Пересилить или пренебречь

Вечерняя грусть!

Плесни на багровые угли

немного саке —

и наполнится комнатушка

ароматом зелья хмельного…

— Вакаяма Бокусуй

      Утро. Оуэн был вырван из сна не настойчивым сигналом будильника, а гораздо более эффективным способом — тяжёлой лапой Нуара, смачно приземлившейся ему прямо на переносицу. Раньше первым и единственным, кому пёс хотел перекрыть дыхалку во сне, был Ханнам, когда тот храпел, но кажется у него появился соперник, только Оуэн удостоился чести не из-за храпа, а из неприязни. — Агх! Твою мать…, — прохрипел он, дёргаясь и хватаясь за пострадавший нос, в то время как пёс, явно довольный своей миссией, стоял над ним, виляя хвостом и, кажется, ухмыляясь. Пёс смотрел на поверженного врага с выражением, которое у собак обычно означает «доброе утро, я тебя не убил, мог бы и спасибо сказать».       Сев на футоне и потирая ушибленное место, Оуэн покосился на часы на руке. Вставать действительно было пора. Он взъерошил свои светлые волосы, бросил на Нуара мрачный взгляд и проворчал: — Ты специально выбрал самое больное место, да? Злопамятный ты пёс. Мелочный, — но вместо укора, он с чувством потрепал его по шее, а после спокойно одернул руку, когда Нуар шутливо клацнул зубами, намекая, что он конечно нежнейший пёс, но это не значит что он позволит ему без последствий себя поглаживать, даже если ему нравится. Нуар в ответ гавкнул, словно подтверждая догадку, и побежал от него, всем своим видом показывая, что пора будить следующую жертву.       Оуэн поднялся, одернув штаны, и направился в спальню Юны, полностью поддерживая идею «не сплю я, не спи и ты». Нуар тут же пристроился рядом, путаясь под ногами и глухо порыкивая, но это ничуть не смутило гостя. Распахнув дверь, он замер на пороге, окидывая взглядом открывшуюся картину. Юна лежала на кровати, полностью укутанная в одеяло, словно в гигантский кокон, из которого торчала только взлохмаченная макушка. Из-под бока кокона виднелась лапа плюшевой летучей мыши, которую она, видимо, обнимала во сне. Нуар, воспользовавшись моментом, прошмыгнул мимо ног Оуэна и запрыгнул на кровать, укладываясь рядом с хозяйкой. — Подъём, — безжалостно объявил Оуэн и одним лёгким движением стянул с неё одеяло, оставляя девушку в пижаме беззащитной перед утренним воздухом, от которого сразу продрогла после парилки в одеяле, и наглым гостем. Юна пискнула, дёрнулась, и в ту же секунду в него полетела подушка. Оуэн, не меняясь в лице, ловко поймал её одной рукой, даже не моргнув. — Нечестно! — возмутилась Юна, пытаясь нашарить вторую подушку, но не найдя её, просто обняла игрушку и метнула в него уничтожающий взгляд. — Доброе утро, — невозмутимо ответил Оуэн, хихикая над укладкой, которую Ханнам однажды испугался и назвал Пакчжу. Он бесцеремонно присел на край, поигрывая отнятой подушкой и игнорируя предупреждающее рычание Нуара, который тут же напрягся, — какие планы на сегодня? Надеюсь, ты снова составишь мне компанию.       Юна застонала и уткнулась лицом в оставшуюся подушку, издавая приглушённый, полный отчаяния вой. Нуар, почувствовав её настроение, ткнулся носом в её плечо и тихо рычал на Оуэна, но тот лишь усмехнулся. Не то, что бы Юна была против чьей-то компании, даже его, но когда на нее взваливают планы спросонья, ей не нравится. — Собиралась к… другу в больницу, — она не стала упоминать имя Мину, навряд ли Оуэн поймёт о ком она, если конечно Шелли не рассказывала о том, что произошло в конце декабря, — будем вместе трансляцию заезда смотреть.       Оуэн оживился. Его глаза хитро блеснули: «А не хочешь узнать кое-что, о чём пока никто другой не знает?» — его голос понизился до заговорщического шёпота, что мгновенно сработало как крючок. Юна тут же села на кровати, сон как рукой сняло. Любопытство, это её вечное проклятие, вспыхнуло с новой силой. Информация всегда сама находила её, можно ли и этот момент считать знаком свыше? Глаза её уже горели. Оуэн довольно усмехнулся, подогнув под себя ногу, и начал рассказ: — Мы с этим Супер-новичком заключили одно пари. Если сегодня выигрываю я — он позволяет себя обрить, — Юна округлила глаза, представив лысого Джахёна. Картинка была настолько сюрреалистичной, что она невольно хихикнула. Он будет пострижен под ёжика, как Ханнам когда-то, или гладким, как типичный папик в фильмах? Ну или его дядечки, — если я проигрываю, — Оуэн изящно повёл плечом, — я покидаю Корею и больше не мешаю Джахёну.       Юна прищурилась, скептически оглядывая его: «Какое-то слишком лёгкое наказание для Джахёна, тебе не кажется?» — в её голосе звучало недоверие. — Мне ничего от него и не надо, кроме… — Оуэн запнулся, на мгновение став серьёзным. Он задумчиво посмотрел куда-то в сторону, словно собираясь с мыслями, а потом резко сменил тему, задав вопрос, который, видимо, мучил его всё это время, — как думаешь, Шелли и Джахён действительно будут вместе?       Юна на секунду, удивлённая неожиданным поворотом событий, чуть наклонила голову, обдумывая ответ. Её серые глаза уставились в пол, а пальцы коснулись губ. Что он хочет услышать от нее? Честный ответ или поддакивание его эго? — Ну… — начала она медленно, тщательно подбирая слова, — Джахён, конечно, хорош с собой, да и Шелли такая, что ей подойдёт любой, но… ты же знаешь закон жанра, да? Друг детства никогда не выигрывает, — Оуэн фыркнул, но промолчал, давая ей продолжить, — из-за Джахёна не до конца понятно, встречаются они или нет, но как бы он её не динамил, всё равно видно, что он не даст ей уйти. А Шелли по уши в него влюблена, — Юна говорила искренне, вкладывая в слова всю свою веру в подругу, — чтобы она его разлюбила, должно произойти что-то по-настоящему серьёзное. Что-то, что перечеркнёт всё. И даже если такое случится, пройдёт немало времени, прежде чем она сможет посмотреть на кого-то другого. Не важно, будешь ли ты популярнее его, сильнее, даже если победишь сегодня в заезде… Это ничего не изменит. Конечно если вдруг и тут не произойдёт что-то, что поменяет её отношение.       Оуэн слушал молча, и его лицо, обычно расслабленное и чуть ироничное, стало непроницаемым. Он хмыкнул, но в этом звуке было горькое понимание. Ему не нравился этот вердикт, он отказывался его принимать, но спорить не стал.       День шёл своим чередом. Флёр, как и ожидалось, с самого утра умчалась на работу, оставив в доме лишь странную парочку с псом. Юна приготовила плотный поздний завтрак и Оуэн, оставшись ненадолго один в гостиной, обвёл взглядом просторное, но безлюдное помещение. Тишина здесь была какой-то не домашней, а скорее выжидательной. «Дом большой, а жильцов почти не видно», — подумал он, — «Флёр вечно на работе, Юна тоже то в школе, то на работе, то у друзей. Неудивительно, что она такая замкнутая. В такой-то пустоте поневоле научишься обходиться без общества. Целый этаж в её распоряжении, и никого рядом. Только собака», — вскоре из своей комнаты спустилась уже одетая и собранная Юна. Она была в удобной одежде, на плече висел небольшой рюкзак. — Эй, — окликает он, не оставляя попытки подружиться с Нуаром, почесывая мохнатого и послушного пса, — тебе нравятся Деревяшка и та языкастая Барби? — Ридж сказала, что язык тебе откусит за Деревяшку. Про Нюру не ручаюсь, — девушка скакала на одной ноге, натягивая кроссовок и едва не упав из-за того, что наступила на подол своих широких штанов. Оуэн хохотнул, будто эти угрозы для него ничто. Или только вид делал, — они классные. Мне нравится то, какие они уверенные в себе и всегда готовы на авантюры. В отличии от ребят в школе, они не смотрят на меня с горящими глазами, — Оуэн понял, что её тяготит то, что она иностранка, пусть и на половину, — а что? — вздохнув, она встала и ноготком подцепила ключи от мотоцикла. — Нужно будет познакомить тебя с Гарри и Ноа, — Юна склоняет голову, не понимая его, но блондин вдруг начинает подгонять её, — ой, ты на байке? Подкинь меня, а то ехать на своих двоих, а у меня гонка… ты же не хочешь, чтобы очкарик выиграл из-за такой подставы? — эта шутка отзывается в Юне несправедливостью — от того, что это действительно будет нечестно, но и от того, как она ведется на это всё.       