью захваченным и выжженным. И сейчас здесь начинают снимать грифы с секретных документов и открывать музеи.       Осознанное чувство ужаса закрадывается под кожу и сидит там, не высовываясь, стоит экскурсоводу перейти к детальным мерзким подробностям насилия. Закрыть уши или наоборот посильнее всмотреться в кости, так, чтобы отпечатались в памяти трезвонящим напоминанием, — наверное, каждый задаёт себе этот вопрос. Все чувства разом оседают куда-то на самое дно, сползая по стене.       Антон искренне благодарен гудку автобуса, их ждущего, за то, что они наконец уезжают из этого места — важного, но очень тяжёлого. О многом задуматься заставляют такие поездки — когда из современного комфортного мирка тебя выбрасывают в прошлое, в реальность, которую оплакивают семьи и с пеленой в глазах вспоминают ветераны, стоит им увидеть в газете объявление о том, что волонтёры нашли очередное захоронение.       Туманом проходит оставшийся вечер, потому что мысли никогда не отказываться от своих чувств и слушать сердце они как-то слишком уж быстро обесцвечиваются пыльными находками учёных.       После долгого сложного дня Антон с каким-то упоением поднимается на солярий семафорить. Крупицы времени, что у них с Дашей есть, они используют по максимуму. Антону помогает это, потому что за несколько дней это стало уже даже не привычкой, а терапией и потребностью. Всё в том, что они движутся вперёд. Буквы перерастают из одной в другую, а он может прочитать на правильность тринадцать слов из тринадцати показанных, а не девять, с чего всё начиналось.       Даша каждый новый день говорит ему, что его корявая буква З исправляется, а она сама отходит дальше и дальше, потому что отчётливо видит каждый взмах красного флага. Даша радуется тому, что они прорабатывают исписанные словами листы быстрее, успевают больше и не боятся делать несколько замеров подряд, потому что мозг послушно читает зеркальные буквы, даже когда Арсений стоит рядом, вслушиваясь в каждое слово, которое она говорит. Для Антона это большая победа тоже — руки не путаются в тот самый нужный момент, а Арсений всё меньше хмыкает и меньше зачёркивает неправильно прочитанные слова.       Всё это ощущается естественным и правильным.       — Друзья, давайте заканчивать. Я понимаю, что вам волю дай, вы тут всю ночь пробудете, но пора уже спать идти, завтра у вас профиль утром, — Арсений спрыгивает со стола, на котором сидел, и запахивает ветровку.       — Ты не пойдёшь на него? — взволнованно спрашивает Даша, вдруг прицепившись к слову.       — Хотите от меня избавиться? Не дождётесь, — хмыкает Арсений, трепя себя по волосам, что всё ещё стоят дыбом от лака после спектакля. — У нас профиль. У нас. И у меня тоже.       — Арс, а почему к нам никогда не заходят Саша с Виленой? — спрашивает Ульяна, сматывая связку концов. Они с Ваней сегодня зафиксировали свой новый рекорд, поэтому тренировку считают вполне успешной. Им не помешала даже прохлада ночи, которая несколько сковывает и быстрее делает руки недвижимо холодными.       — Они сейчас заняты другими вещами.       — Они всегда-всегда ими заняты? — Даша качает головой и подходит к Антону, который от усталости трёт глаза, и опирается о его плечо.       Хоть кто-то готов его подставить. Она сама перестала искать поддержки от других вожатых. Смена к концу, всё ближе битва, а битва дело отрядное, лагерное, но в итоге с ними постоянно Арсений. И не то чтобы он надоел, нет, просто он тоже от этого выматывается, а ему никто не может помочь. Поэтому, наверное, отсутствие Арсения становится неуверенностью — если нет его, получается, они никому не нужны. Словно они вообще призрачно тут тренируются, кто бы хоть спросил, как успехи. Обидно даже как-то.       — У меня сердце не на месте за вас, а знаете почему? — Арсений вздыхает. — Потому что я знаю, каково вам. Чувствую и по себе знаю. Вилена и Саша, они… Как вам так объяснить-то…       — Скажи как есть! — Антон с Ваней подходят поближе к Арсению, который задумчиво вырисовывает носком кроссовка узоры на плитке.       — Я говорил с ними об этом. Только вот они вам не окажут той поддержки, какую вы ждёте от них, — Арсений грустно дёргает плечами и тупит взгляд в пол. — Дело в обычном человеческом. Вы для них птицы высокого полёта, потому что вы знаете и умеете в этом деле больше, чем они, и они боятся шатнуть. Чуть-чуть не хватает им личного опыта, они боятся сказать что не то. Сложно это всё…       — Ну, если бы хоть что-то говорили, было б лучше, чем когда молчат, — Антон тоже вздыхает и неуютно ведёт плечами.       — Вы вот ко мне привыкли. К тому, какой я. Я очень плохо торможу на пути, если уже взялся за что-то. Да что я вам рассказываю, вы же всё сами видите и чувствуете, — Арсений разводит руками и отводит взгляд, думая, какие же слова подобрать. — Так учили меня, так учу я.       — А зачем тебе тормозить? — спрашивает Ваня.       — Не умею я. Как вот вы себя утром чувствовали вчера? Только без «нормально», а то я не знаю, — он смотрит на Антона и Ваню, обращая вопрос к ним.       — А что тебе сказать, Арсений? — вступает Антон. — Что руку больно согнуть? А то ты не знаешь.       — Если ты думаешь, что я не волнуюсь за вас…       — Я этого не говорил, — обрывает его Антон. — И я так не думаю, — тихо добавляет он, — потому что если бы ты не волновался, ты бы здесь не стоял.       Арсений понимает, как же Антон прав.       — Ты просил сказать, как я себя чувствовал. Живым.       Даша с Ульяной смотрят на всё это с каким-то глубоким взглядом, сочувствуя. Арсений тоже волнуется, Арсения тоже от этого волнения временами мутит, и думать о своих действиях он начинает напоследок.       — Арс, мозоли заживут, а мы больше в лагерь детьми не сможем приехать, — добавляет Ваня, проводя пальцем по своим рукам.       — Приезжайте вожатыми, — шёпотом говорит Арсений, кладя холодные руки себе на шею. — Вас дождутся.       — А мы дождёмся наших вожатых? — спрашивает Ульяна, смотря ему в глаза.       — Арс, мы не просим их стать вторым тобой, мы просим, чтобы они не уходили в сторону, — Даша приглаживает свои волосы и безысходно вздыхает. Все могут уставать, у всех бывают дела, но слабо верится, что у Арсения их нет. Ту тонкую грань, когда он подстегнёт, Саша, может, и боится перешагнуть, но она ведь и не ищет обходных путей. Обидно именно из-за этого. — Антон тебе не скажет, скажу я. Очень обидно, что вожатые мор отряда не интересуются, как дела с профилем у мор отряда.       — Вожатым тоже бывает сложно, Даш. И Вилене, и Саше сложно, это придётся принять. И открываться людям очень сложно, ты как будто обнажаешь душу, и часть её становится общей.       — Они вроде бы рядом, но вообще нет, — Арсений поворачивается к уставшей Ульяне и чувствует, как под куртку закрадывается ветерок. Внутри тоже зябко.       — Идите сюда, дети мои, — Арсений открывает свои руки и собирает вокруг себя кружок из объятий. Не может он больше смотреть на всё это. Успел накрутить себя сам, а на детей влияет не только это. На них влияет каждый вдох лагеря. Сейчас Арсений выбирает чувствовать. Подумает, как всё это решить, ночью. — Я рядом.       