Гардения - моя смерть

***

      За последний месяц встречи Сокджина и Намджуна сократились до критического минимума. Друг, казалось, превратился в заведенный механизм, который без умолку болтал о своих свиданиях. Что ж с него взять? Влюблен. Счастлив. Сияет так ярко, что Джину хочется зажмуриться, чтобы не ослепнуть от этой чужой радости.       В отличие от Джина, у Намджуна всё было взаимно. У него не было проблем с этой тягучей, липкой болью внутри, которая разрывала грудную клетку на части, прорастая острыми стеблями сквозь легкие. Единственное, что Сокджину оставалось - это слушать. Быть идеальным приемником для чужого восторга, пока его собственные надежды на взаимность медленно, как пробитый корабль, уходили под воду.        «Улыбайся, Сокджин. Просто кивай. Не дай ему заметить, как ты сжимаешь пальцы в кулаки под столом», — твердил он себе каждый раз в мыслях.       В один из подобных вечеров, когда Джин уже не нашел в себе сил в очередной раз вежливо отказаться от прогулки, Намджун начал рассказывать о просмотренном с девушкой фильме. Это было их общее кино - то, которое они с Джином пересматривали десятки раз, обсуждая каждую деталь за остывшей пиццей. Ким готов был выслушать очередной «познавательный» разбор сюжета, если бы не фраза, пронзившая его сердце ржавым клинком. — Этот фильм было так здорово посмотреть вместе с ней. Знаешь, Джин-а, она, как никто другой, поняла то, что я испытывал во время просмотра…       Мир вокруг Сокджина на мгновение замер. Воздух стал густым, как патока.       «Как никто другой?» — эхом отозвалось в голове. — «А как же я? Те ночи, когда мы спорили до хрипоты о мотивах героев? Те моменты, когда я чувствовал каждое твоё движение плеча рядом? Оказывается, всё это было лишь подготовкой к ней».       Это незначительное, на первый взгляд, замечание стало последней каплей. Джин резко развернулся, даже не потрудившись придумать логичный повод для ухода. В горле мучительно запершило, будто там распустился колючий чертополох. Времени на объяснения не было, а думать о приличиях стало невозможно.       «Главное, чтобы он ничего не узнал. Чтобы не увидел этот позор. Только не здесь, не под этим фонарем» — пульсировало в висках. — Куда ты? — крикнул Намджун, его голос звучал искренне озадаченно. — Мы же еще не дошли до кафе! — Плохо себя чувствую, потом напишу, — бросил Джин через плечо, ускоряя шаг почти до бега.       Едва переступив порог дома, он не нашел сил даже снять ботинки. Сокджин осел на холодный кафель прихожей, и его тело содрогнулось в первом приступе. Кашель раздирал горло, и на ладони выплеснулась очередная порция лепестков - нежно-розовых, приторно-сладко пахнущих, испачканных алой кровью.       Джин наивно полагал, что если будет находиться рядом с объектом своей любви, боль будет утихать. Он читал в интернете, что близость любимого человека иногда дает временную передышку. Но он ошибся. Обида подействовала как самое мощное удобрение. Цветок внутри него, подпитанный горечью чужого счастья, теперь рос с удвоенной скоростью, запуская корни глубоко в бронхи.

***

      Прошел месяц. Приятный цветочный аромат, который Джин когда-то любил, теперь вызывал у него тошноту. Его квартира пропахла этим запахом смерти и неразделенных чувств. Общение с Намджуном медленно, но верно сходило на нет.

      Джун писал каждый день, его сообщения были полны беспокойства и подробных расспросов о самочувствии: Джин-а, ты выпил лекарства? Ты был у врача? Почему не берешь трубку?

      Джин смотрел на экран телефона сухими, воспаленными глазами. Ему хотелось кричать.        «Врач мне не поможет, Намджун! Мне поможет только твоя любовь, но ты отдал её другой!»        Но вместо этого он отвечал раз в три дня короткими фразами, а к концу недели и вовсе перестал открывать чат. Эта тактика была болезненной, но необходимой. Джин понимал: если он увидит Намджуна хотя бы мельком, если почувствует знакомый запах его парфюма, он снова поверит в обманчивое облегчение. А потом, когда Намджун уйдет к ней, боль вернется и просто раздавит его. Игнорирование было его единственным щитом.       Запершись в своей добровольной тюрьме, Сокджин не заметил, как календарь перелистнул страницу на сентябрь. Начало учебного года стало приговором. Теперь его и без того шаткое положение ухудшилось в разы.        «Университет. Коридоры. Библиотека. Мы неизбежно столкнемся», — с ужасом думал он, глядя на свое бледное отражение в зеркале. Его скулы стали острее, а под глазами залегли тени. Их пары пересекались постоянно.

Ханахаки - это не простуда, её нельзя скрыть за маской или подавить усилием воли. Болезнь неконтролируема. Ты никогда не знаешь, когда внутри тебя решит распуститься новое соцветие и когда ему станет тесно в твоей груди. Сопровождающая приступы резкая боль и сковывание дыхания сделают посещение лекций невозможным. Как можно анализировать тексты или решать задачи, когда твои легкие превращаются в оранжерею, а каждый вдох сопровождается хрустом ломающихся стеблей?

      Проблем становилось всё больше, и Ким Сокджин, привыкший всегда быть «старшим» и сильным, впервые осознал: он не справляется. Его топило это цветочное море. Ему был нужен кто-то, кто разделит эту тайну, кто просто будет знать, почему он внезапно выбегает из аудитории, зажимая рот ладонью. В голову приходило только одно имя - Пак Чимин.       Чимин был тем самым другом, который умел слушать не перебивая. Несмотря на то, что Пак был младше на пару лет, в его глазах часто светилась мудрость, которой не хватало самому Джину. Их связывали годы дружбы, общие секреты и тысячи выпитых чашек кофе.        «Я могу довериться ему» — мелькнуло в мыслях Джина, когда он в очередной раз собирал окровавленные лепестки с пола. — «Но имею ли я право вешать этот груз на него? Имею ли я право заставлять его смотреть, как я медленно умираю от любви к его другому другу?»       Сокджин решил повременить. Он задвинул эту мысль в самый дальний угол своего сознания, решив, что заговорит с Чимином только в случае крайней, острой необходимости. Когда цветы внутри него решат, что места больше нет.