Парень берет велик под руку, а Юна скрывается за мотоциклетным шлемом — он ей нужен как никогда из-за этой прилипалы, ведь все взгляды были направлены на них двоих… Убедившись в том, что он ничего не забыл — хотя ничего кроме велика и не брал, — тут же жмет газ и уезжает. Оуэн с улыбкой пожимает плечами и идёт вглубь суеты: «Эх, как обычно оставляет холод после себя». Девушка корила себя за то, что согласилась его подвезти, потому что могла всё пропустить — пока она едет к Мину, гонка уже должна будет начаться и она пропустит начало… Девушка пулей влетает в палату, Мину уже внимательно наблюдает за трансляцией. Разложив на тумбочке какие-то принесённые гостинцы, плюхнулась на стул и залезла в телефон, в котором висело смс от Юбина, смеющегося с того, что её подмяли под такси. «Нет оправданий», — только и ответила она и убрала телефон. Трансляция уже шла, но гонка еще не началась. Юна выдохнула. Ведущий на экране вещал бодрым, чуть надрывным голосом, которым обычно объявляют не любительские гонки, а что-то действительно грандиозное:       «Внимание, дамы и господа! Специальный этап Лиги Улиц начинается прямо сейчас! Протяжённость трассы составляет всего 1,2 километра, но не дайте себя обмануть — это не прогулка по парку! На пути наших гонщиков ждёт множество крутых поворотов и узких городских улочек. Исход гонки напрямую будет зависеть от способностей участников и их умения беречь силы!» — Всего полтора километра, — задумчиво протянула Юна, прикидывая дистанцию, — не так уж и много. Еще и половина — спринтерский участок. — Прикинь, сколько там поворотов. Всё как ты любишь, и повороты резкие, и трюки есть где поделать.       Юна хотела было начать отнекиваться, но в этот момент дверь палаты распахнулась, и внутрь влетела маленькая девочка, которая частенько проводила время с Мину, таская ему то раскраски, то свои игрушки, чтобы он не скучал. Сейчас её глаза горели таким восторгом, что, казалось, ещё немного и она засветится: — Дяденька! Дяденька! — заверещала она, прыгая у кровати, — по телеку гонки показывают! Вы тоже смотрите?       Юна улыбнулась, подхватила девочку и усадила к себе на колени, чтобы той было лучше видно: «Конечно смотрим», — шепнула она, и девчушка довольно засопела, вцепившись взглядом в экран. Юна, придерживая ребёнка одной рукой, машинально пролистывала телефон, краем глаза отслеживая статистику просмотров. Цифры её не удивили — рост был минимальным. Любительские гонки в Корее всё ещё оставались нишевым развлечением, а до мировых звёзд вроде Оуэна местной публике, не вовлечённой в велоспорт, не было особого дела. — У меня желание поставить огромные деньги на Оуэна и обобрать Санхо до нитки, — тихо, почти неслышно пробормотала она по-английски, надеясь, что сидящая на коленях малышка не поймёт ни слова. Мину поперхнулся воздухом. — Ты чего это? — он покосился на неё, — с чего вдруг такая уверенность в этом типе? Я думал, он тебя… раздражает. — Онни, ты знакома с этим красивым светленьким дядечкой? Он плохой? — Что? Я не… — Юна кашлянула, — знакома, и нет, он не плохой. Просто задира, как… как мальчики, которые дергают девочек за косички! — девочка охнула, а Мину засмеялся, отвернувшись.       Юна вздохнула, поглаживая девочку по голове, и, понизив голос, заговорила. Мину слушал, и с каждым её словом на его лице появлялось всё более сложное выражение. «Мне вчера звонил Санхо и дал наводку, чтобы я приехала на крытый стадион. Там были Джухван, Монстр и Оуэн. Мы должны были просто покататься вместе» — Юна криво усмехнулась, — «да-да, просто покататься с мировым чемпионом и сильнейшими гонщиками Лиги», — она понимала как это абсурдно звучит, но продолжила рассказывать о том, как прошла гонка и слова Санхо, наблюдавшего за заездом. — Кажется Санхо уверенно нацелился на тебя. Я бы предложил согласиться на его предложения, гляди обеспечит тренировками, но если он действительно замешан в… — он умолчал, фильтруя данные, но девочка всё-равно не слушала, полностью увлеченная трансляцией, — было бы опасно сотрудничать. — Знаю, — Юна поморщилась, — Джахён, конечно, гениален, но он не готов к противостоянию с мировым уровнем. Против Монстра он еще выстоит, но против Оуэна — навряд ли. И всё равно, — добавила Юна тише, глядя на экран, где гонщики уже выстраивались на старте, — если бы я делала ставку, то ставила на Оуэна, но в душе всё равно болела бы за Джахёна. А раз я не делаю ставку… я всё равно болею за Джахёна, — Мину хмыкнул, услышав в её голосе ту самую упрямую нотку, которая делала Юну Юной. — Тогда я тоже болею за темненького дяденьку! — бодро подключилась девочка.       Мину усмехнулся, качая головой. Вот такая она, Юна: даже когда логика кричит об одном, сердце выбирает другое. И, судя по всему, Оуэн ей успел знатно надоесть, раз она готова желать ему поражения даже вопреки здравому смыслу. — Ну, посмотрим, — только и сказал он, переводя взгляд на экран.       Гонка началась. Старт, и Джахён рванул вперёд, захватывая лидерство. Оуэн же, вопреки всем прогнозам, не пытался его догонять. Он катился где-то позади, с ленивой грацией хищника, который не видит смысла тратить силы на преследование добычи, зная, что всё равно догонит. Они не уходили в слипстрим, не экономили силы за спиной соперника — каждый ехал сам по себе, полагаясь только на себя. Это была гонка чистых талантов, а потом, словно почуяв шанс, Оуэн ускорился. Зрители ахнули, когда развалюха, на которой он ехал, вдруг рванула с места с такой скоростью, что, казалось, вот-вот развалится. Джахён, почувствовав угрозу, тоже прибавил, и какое-то время они шли на равных. Первый поворот. Джахён, безупречно владеющий техникой, заложил скиддинг, проходя вираж почти без потери скорости. Оуэн же сделал нечто иное. Он проехал чуть дальше, а затем, наклонившись так низко, что, казалось, вот-вот коснётся асфальта плечом, вписался в поворот. Трюк был настолько неожиданным и зрелищным, что даже комментатор на мгновение потерял дар речи. Поворот Оуэна просто стёр финт Джахёна. Юна, наблюдавшая за этим, вздрогнула и инстинктивно вжала голову в плечи. Ей на секунду показалось, что она физически ощущает, как её собственную кожу трут об асфальт, оставляя кровавые ссадины. Фантомная боль отозвалась в теле неприятной дрожью. — Джахён в плюсе из-за рухляди Оуэна, — прокомментировал Мину, не отрывая взгляда от экрана, — цепь может не выдержать, если он так и продолжит гнать. Если бы он сел на свой велик, ещё в начале был бы огромный отрыв.       Юна угукнула, соглашаясь. До финиша оставалось метров восемьсот. Джахён снова разогнался, но Оуэн явно выкладывался, на пределе его велосипеда, был впереди, но на его велосипеде начала трещать рама. Этого никто не видел, никто не знал, кроме самого гонщика. Джахён нагонял, всё, казалось, вело к победе Джахёна. Ещё немного, и он пересечёт финишную черту первым. А потом Оуэн пропадает из кадра, его рама просто сломалась. Англичанин, летевший на неприличной скорости, врезался лицом в асфальт и, пролетев кубарем вперёд, пересёк финишную черту уже не на велосипеде, а собственным телом. Гонка закончилась и победителем объявили Оуэна. В палате повисла тишина, нарушаемая лишь приглушённым гулом телевизора. Девочка, сидевшая на коленях у Юны, замерла, широко распахнув глаза, а Юна, действуя на автомате, быстро прикрыла ей глаза ладонями, пряча от жуткого зрелища падения. У неё самой внутри всё сжалось от острого, почти физического сочувствия. Она представила, какую боль он сейчас испытывает, и её слегка замутило.