Арсения не хватает на всех, его детям нужны все трое вожатых, но Саше и Вилене Арсений тоже нужен, как маяк. Его бы поделить на несколько частей, чтобы подарить всё лучшее на оба фронта разом — двум напарницам отсыпал бы опыта и своей бескомпромиссной любви к профилю, а этапникам отдал бы то бесстрашие, на которое мозг способен в экстренные моменты. Сложная смена выдалась, первая, но с такими людьми… Арсению где-то в душе очень неуютно, ведь он понимает горящие глаза, за которыми чувство, будто ты потерялся в высокой траве. За него цепляются, в нём ищут помощи, одобрения, где-то критики, и пускай в конце смены будет больно расставаться, сейчас Арсений хочет быть здесь, без остатка.       Коротая дни и ночи, приближается морская битва, и у Антона двоякие чувства, потому что с одной стороны, он искрится тем, что делает, а с другой — идёт в темноту. Идёт не один, а под руку с Дашей, но и она на каждый их промах теперь задумчиво пилит взглядом пустоту. Всего пару секунд, но Антону хватает, чтобы всё понять.       А ещё Антон доверяет Арсению, поэтому утром и ночью, на профиле и не на нём — они вновь и вновь приходят тренироваться. Никто не в силах их заставить, но в голове засела цель. Одна на троих, потому что Арсений — её часть, он — яркие цветные огни на посадочной полосе, благодаря которым в облачной темноте пилоты идеально сажают самолёты.       — Спасибо, Арс, за всё спасибо, — в один голос говорят Даша с Антоном, когда он хлопает их по спинам, намекая, что пора расходиться.       — И нет, ты не перегнул тогда, — успокаивает его Антон. — Выдохни. Всё нормально с нами.       Арсений выдыхает.       — Спасибо, правда, без тебя было бы невозможно, — Ульяна кивает головой и смотрит Арсению в глаза.       Арсения окутывает нежность. От этого момента, от ночи и стрекочущих сверчков где-то вдали, от людей. Как в детях хватает сил на всё то, что лагерь может им дать, он объяснить не пытается. Четвёртая космическая смена — просто космос, столько уникальных людей Лесной ему не дарил ни разу. Четверо этапников, четыре горящих сердца и четыре оставшихся нервных клетки у самого Арсения. Он отвык от того, что, захлёбываясь своими амбициями, на него смотрят дети.       Он отвык от того, что дети успокаивают его, а не он их. Пока всё тихо, сегодняшняя ночь — мягкая, немного грустная, но нужная — показала, у кого какие приоритеты. Уверенность Арсения лишь крепнет. Они сделали правильный выбор.       Арсений щёлкает одним выключателем, оставляя на солярии ночной режим фонарей и спускается по лестнице следом за ними. На палубе Вилена сидит и пишет что-то в толстом журнале. Даже если она что-то слышала, лжи среди их разговоров не было. Арсений жестами говорит «идите уже спать» всем четверым и садится к ней, отпивая энергетика из банки, стоящей на столе. До конца смены несколько дней, они уже просрочили срок сдачи социометрического анализа из-за спектакля, но вдвоём справятся за ночь.       — Завтра в семь? — спрашивает Даша.       — Без двадцати давай, Даш, три дня осталось, — отвечает Антон и отбивает ей кулачок. Пять часов профиля в день? Заверните каждому, пожалуйста, оплата картой.       Вилена на этот договор смотрит внимательно и после того, как они расходятся по разные стороны, поворачивается к Арсению, который очень убито улыбается, но машет головой, мол, посмотри только, какие дети у нас в отряде.       — Арс, иди спать. Я доделаю, тут два раздела осталось, — Вилена согласно кивает в ответ и забирает обратно энергетик, который Арсений так уверенно пододвинул к себе.       — Спасибо, — тихо говорит Арсений куда-то Вилене на ушко, обнимая её.       Он устало смотрит на неё и уходит из корпуса. Совесть тоже заснула. Сегодняшний день выжал Арсения, поэтому сейчас он искренне благодарен Вилене за понимание и всю её мягкую любовь. За ним висит должок, но о нём Арсений вспомнит завтра, когда папка девятого отряда перейдёт в руки Тарасу, а Вилена вместо похода на профиль с отрядом уйдёт в вожатский корпус и вырвет пару часов сна. Обо всём Арсений вспомнит завтра.