***

      Оуэн поймал её взгляд, брошенный на его разбитое лицо, и слабо усмехнулся разбитыми губами. — Что, жалеешь меня? — промурчал он, сидя на краю дивана в гостиной и пытаясь не касаться языком едва застывшей раны.       Юна только фыркнула, но промолчала. Она уже принесла аптечку, которую мама держала на всякий случай в шкафчике, и теперь стояла перед ним, оценивая масштаб катастрофы. Лицо Оуэна представляло собой зрелище не для слабонервных: разбитая губа, ссадина на скуле, щедро присыпанная дорожной пылью, а под одеждой явно всё хуже. — Снимай футболку, — коротко скомандовала она. Оуэн картинно прижал руку к груди, изображая праведное негодование. — Вот так сразу? Без ужина, без цветов? А где романтика? Шелли бы сейчас убила меня за то, что я голым расхаживаю, еще и перед её подругой. — Было бы на что смотреть, — вздыхает она и этим выражением задевает эго блондина, — меня окружают качки, ты серьезно думаешь, что меня это впечатлит? Или может ты хочешь, чтобы я обработала ссадины прямо так, через одежду? — Оуэн цыкает и снимает футболку. — А Шелли бы смутилась прибила за то, что так хожу без одежды, — Юна прекращает хлопотать над ним. — Ты всегда можешь вернуться к ней и состроить несчастное личико, чтобы она тебя подлатала, — а после Юна, схватила с дивана его футболку, слегка натянула, угрожая отхлестать его же шмоткой. Оуэн дернулся от неожиданности и его разбитые губы растянулись в кривоватой улыбке. Но девушка уже не шутила и выразительно дёрнула рукой, всем своим видом показывая, что спорить бесполезно. — Ладно-ладно, ворчунья, — сдался Оуэн, поднимая руки и девушка, победно выдохнув, продолжила работу. — Как ты вообще умудрился так приложиться и быть в порядке? — не удержалась она, принимаясь смачивать ватку перекисью, — ты хоть понимаешь, что тебе повезло? Ещё немного, и мог бы откинуться. Представляешь какой позор? Мировой гонщик умер на развалюхе на любительских соревнованиях, — Юна посмеялась и, взяв его лицо в ладони, принялась аккуратно обрабатывать ссадину на скуле. Оуэн шипел, дёргался, но терпел, уперто смотря на неё, слишком пристально. Было в этой девчонке что-то, что заставляло его, привыкшего к всеобщему обожанию, чувствовать себя немного неловко, поэтому он отвечал зеркально, но почему-то её не смущало ни его голое красивейшее тело, ни пристальное наблюдение. Возможно это из-за Шелли, он не может совсем плохо к ней относиться, иначе его обожаемая его возненавидит, но общаясь с Юной, он больше узнавал её и её компания становилась более привычной, — сиди смирно, — шикнула она, когда он дёрнулся особенно сильно, и приклеила пластырь на рассечённую скулу. Дальше пошли ушибы на плече и боку. Юна мазала их охлаждающей мазью, и от её пальцев, мягких и прохладных, по телу Оуэна разбегались мурашки, не имеющие никакого отношения к лекарству. Он молчал, поглядывая на неё исподлобья, и пытался понять, почему от этой тихой, вечно напряжённой девчонки его не раздражает даже такая возня, — теперь спина, — скомандовала Юна, и он послушно повернулся. Пальцы коснулись поясницы, и Оуэн дёрнулся, жмурясь и сокрушаясь, что лучше бы его любимая Шелли сейчас помогала ему и Юна была права, ведь это такой шанс! Радовало одно, что Юна не груба и не делает намеренно больно несмотря на то, что они постоянно цапаются. Наоборот, она крайне нежна и аккуратно, сама пугается, когда Оуэн дёргается или шипит. Так и хочется поиздеваться. — Омг, щекотно же! Щекотно! — взвыл он, пытаясь отползти, хохотал. Юна замерла, а потом звонко рассмеялась. Будто никогда не смотрела на него с подозрением. Она слишком зависима от общего настроения. — Щекотки боишься? Хи-хи, наверное всем говорил, что вообще ничего не боишься, а сам… — поддела она, возвращаясь к обработке его колена, не став мучать дальше. Ей вспомнился Юбин, упивающийся своей неуязвимостью, а потом оказалось, что он боится щекотки стоп. Оуэн натянуто улыбнулся, стараясь не тревожить рану на губе. — Если расскажешь кому — убью, — пригрозил он без особой убедительности. — Кому рассказывать-то? Нюре с Ридж? Вот уж они вдвоём размусолят и сделают достопримечательностью, — парировала Юна, и Оуэн не нашёлся, что ответить. Ридж итак знает об этом и Оуэн боится поворачиваться к ней спиной.       Несмотря на проявление доброты к надоедливому пижону, Юна всё равно оставила его спать на футоне. А на следующий день опять была вынуждена подвозить его, ведь его одноразовый велик уже пылился на свалке. Юна вздыхает поджав губы, но кивает на байк. Направились ли они в школу? Конечно же нет. Блондин со зловещей аурой напомнил об уговоре с Джахёном и ему нужна машинка для стрижки. Юна не стала идти с ним в магазин, пусть сам разбирается — делов на пару минут. — Пол дела сделано. Осталось дело за малым, побрить этого зазнайку, — его глаза довольно блестели в предвкушении, когда он садился на байк, пихая в карман распакованную машинку. Юна лишь покачала головой: — Мечтать не вредно. Шелли тебе голову оторвёт, если ты до него дотронешься. Так что посмотрим, как всё пройдёт.       Они быстро домчали до школы, Юна высадила его у главных ворот, где уже толпились ученики, с любопытством косящиеся на необычную пару. Оуэн, ничуть не смущаясь всеобщего внимания, поправил волосы и, бросив ей короткое «увидимся», скрылся за воротами. Юна же направилась на школьную парковку. Поставив байк на место и сняв шлем, она глубоко вздохнула, настраиваясь на очередной школьный день, полный сплетен и косых взглядов. Она медленно побрела к главному входу, надеясь, что сегодня обойдётся без эксцессов, но не успела она сделать и десяти шагов от ворот, как услышала резкий, низкий рёв мотора. Низкая спортивная машина, чьи двери с характерным шипением распахнулись вверх, словно крылья хищной птицы, с визгом затормозила прямо у входа. Из неё выскочила Аран, причитая, как ей не нравятся низкие тачки, они же неудобные, и намеренно не закрыла дверь. Лицо её было перекошено злостью, Хвангён кричал что-то про семейный ужин и про незакрытую дверь. — Да пошёл ты! — выкрикнула Аран, резко разворачиваясь, — я не собираюсь выслушивать твои приказы! Кто ты вообще такой, чтобы указывать мне, что делать? — Кто? Кто я?! Я твой брат! — голос был до чертиков знаком. Юна, застывшая в паре метров от них, где-то в толпе, похолодела. Её передёрнуло, как от резкого порыва ледяного ветра у моря. Юна попятилась, надеясь незаметно скользнуть через толпу и исчезнуть, но не успела. Аран, заметив её, мгновенно переключила внимание. — Онни! — выкрикнула она, и лицо её, секунду назад искажённое гневом, осветилось такой искренней, почти детской радостью, что Юне стало дурно. Девушка рванула к ней, оставив Хвангёна сидеть в машине, — онни, подожди! — Аран нагнала её в два шага, обняв за руку, — ты пришла! А я думала, ты сегодня не появишься! Как ты?       Юна обернулась. Её взгляд, полный сложной смеси страха, брезгливости и какого-то горького любопытства, упёрся в Хвангёна, который прожигал её ненавидящим взглядом. Она чувствовала себя скованно, неестественно. Эта девушка была сестрой человека, который её домогался и сестрой человека, который держит её на крючке Лиги Улиц. Как можно было относиться к ней нормально? — Аран! — рявкнул Хвангён, хлопнув дверью, которую Аран так и не закрыла, — вот с кем, а с ней не смей водиться! — его слова звучали не так грубо и угрожающе, как он мог, будто намеренно держал дистанцию, — хён узнает, мозг мне прополощет! — Онни, не слушай его! — горячо зашептала Аран, поворачиваясь к Юне, — он просто придурок! Пойдём, а? Пойдём отсюда!       Юна нервно усмехнулась. Так Санхо действительно позаботился о нём. Юна приобнимает Аран за плечи, уводя её и видя, как исказилось лицо Хвангёна, да и девчушке нужен был повод отделаться от брата. «У них плохие отношения, но несмотря на это Хвангён всё равно возится с ней. Но это не отменяет того, что они родственники и А… Аран же? Что она тоже может быть опасна», — думала Юна. Девочка была рада вниманию сонбе, но стоило им зайти в школу, как Юна коротко улыбнулась ей и оставила, уходя к себе.       Юна вошла в кабинет, когда Оуэн уже стоял в дверях, практически загораживая собой проход. Её появление для Шелли, что с Джунсу окружали Джахёна по обе стороны, оказалось полнейшей неожиданностью. Блондинка замерла на полуслове, уставившись на парочку: — О, ты пришла, — выдохнула она, спрыгивая со стола и направляясь к ним. Но её взгляд был устремлён не на Юну, а на Оуэна, и в нём плескалось такое количество ярости, что, казалось, ещё немного и она задымится, — а ты, — прошипела она, ткнув его пальцем в грудь, — где тебя носило двое суток?! К нам напросился, а сам пропадаешь неизвестно где! Дедушка, между прочим, переживал! Думал, тебя похитили или ты в полицию угодил! — Оуэн, ничуть не смущаясь, лениво отмахнулся от её тычков и, приобняв Юну за плечо, подтянул её ближе к себе. — Ну-ну, не шуми, — его голос звучал на удивление спокойно, — я был у неё. И, как видишь, даже выполнил общественно полезную миссию — вернул её в школу. Ты должна быть рада, а не кидаться с кулаками.       Шелли захлопала глазами, переводя взгляд с Оуэна на Юну и обратно. Радость? Она была скорее поражена, чем рада. — Погоди, — медленно протянула она, — ты хочешь сказать, что она сама, добровольно, впустила тебя в дом? И ты там два дня проторчал? Перед гонкой и после неё… — Шелли посмотрела на подругу с искренним недоумением, смешанным с тревогой. Оуэн поднял руку в примирении, мол, раны после падения зализаны стараниями её дражайшей подруги. В её голове уже рисовались душераздирающие картины того, как настырный Оуэн выносит мозг тихой и безотказной Юне, а та, не в силах ему отказать, молча страдает и терпит, — Юна, ты чего? Он же тебе, наверное, все мозги чайной ложечкой выел своими разговорами! Ты почему его не выгнала? А ты! — она снова обратилась к Оуэну, — извинился хоть?! — Аааа, да-да… Извини меня за то, что ворчал на тебя. Шелли мне так, околя рассказала какой ты фрукт. Я был не праааав, — почти искренне сказал он. Так он теперь знает о прошлом Шин, она закатила глаза, — между прочим я пережил нападение дикого зверя, — шутил он про Нуара. Значит всё-таки достал её раз собаку натравила, — она могла бы оставить меня спать под дверью, — вставил Оуэн с гордой усмешкой, — но даже футон с подушкой дала. Правда, на полу. И без одеяла сначала. Но потом, видимо, пожалела. Или побоялась, что замёрзну и стану преследовать её как призрак, — он поиграл пальцами свободной руки, дурашливо запугивая друзей, — а вообще там классно. И вкусно накормили, и спортзал есть, и матушка крутая.       Джунсу, стоявший рядом и до этого момента делавший вид, что его ничем не удивить, не выдержал и прыснул со смеху, закрывая лицо ладонью. Шелли же окинула подругу ещё более подозрительным взглядом. — Но у неё же есть свободная кровать, — ляпнула она, не подумав, и тут же прикусила язык, поняв, что сболтнула лишнее. Она встретилась со взглядом округлившихся глаз Шин, что после зажмурилась едва слышно втягивая воздух сквозь зубы.       Юна напряглась всем телом. Она вжала голову в плечи, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок. Оуэн же, напротив, расплылся в карикатурно-довольной улыбке и, крепче сжав её плечо, чуть наклонился к самому её уху. — Кровать, значит, была? — протянул он вкрадчиво, — а я-то думал, мы с тобой за эти два дня успели подружиться, обменяться общими секретами… а ты, оказывается, так негостеприимна. — Да кто бы говорил, — контратаковала Шелли, — сам на диване её оставил. Сам бы туда лёг! — Это было до того как мы подружились~       Юна похолодела от мысли, что сейчас Оуэн обидится, но он, к её огромному облегчению, лишь похлопал её по плечу, отстраняясь, и в его глазах плясали весёлые, но не злые чертики. Он с самого начала подозревал, что эта скрытная девчонка может выкинуть что-нибудь за такое наглое вторжение, но обиды в нём не было. Забавлялся, чертяка. — Ладно, — махнул он рукой и, запустив руку в свой карман, с победным видом извлёк на свет божий машинку для стрижки волос, — перейдём к более важным делам.       Он с хищным прищуром двинулся к Джахёну, стоящего перед ним. Шелли, увидев машинку, взвизгнула и метнулась вперед, загораживая собой парня. — Даже не думай! — выпалила она, раскинув руки в стороны, как наседка, защищающая цыплёнка.       Но Оуэн был быстрее и наглее. Он занёс руку с машинкой, готовый нанести удар, но Шелли мешала, однако в этот момент сам Джахён, не меняясь в лице, спокойно взял машинку из его рук и провёл по виску. В классе раздались крики, Шелли замерла с открытым ртом, не в силах вымолвить ни слова. Оуэн застыл с таким выражением лица, будто его только что обокрали. Блондинка кричит классу держать его, вцепившись в его волосы и оттягивая назад, Джахён сопротивляется, пытаясь поднести машинку к макушке и сбрить свои волосы со словами, что он должен, ведь он проиграл спор. Ну и клоунада. — Кажется он и сам с задачей справится… — наблюдая со стороны сказала Юна и отпрянула в сторону, когда Шелли утащила парня из кабинета.       «Ну, лысина ему тоже пойдёт», — бросила она в спину уводимой парочки. Шелли, уже скрывшаяся за дверью, что-то возмущённо крикнула в ответ, но слов было не разобрать. Оуэн разочарованно вздохнул, глядя на опустевший дверной проём, и устало опустился на стул. Юна, поколебавшись секунду, подошла и уселась прямо на край его парты, свесив ноги. Ей было неуютно среди остальных учеников, и присутствие Оуэна, каким бы раздражающим оно ни было, сейчас казалось единственным безопасным островком. До возвращения Шелли она не отходила от него ни на шаг. В её взгляде, блуждающем по лицам одноклассников, читалась всё та же настороженность, что и в день, когда она выливала ведро воды на президента. Прошел всего урок прежде чем Шелли наконец вернулась, таща за собой слегка взлохмаченного, но по-прежнему невозмутимого Джахёна, все ахнули. Новая причёска невероятно шла ему, выбритые виски добавляли ему бунтарства, которое плескалось в нём в противостоянии матери. Шелли сняла с парня очки, предлагая задуматься о линзах, ведь ему так больше идёт, и без очков он выглядел ещё помпезнее — Юна, не раздумывая, достала телефон, чтобы запечатлеть этот момент и Шелли, заметив это, мгновенно оказалась рядом с Джахёном, прижимаясь к его плечу и сияя улыбкой. Юна щёлкнула. Кадр получился идеальным: Шелли, сияющая и счастливая, и Джахён, с новой причёской и всё таким же непроницаемым лицом. Улыбнувшись своим мыслям, Юна уже собиралась убрать телефон, когда он завибрировал. Звонок от мамы. Она нажала на ответ, краем глаза заметив, как Оуэн скользнул по ней взглядом. — Oui, maman? — ответила она по-французски, инстинктивно понимая, что разговор не для чужих ушей. Будь это не так — она бы написала.       Голос Флёр в трубке звучал спокойно, но Юна, знавшая маму слишком хорошо, уловила в нём те самые нотки тревоги, которые женщина тщательно скрывала. «Милая, пригляди сегодня за Юбином», — без предисловий начала Флёр, и сердце Юны сжалось, — «боюсь, твой неугомонный может что-нибудь учудить. Госпоже Хон стало плохо, её увезли в больницу», - вмиг в груди образовалась тяжёлая, ноющая пустота. Госпожа Хон снова в больнице, Юбин, наверное, места себе не находит, а она здесь, в школе, и ничего не может сделать, пока не отсидит дурацкие уроки, на которые вернулась спустя кучу пропусков. — Поняла, мам. Я загляну, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал, и положила трубку.       Она спрятала телефон в карман и уставилась в одну точку, пытаясь унять разбушевавшееся сердце. Оуэн, сидевший под ней, молча наблюдал, но ничего не спрашивал, понимал, что она секретничала с мамой на своём буржуйском. Всю перемену она просидела на его парте, наблюдая за общей суетой без особого энтузиазма. Она машинально переводила для Оуэна обрывки разговоров, которые долетали до них, а он слушал и хмурился, недовольный тем, что его план провалился, а Джахён, вместо того чтобы стать посмешищем, обзавёлся новой, чертовски идущей ему причёской. — Бля, лучше бы я проиграл и просто свалил в Англию, — буркнул он, когда мимо них прошла очередная группа девчонок, восхищённо косящихся на Джахёна. Юна удивлённо посмотрела на него. — Почему? — спросила она искренне не понимая, — если у тебя там дела, тогда понятно. А если нет… то почему не остаться? Иногда можно вырваться из привычной обстановки, это же весело.       Оуэн поднял на неё взгляд. В его голубых глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. — Что? Ты только что сказала мне что-то хорошее? — он пощупал свой лоб, словно проверяя температуру, — сегодня, наверное, дождь пойдёт. Сама Юна рада моей компании? — Юна фыркнула, пряча улыбку.       В этот момент дверь класса распахнулась, и на пороге возник Ханнам. В классе повисла гробовая тишина, никто не понимал, кто это, а потом раздался взрыв хохота. Вид у него был тот ещё: на нём была странная одежда, отдалённо напоминающая монашескую рясу, голову венчала соломенная шляпа отшельника, а лицо украшали отросшие за время его отсутствия усы и бородёнка. Колибри сразу поняли, где пропадал Ханнам — а Юна и не застала его пропажи, ведь сама не выходила в люди. Выглядел Ханнам настолько нелепо, что даже учитель Нам, возникший из ниоткуда, схватил его за ухо и потащил в учительскую. Правда забрали его не надолго и когда через некоторое время Ханнам вернулся, уже без шляпы и рясы, но с всё той же растительностью на лице, его взгляд сразу упал на Джахёна. — Охренеть! — только и выдохнул он, разглядывая новую прическу друга.       Следом в класс влетела Юнха, услышавшая о возвращении Хан-усача-Нама. В глазах стояли слёзы, что становилось понятно — эмоции переполняют её через край. Она подскочила к Ханнаму и, не говоря ни слова, с размаху заехала ему кулаком под дых. Тот охнул, согнувшись пополам: — Где ты шлялся, придурок?! — закричала она, —ты хоть знаешь через что мне пришлось пройти?.. Научись пользоваться телефоном, придурок! И почему ты выглядишь как леший? — Я в горах! В горах был! — оправдывался он пытаясь выбраться из хватки Юнхи. Вдруг она вцепилась в его усы, дёргая их, словно проверяя, настоящие ли, — эй! Мне такого труда стоило отрастить их! — Вот бы у меня в руках была сейчас машинка или бритва! Я бы сбрила всю эту растительность к чёртовой матери!       Юна, наблюдавшая за этой сценой, вдруг встрепенулась. Она резко развернулась к Оуэну и, не церемонясь, стукнула его кулаком по плечу, подгоняя: — Дай ей машинку, — коротко бросила она, кивая на машинку, где-то в кармане у парня.       Оуэн понял с полуслова. С лёгкой усмешкой он протянул машинку Юнхе. Та, не веря своему счастью, схватила её и, сверкая глазами, набросилась на Ханнама. Тот взвыл, пытаясь увернуться, но было поздно. Машинка зажужжала, и куски его усов и бороды полетели на пол.       Звонок на последний урок прозвенел как сигнал к действию. Юна схватила рюкзак, на ходу бросив короткое «пока» в пространство класса — Шелли, Ханнаму и Оуэну, которые о чем-то спорили в углу, и молча смотрящему Джахёну — и вылетела в коридор. Её не волновали косые взгляды, не интересовали попытки Ханнама докричаться до неё с вопросом, куда она так спешит. Мотоцикл завелся с пол-оборота, и Юна, лавируя в потоке машин, рванула в знакомый до боли район. Зная Юбина, его вспыльчивую натуру и неспособность справляться с горем иначе, кроме как через саморазрушение, нельзя было ждать ничего другого. Флёр звонила не просто так, она знала, что дочь единственная, кого он, возможно, послушает. Возможно.       Оставив байк у знакомого забора, Юна подошла к двери. Толкнула и та поддалась. Не заперто. Она осторожно переступила порог, и первое, что она встретила — тишина. Кот, обычно встречающий её у двери, прятался, это было плохим знаком. Юна тихо прошла в гостиную и огляделась: Юбин сидел на полу, прислонившись спиной к холодной стене. Ноги вытянуты, руки безвольно лежат на коленях. Вокруг него, словно солдаты побежденной армии, стояли пустые бутылки, рядом валялась мятая пачка сигарет, а в пальцах тлела одна из них, наполняя комнату тяжелым, горьким дымом. Его взгляд был устремлен в одну точку на полу, пустой, отсутствующий, во всей фигуре читалась такая бездна отчаяния, что у Юны сжалось сердце до физической боли. Она стояла на пороге, не зная, с чего начать. Любые слова казались бессмысленными: «Как ты?» — глупо, «Не пей» — бесполезно, «Всё будет хорошо» — ложь. Она просто смотрела на него, и становилось всё сложнее двинуться с места. Она убеждена, что ей никогда не удавалось помочь ни словами, ни присутствием. Но поможет ли сейчас? Юна медленно подошла и опустилась на колени прямо напротив него. Разделяющее их расстояние было не больше метра. Она протянула руку и мягко, но настойчиво вынула тлеющую сигарету из его расслабленных пальцев. Юбин даже не сразу отреагировал. Его взгляд, полный мутного безразличия, скользнул по пустой руке, потом по её лицу. Он лениво, словно во сне, потянулся, пытаясь вернуть своё «лекарство». Юна легко уклонилась, зажав сигарету в пальцах. И тогда, сама не зная, зачем она это делает, повинуясь какому-то безумному, отчаянному порыву, Юна поднесла сигарету к губам и затянулась. Она держала её с той же неестественной, заученной когда-то профессиональностью, как в тот единственный раз, когда пробовала курить у него же. Дым обжог горло, лёгкие разрывало кашлем, но она сдержалась, зажмурившись на секунду. А когда открыла глаза, в пустом взгляде Юбина мелькнуло что-то, похожее на взволнованный проблеск. Он подался вперёд, вырывая сигарету, но Юна, откинувшись назад и плюхнувшись на задницу, выставила вперёд ногу, уперевшись ступнёй ему в грудь и не давая приблизиться. Юбин автоматически обвил уткнувшуюся в него ногу руками, а взгляд не сводился с сигареты там, где её быть не должно. — Ты же куришь от того, что тебе плохо? — выдохнула она, снова затягиваясь, чувствуя, как горло раздирает кашель, который она с трудом подавляла, а в глазах защипало от едкого дыма. Она попыталась улыбнуться, чтобы выглядеть уверенной, но вышла лишь жалкая, болезненная гримаса, полная беспокойства, — почему мне нельзя? — она закашлялась, но упрямо сделала ещё одну затяжку, — если пьёшь, зови меня, — её голос звучал хрипло, но в нём не было ни капли упрёка, только странная, пугающая нежность, — одному пить так тоскливо, а я хоть компанию составлю!       Эти слова, сказанные без осуждения, без материнских нотаций, без попыток «спасти», стали последней каплей. Юбина словно током ударило. Он резво, на удивление твёрдо для пьяного, вскочил на ноги, вырвал сигарету из её пальцев и сжал в ладони, не обращая внимание на жжение. — Зачем ты пришла?! — рявкнул он, и его голос, низкий и срывающийся, эхом разнёсся по пустой комнате, — чтобы пожалеть? Чтобы посмотреть, как я тут разлагаюсь? Опять ты приходишь, когда хуёво… — он засмеялся, и смех этот был горьким, надломленным.       Он нависал над ней, всё ещё сидящей на полу, и слова лились из него потоком, грязным, ядовитым, не контролируемым алкоголем и отчаянием. Он говорил о том, что она везде суёт свой нос, что её «понимание» бесит его больше всего. Кричал, что она просто маленькая, наивная дура, которая лезет туда, где ей не место. Что её жалость — это унижение. Что она не знает, каково это — когда единственный близкий человек медленно угасает, а ты ничего не можешь сделать. Но действительно ли не знает ли, когда угасал не только единственный близкий человек, но и она сама? Юна сидела неподвижно, глядя на него снизу вверх. Её лицо оставалось пугающе спокойным. Ни слез, ни обиды, ни злости, они глушились где-то внутри неё, где-то вместе с тем нарастающим незнакомым чувством. «Может пощечину ему дать, чтобы очухался?» — подумала она и тут же отогнала мысль. Только в серых глазах, широко открытых и внимательных, читалось что-то такое всепонимающее, от чего становилось ещё более тошно. Она не кричала в ответ, не оправдывалась, не пыталась его переубедить. Она просто смотрела на него этим своим мудрым, щемящим взглядом, и это было невыносимее любых упрёков. Он замолчал так же внезапно, как и начал. Тяжело дыша, стоял над ней, сжимая кулаки. А потом, пошатнувшись, резко развернулся, схватил со стола свою ветровку, и, не глядя на неё, бросил через плечо: «Не ходи за мной», — дверь хлопнула так, что, казалось, стены задрожали. Звук его шагов, а затем и колес велосипеда стихли за окном. В доме воцарилась мёртвая тишина. Юна так и осталась сидеть на холодном полу. С минуту она не двигалась, просто глядя в пустоту. Потом глубоко, с шумом, вздохнула и, опершись рукой о пол, поднялась. Из-за угла гостиной, наконец, показался Джек. Кот сидел, вжав голову, и смотрел на неё круглыми, испуганными глазами. Юна слабо улыбнулась ему, и эта улыбка вышла невероятно уставшей. — Что ж, давай убираться, — тихо сказала она, погладив его по голове, и направилась на кухню за мусорным пакетом.       Она собирала пустые бутылки, смахивала в пакет окурки и пепел. Протёрла стол, на который он, видимо, ставил бутылки, не нашла крошек и упаковок — видимо он даже не закусывал. «Ему будет плохо», — подумала она и залезла в холодильник, — «маловато продуктов», — отмечает она и залезает в телефон, чтобы заказать доставку. Джек ходил за ней по пятам, то и дело тыкаясь носом в ноги, словно проверяя её вменяемость, но, уставший от её беготни, свернулся клубочком на диване и дремал, лишь изредка подёргивая ухом. Юна присела на корточки перед ним, погладила по мягкой шёрстке, а когда выпрямилась, взгляд её упал на стол. Рядом с забытой зажигалкой лежала помятая, но всё ещё полная пачка сигарет. Юна смотрела на неё долгую, тягучую минуту, а потом, повинуясь порыву взяла пачку в руки. Она никогда не понимала этого: зачем люди добровольно травят себя этим дымом, этой горечью, этим запахом, который потом въедается в одежду, в волосы, в кожу, и не выветривается днями? Но сейчас ей захотелось понять, что он чувствует, когда затягивается. Что ищет в этом горьком дыме? Успокоение? Забвение? Хотя бы краткую передышку от той боли, что разрывает изнутри? Она сунула сигарету в рот, чиркнула зажигалкой. Кончик загорелся неровным оранжевым огоньком, Юна замерла, держа сигарету в пальцах, и смотрела на тлеющий кончик, как на какую-то диковинку: «А как прикуривать?.. В фильмах сигарету держат зубами, чиркают зажигалкой, а потом что?» — потом, глубоко вздохнув, затянулась и тление пошло дальше. Горький, едкий дым заполнил рот, обжёг горло, рванул в лёгкие. Юну тут же скрутил приступ кашля. Она согнулась, держась за горло, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Мерзко. Она кинула сигарету в пепельницу, но через минуту, когда кашель утих, снова взяла её в руки. Посмотрела на тлеющий кончик, снова затянулась. Уже не так глубоко, стараясь, чтобы дым не проходил так далеко. Просто подержать во рту, почувствовать эту горечь на языке. Противно. Стоя у открытого окна в гостиной, чтобы не вонять в доме, она курила, глядя на ночное небо, усыпанное мелкими, равнодушными звёздами. Дым тонкой струйкой улетал в темноту, смешиваясь с холодным воздухом. Юна смотрела на эти далёкие огни и думала о Юбине. Где он сейчас? Смотрит ли на те же звёзды? Думает ли о ней? Или просто гонит куда-то, пытаясь убежать от себя? Сигарета догорела до фильтра, обжигая пальцы. Кажется не должно быть так — обычно сигарету выкидывают выкурив едва половину? Она затушила её о край подоконника, но тут же, не отдавая себе отчёта, достала из пачки новую. Прикурила. Снова затянулась. Тоскливо. И почему-то от этой тоски хотелось пробовать ещё. Она курила уже почти не замечая вкуса, не чувствуя ничего, кроме этого странного, тягучего оцепенения и осознания, как её будет выворачивать от такого количества никотина, и в какой-то момент ей стало дурно. Закружилась голова, к горлу подкатила тошнота. Она оперлась рукой о подоконник, чувствуя, как противная дрожь пробегает по телу. И тогда, в приступе какой-то бессильной злости на себя, на него, на весь этот чёртов мир, она с силой прижала тлеющий окурок к своему запястью. Резкая, обжигающая боль пронзила руку, вышибая слезы. Она зашипела сквозь зубы, но не отдёрнула руку, пока уголёк не погас, оставив на коже маленький, уродливый, пузырящийся ожог. Боль отрезвила. Юна смотрела на краснеющую ранку, и к горлу снова подкатила тошнота, но уже не от дыма. Что она делает? Зачем она это делает? Это же мазохизм какой-то. Она не курильщик, ей это не нравится, это противно и мерзко. Но она продолжала, словно наказывая себя за что-то. Или пытаясь хоть как-то физически ощутить ту боль, что разъедала её изнутри. Она снова закурила. Дым щипал глаза, горло саднило, лёгкие болели, сердце безумно билось, в голове шумело. Она курила и смотрела на звёзды, чувствуя себя маленькой, потерянной и совершенно, абсолютно никчёмной. А когда сигарета снова догорела до фильтра, она, не раздумывая, снова прижала её к запястью, чуть выше первого ожога. Боль пришла снова, острая и снова отрезвляющая. Юна зажмурилась, чувствуя, как по щеке скатывается слеза — то ли от боли, то ли от всего сразу. Сигареты кончились — их итак было мало, но стоит радоваться, иначе она бы выкурила всё и слегла прямо тут. Юна просто стояла у окна, глядя на два маленьких ожога на своей руке, и чувствовала себя полной дурой. Что это было? Протест? Попытка понять? Или просто способ сделать себе больно, потому что боль внутри стала совсем невыносимо? Юна глубоко вздохнула, втягивая холодный ночной воздух, и медленно выдохнула. Голова кружилась, тошнило, во рту стоял мерзкий привкус. Она оставила окно открытым, подобрала с пола рассыпавшиеся окурки, выкинула их в мусорное ведро вместе с пустой пачкой сигарет. Девушка вынесла мусор на улицу и вернулась в дом, а как приехала доставка, принялась за приготовление похмельного супа.       Когда часы на запястье завибрировали, Юна, заканчивающая протирать стол на кухне, замерла. Она выпрямилась и, вытерев руки о джинсы, взглянула на экран телефона. Сердце, и без того колотившееся где-то в горле с момента ухода Юбина, на миг замерло, а потом забилось с новой силой.       «Наткнулась на Юбина недалеко от своего района, еле держался на велике. Пришлось составить компанию, пока не оклемался, а то вдруг решит куда по пьяни вписаться. Посидели в парке, поболтали ни о чём и отпустила его. Ты же знаешь, что у Юбинчика случилось?» — Юна смотрела на сообщение, и внутри неё всё сжималось. Горечь от того, что не она была рядом, когда ему было плохо. Досада, что кто-то другой, пусть даже Юми, заботился о нём. И ко всему этому странная, щемящая благодарность, что он не один скитался по ночным улицам. Пальцы сами застучали по экрану, выбивая короткий, почти автоматический ответ: «Это его личная проблема, но спасибо, что побыла с ним», — она отправила сообщение и, не глядя, убрала телефон в карман. Личная проблема. Если бы это было так просто… Где он сейчас? Доехал ли? Не случилось ли чего? Тревога грызла изнутри, и Юна уже собиралась, бросив всё, выскочить на улицу и, чего бы это ни стоило, найти его, как вдруг услышала знакомый скрежет. Дверь, которую она намеренно не закрывала на замок, открылась. В коридоре послышался тяжёлый, шаркающий шаг, грохот — это велосипед с глухим стуком повалился на пол, задетый рукой непутевого хозяина. А потом в проёме кухни, отделяющем её от крохотной прихожей, материализовался Юбин. Он выглядел ещё хуже, чем когда уходил. Волосы торчат назад, будто его мотали на скорости и сбрызнули фиксатором, бледный, с мутными глазами, в которых плескалось отчаяние, смешанное с диким, почти звериным возбуждением. От него разило перегаром и сигаретным дымом, въевшимся в одежду так, что, казалось, пропитал каждую нитку. Он сделал шаг в её сторону, пошатнувшись. Ничего не сказав, просто подошёл, схватил её лицо в свои ладони — сильно, жадно, словно боясь, что она сейчас исчезнет, растворится в воздухе, как и все, кого он любил — и отчаянно поцеловал с ноткой «прости». Юна замерла лишь на долю секунды, а потом ответила на поцелуй. Её руки нежно легли ему на талию, пальцы впились в ткань футболки. Она целовала его в ответ, чувствуя, как вот-вот заплачет от того как ей всё надоело. Но сквозь волну нежности и боли пробивалась одна трезвая, почти бытовая мысль: какой же поцелуй невкусный. Горький от сигарет, терпкий от алкоголя. Он оторвался от её губ так же внезапно, как и начал, и тут же прижал к себе, обхватив руками так крепко, что у неё перехватило дыхание. Он уткнулся лицом в её макушку, и Юна почувствовала, как его плечи мелко, едва заметно дрожат. Он такой холодный, хотя на улице понемногу теплеет вечерами. — Прости, — выдохнул он куда-то в её волосы голосом, полным такого искреннего, детского раскаяния, что у неё сердце разрывалось, — я… я не то говорил… ты не… — он запнулся, слова путались, ища выход из алкогольного тумана, — я долбаеб… — Тшшш, — прошептала Юна, гладя его по спине, чувствуя, как под её ладонями напряжены все мышцы, — молчи. Всё хорошо. — Нет, не хорошо, — упрямо мотнул головой он, и от этого движения его ноги окончательно подкосились. Он навалился на неё всем своим весом, и Юна, охнув, попятилась, пытаясь удержать его, не дать им обоим рухнуть на пол, — я скотина, я… Блять… — он мычал что-то нечленораздельное, утыкаясь лбом ей в плечо, а она только крепче сжимала объятия, принимая на себя всю тяжесть его тела, его горя, его пьяного раскаяния. — Оппа, ты тяжёлый, — выдохнула она сквозь зубы, делая очередной шаг назад, и в следующую секунду они оба, запутавшись в её же ногах и его преимущественном весе, осели на колени прямо посреди гостиной.       Юна охнула от неожиданности, ударившись коленями о пол, но не отпустила его. Он висел на ней, бормоча что-то совсем уже невнятное, звучало так, будто ему совсем дурно. Юна почувствовала, как по её спине, прямо под футболку, разливается что-то горячее и влажное. Она замерла, пискнув скорее от неожиданности, чем от отвращения. Его вырвало прямо на её спину. «Помнится мне, на пляже Ханнам сделал что-то похожее… это кара мне за то, что не была мила с Оуэном?» — думала она. — Ой-ой, — только и смогла выдохнуть она, когда до неё дошло, что произошло. Но вместо того чтобы отшатнуться, закричать, разозлиться, она лишь гладила его по спине, по вздрагивающим лопаткам, по растрёпанным волосам, — всё хорошо, оппа, — шептала она, чувствуя, как его вот-вот стошнит снова, но ничего не произошло, чувствовала, как он трясется в её руках, — всё пройдёт. Сейчас пройдёт.       Она говорила и говорила, то на французском, то на корейском, слова утешения лились из неё сами собой, бездумно, интуитивно, как вода из переполненного сосуда. А он мычал что-то в ответ, цеплялся за неё. Сколько они так просидели, Юна не знала. Когда его наконец перестало выворачивать, она, бережно, как самую дорогую ношу, помогла ему подняться и, придерживая, довела до комнаты. Стащила с него пропахшую куртку и футболку, забирая с собой, уложила на футон,. Он уже проваливался в сон, веки тяжелели, но рука всё ещё цеплялась за её запястье. — Спи, — прошептала она, высвобождаясь и накрывая его одеялом, — я сейчас.       Она выскользнула из комнаты, прикрыв дверь, и на ватных ногах вернулась в гостиную. Осмотрела себя, вздохнув стянула футболку через голову и кинула в стирку, и сама залезла мыться.        Юбин спал, свернувшись калачиком, лицо его даже во сне было напряжённым, брови сведены к переносице, он мелко вздрагивал, словно ему было холодно. Юна легла рядом, придвинулась вплотную, обняла его со спины, прижимаясь грудью к его голой спине. Кожа у него была прохладной, и она, укрыв их обоих одеялом, крепче прижалась к нему, пытаясь передать часть своего тепла, унять эту дрожь.       Солнце, пробившееся сквозь неплотно задёрнутые шторы, больно резануло по глазам. Юбин застонал, не открывая век, и попытался перевернуться на спину. Голова отозвалась тупой, пульсирующей болью, к горлу подкатила тошнота. Он замер, пережидая приступ, и только потом, с усилием, разлепил глаза. Первое, что он увидел, был знакомый потолок. Рядом, на его футоне, прижимаясь к нему всем телом, лежала Юна. Она была в одном белье, и при взгляде на неё, такую беззаботную в лучах утреннего солнца, его бросило в жар. Он отдёрнул руку, которую бессознательно положил ей на талию, и резко сел, хватаясь за голову. Голова взорвалась болью, и он зашипел сквозь зубы. Юна, почувствовав движение, тут же проснулась. Она приподнялась на локте, повернулась к нему, и её серые глаза, ещё сонные, встретились с его мечущимся взглядом. Юбин, всё ещё держась за голову, уставился на неё с ужасом. На ней, кроме красивенького комплекта белья, ничего не было. Её одежды нигде не было видно. Воспоминания вечера, отвратительные, мутными волнами накатывали на него, выстраиваясь в жуткую картину. Он наговорил ей гадостей, ушёл, бросив её, шлялся неизвестно где, вновь напился где-то, стрельнул у кого-то сигарету, а потом… потом он тупо вернулся. Он помнил, как накупил алкоголя и пил его дома, но в доме было чисто — Юна прибралась. А потом… Боже. Его вырвало прямо на неё. Он помнил это ощущение, когда его тело выворачивало наизнанку, и её руки, гладящие по спине, её тихий, успокаивающий голос. — Твою маааать… — прохрипел он, зажмурившись и со всей дури хлопая себя ладонью по лицу. Боль отдалась в голове новой вспышкой, но это было ничто по сравнению с тем, что творилось у него внутри. — Ты чего? — испуганно спросила Юна, хватая его за руку, — прекрати… — он отдёрнул руку, не в силах смотреть на неё. Стыд жег его изнутри. — Я… — голос сел, пришлось прокашляться, — где твоя одежда?       Юна моргнула, не понимая, почему он спрашивает об этом сейчас. Потом до неё дошло, но она была так морально вымотана, что не могла улыбнуться. — Сушится, — просто ответила она, — я всё постирала, — она села и дрогнула от прохлады, ловко увернувшись от его попыток отстраниться, и укуталась в одеяло по самую шею, превратившись в кокон, из которого торчала только растрёпанная голова, — просыпайся давай, — добавила она будничным тоном, словно ничего особенного не произошло, — я похмельный суп с вечера сварила, сейчас только разогреть.       Юбин снова закрыл лицо руками. Его мутило от одного воспоминания о том, что он натворил. Грубые слова, брошенные ей в лицо, её спокойный, всё понимающий терпеливый взгляд, когда она сидела на полу, а он орал на неё. Как он отнимал у неё сигарету, а она, упрямая дура, снова затянулась, пытаясь быть с ним наравне, разделить его боль этим мерзким способом. Как он ушёл, как Юми отвезла в её секретное место, вернула, а он нажрался. А дома его ждала та, кто спокойно приберется, выслушает и забив на себя побеспокоится за него. — Блять! — выдохнул он и снова со всей дури хлопнул себя по лицу, не обращая внимания на новую волну боли. Юна пискнула и отдёрнула его руку, вцепившись в неё обеими руками. — С ума сошёл?! — в её голосе впервые за всё это время прозвучало что-то похожее на возмущение.       В этот момент из-за двери донёсся шорох, и в проём просунулась сначала чёрная, пушистая морда, а потом и весь Джек целиком. Кот с интересом оглядел открывшуюся картину: полуголый, страдающий хозяин на футоне, и его хозяйка, укутанная в одеяло, сжимающая руку хозяина. Он мявкнул и, не дожидаясь приглашения, запрыгнул на колени, принявшись настойчиво тереться о плечо Юбина, пытаясь привлечь к себе внимание и обнюхать его. — Джек, не сейчас, — устало пробормотал Юбин, но кот и ухом не повёл.       Юна, всё ещё держа его руку, тихо фыркнула. Он посмотрел на неё. На её смешную, взлохмаченную голову, торчащую из одеяла, на Джека, который уже забрался к нему на грудь и требовательно тыкался носом в подбородок, на её глаза, в которых, несмотря на всю чудовищность произошедшего, не было ни капли упрёка. Только бесконечная, нелогичная, всепрощающая тревога, от которой у него заходилось сердце и хотелось одновременно завыть от стыда. Юна смылась в гостинную, где их ждала высохшая одежда и она переоделась во вчерашнюю свежую одежду, а после налила суп в тарелку. Юбин послушно взял ложку. Есть не хотелось, но он заставил себя. Суп был горячий, наваристый, именно такой, какой нужно. С каждым глотком становилось чуть легче. Он ел молча, не поднимая глаз. Юна тоже молчала, вовсе не смотря на него. Кот тёрся о её ноги, выпрашивая внимания. — Юна, — наконец выдавил он, не глядя на неё, — я… — Всё нормально, — перебила она, — давай без этого. Поешь, отдохни. А мне скоро в школу.       Он замолчал. Что он мог сказать? «Прости»? Этого было катастрофически мало. «Спасибо»? Звучало бы нелепо. Он просто продолжил есть, чувствуя себя последним ничтожеством. Покончив с едой, Юна поднялась, помыла тарелку и убрала, а после подошла к нему. Джек, словно почувствовав, что происходит нечто важное, запрыгнул на диван и уставился на них круглыми глазами. Юна взяла лицо Юбина в ладони, заставляя поднять голову. — Я после уроков приду, — тихо сказала она, — а ты… попробуй только что учудить, — она наклонилась и поцеловала его. Коротко, легко, коснувшись губ. А потом отстранилась и, сморщив нос, проворчала, — фи, не буду тебя целовать, если будешь курить. Не вкусно и совсем не романтично, — Юбин открыл рот, чтобы что-то ответить, но она уже отстранилась, подхватила рюкзак и направилась к двери, — Джек, охраняй его, — бросила она коту на прощание и, обувшись, скрылась за дверью. В доме снова воцарилась тишина. Юбин сидел за столом, глядя на остывающий суп. На душе было мерзко.       В школу Юна входила как сомнамбула. Тело двигалось на автомате, а мысли были где-то далеко. Солнце за окном класса казалось насмешкой. Оно светило слишком ярко, слишком беззаботно для того, что творилось у Юны внутри. Она сидела за партой, механически водя ручкой по тетради, но буквы расплывались перед глазами, не складываясь в слова. Шелли, стоявшая в компании друзей, то и дело косилась на подругу — что-то было не так. Юна не улыбалась, не реагировала на шепотки одноклассников, не пыталась спрятаться за привычной маской спокойствия. Она просто сидела в компании Оуэна, глядя в одну точку, и казалась стеклянной — прозрачной и невероятно хрупкой. «У неё новая фишка, тусить с Оуэном если она хочет от общества отделиться?» — удивленно думала Шелли, а потом улыбнулась мыслями — это же хорошо, что Юна в его компании чувствует себя спокойно. Юна выдохнула с облегчением. Ей нужно было просто дотянуть до конца уроков, просто перетерпеть эти несколько часов, а потом она сядет на байк, доедет до его дома и… А что дальше? Она не знала. Она вообще ничего не знала. Только чувствовала, как внутри неё снова накопилось это противное чувство, от которого сжимает сердце, крутит живот, сознание не фокусируется, всё раздражает, хочется накричать и сбежать, но она так никогда не делала, поэтому не знала как от этого избавиться. Она так глубоко ушла в свои мысли, что вибрация часов на запястье заставила её вздрогнуть. Юна опустила глаза. Сообщение от Херим — девушки Джунсу и владелицы веломагазина, что когда-то помогала ей с выбором «Бланш». Сообщение на уведомлении часов обрывалось на «Юна, тут такое дело», — что не могло не напугать.       «Юна, тут такое дело, в магазин зашёл Квон Джеук, он хочет подарить Юбину новый руль. Не знаю, помнишь ли его, он помог Джахёну с великом… В общем, я позвонила ему, попросила приехать. Просто предупреждаю, мало ли что», — и на этом всё. Юна бьет себя по лицу, наконец поняв почему Юбин аж несколько раз себя стукнул. Девушка встала, набрав номер Юбина, и приложила телефон к уху, а рука уже нырнула в карман, побрякивая ключами от байка. Внезапность от неактивной подруги заставила Шелли и Ханнама, стоящих рядом, удивлённо обернуться. — Ты куда? — спросила Шелли. — Нужно вправить мозги одному авантюристу, — коротко бросила Юна и махнула друзьям на прощание, хотя она планировала вернуться. Губы были поджаты, было видно, как чувства бьют через край и кажется, что она сейчас взорвётся. Он сбросил звонок. — Она опять сбежала с уроков? — на всякий случай спросил Ханнам, думая, что ему показалось, — и чьи уши она собирается затолкать в задницу? — Она не так сказала, — поправила его Шелли, — если у нас тут все с шилом в заднице, творят безумства, то кого среди нас не хватает и может с кипящей башкой в омут кинуться? — риторически спросила она. — Мину? Но он прикован к кровати… — Ох, блять… Ну и дебил.., — Шелли покачала головой, выразившись на английском, Оуэн даже оживился. Ханнам не понимал на кого она ругается.       Юна не знала чего ожидать, но для неё было важно не позволить Юбину брать что-то у посторонних людей. Как на зло все ближайшие парковочные места были заняты, поэтому пришлось еще немного пройти пешком до магазина. И вот, она открывает дверь и видит всего три человека. Юбин стоял у прилавка, в руках он держал новый руль, все обернулись посмотреть кто пришёл и только он смотрел на неё с удивлением и растерянностью. Рядом с ним, чуть поодаль, стоял мужчина. Высокий, уверенный в себе, с лёгкой улыбкой на лице. Юна пропустила тот момент, когда этот мужчин подарил Джахёну велосипед Махёна, вроде бы хороший человек по словам Колибри, но её пугает, когда незнакомые люди так распыляются лишь под предлогом «захотелось». — Юна? Сейчас же уроки… — голос Юбина прозвучал удивлённо, но она уже не слушала. Она смотрела на мужчину, полноценно игнорируя его. — Здравствуйте, — её голос был ледяным, когда она подошла ближе и встала рядом с Юбином, почти касаясь его плечом, — мы, кажется, не знакомы? — она коротко посмотрела на Херим, которая должна была бы представить мужчину, но она лишь неловко улыбнулась, поняв что её «просто чтобы ты знала» обернулось полноценным противостоянием, да и мужчина взял диалог в свои руки. Но Херим не могла не сообщить, ведь это они с Сонмином наспех приобрели Юбину велик, а оплачен он полностью был девушкой. — Добрый день, — мужчина улыбнулся ещё шире, его взгляд скользнул по ней с лёгким любопытством, — да, мисс Шин, нам не довелось пересекаться. Я — Квон Джеук. Давно слежу за успехами Колибри, и, скажем так, хочу поддержать талантливого гонщика. Это просто жест доброй воли, ничего особенного.       Юна перевела взгляд на руль в руках Юбина. Дорогой, подходящий ему под его стиль езды. Именно такой, о каком он, наверное, мечтал и никогда бы не смог себе позволить. А потом снова посмотрела на мужчину. Её серые глаза, обычно такие мягкие и тёплые, сейчас казались двумя кусочками льда. Внутри неё всё кипело, но внешне ни единой эмоции, лишь холодная, расчётливая вежливость, которая просыпалась в ней во время некоторых конфронтаций. — Это очень щедро с вашей стороны, господин Квон, — произнесла она спокойно, и в этом спокойствии чувствовалась сталь, — но, думаю, в этом нет необходимости. Я сама в состоянии купить Юбину всё, что ему нужно. И всем остальным участникам Колибри в том числе. Мы очень благодарны за внимание, но, пожалуй, воздержимся.       Юбин дёрнулся, поворачиваясь к ней, его рука потянулась к её рукаву, пытаясь привлечь внимание, что-то сказать, объяснить, но она, не глядя на него, резко одёрнула руку. Он только был готов ободрать этого мужчину, воспользовавшись шансом, но вновь появилась Юна, развеяв наваждение. Но в этот раз он доигрался. Её взгляд, брошенный на него мельком, был таким колким, что пробежали мурашки. В этом взгляде не было ничего от той Юны, что гладила его по голове, что шептала «всё хорошо», когда его выворачивало наизнанку, не та ласковая девчонка, что с такой любовью играется с животными, что так и тянутся к ней. Это был взгляд Флёр, взгляд человека, который больше не верит ни в кого, кроме себя. Холодный, просчитывающий, не прощающий слабости. Юбину стало не по себе. — Иди выбери себе обувь, — бросила она ему и отвернулась. — Юна, я не… — Выбирай, — перебила она, и в её голосе прорезалась та самая нотка, которая не терпела возражений, — не заставляй меня повторять. И не унижай меня отказом, — скомандовала она. С ним только так и нужно, рычать, чтобы поджал хвост, — помоги ему, пожалуйста, подобрать, — обратилась она к Херим и девушка послушно кивнула и ретировалась. Она, что старше Юны, сейчас предпочла послушаться школьницу и выполнить свою работу, чем стоять между двумя огнями.       Юбин открыл рот, чтобы возразить, но сейчас с ней бесполезно спорить, она не слышит. Он медленно, словно во сне, отошёл к стеллажам с обувью, но краем глаза продолжал наблюдать за ними. Джеук, ничуть не смутившись её холодностью, улыбнулся ей уже более понимающе, что-то для себя отметив. — Простите, если моё предложение показалось вам бестактным, — примирительно начал он, — я правда не хотел никого обидеть.       Юна повернулась к нему. Её лицо всё ещё было непроницаемым, но в голосе, когда она заговорила, появились те самые интонации, которые она с детства впитывала. — Я понимаю ваши намерения, господин Квон, и ценю их, — она говорила тихо, но каждое слово звучало как упрёк и намёк «никогда больше не приближайся к моим людям», — но, согласитесь, это немного неловко, когда совершенно незнакомый человек хочет сделать дорогой подарок твоему другу. Лучше, если за него заплачу я. Тогда он будет должен мне, а не кому-то, кого мы знаем всего ничего. Я, как друг всей команды Колибри, всегда рада поддержать их. Это моя забота. Вы ведь понимаете, о чём я? — она дежурно улыбнулась, но эта улыбка едва не дрогнула от нервов. Мужчина слегка наклонил голову, в его глазах мелькнуло уважение. Эта девчонка умела вести диалог. — Понимаю, — кивнул он, — и принимаю вашу позицию. Ещё раз прошу прощения за неловкость. — Ничего страшного, — голос Юны потеплел ровно настолько, чтобы не выглядеть грубой.       Вскоре вернулись и Юбин с Херим, когда поняли, что разговор закончен. Юна не глядя приложила телефон и когда терминал пикнул об успешной оплате, она кивнула старшим и, получив ответный кивок от Джеука, покинула помещение, Юбин поспешно пошел за ней. На время магазин погрузился в тишину, переваривая то, что сейчас произошло. Вдруг Джеук рассмеялся. — А она занятная, — протянул он, — я думал, она просто тихая мышка, которую все опекают. А она, оказывается, и зубки показывает. Хорошие зубки, — Херим покосилась на него с опаской, — характер, сила… понятно, почему даже Монстр обратил на неё внимание. — Сомневаюсь, что его интересует характер, — поправила его Херим, но мужчина отмахнулся, она же понимает что он имел в виду, — ты это… поаккуратнее с ними, — Херим нахмурилась, — они мои постоянные клиенты, и Юну я знаю. Она хорошая девчонка, не надо её в свои игры впутывать. — Какие игры, хахаха! — Джеук отлепился от стола и направился к выходу, но у двери остановился и, обернувшись, добавил, — это же её мама недавно несколько фирм под себя подмяла? Я слышал, у них там целая война с конкурентами была, и она всех уделала. Яблоко от яблони…       Херим пожала плечами, она не следила за бизнес-новостями, да и такая громкая новость была бы уже всем известна, но если об этом никто не кричит из каждого утюга, значит либо не правда, либо это секретная информация. Ей, владельцу веломагазина, уж точно об этом не может быть известно, не то, что Джеуку.       Юна вылетела из магазина, едва сдерживая дрожь, которая сотрясала всё её тело. Она не оборачивалась, слыша за спиной быстрые шаги Юбина, но не останавливаясь. Ей нужно было добраться до байка, вдохнуть свежего воздуха, успокоиться. Она успела только снять шлем с сиденья, когда его рука легла ей на плечо, разворачивая к себе: «Юна, подожди!» — пытался дозваться он. Да когда это он, отторгающий всех и вся, начал гнаться за кем-то прося обратить на него внимание? Она дёрнулась, вырываясь, и наконец посмотрела на него. Она смотрела на него как на чужого, он надеялся, что в мире, где все ненавидят его, она всегда будет смотреть на него с радостью, но он ошибся и всё испортил. — Ты!.. — выдохнула она, и голос её, обычно мягкий и тихий, сейчас дрожал от напряжения, — ты себя не бережёшь! Совсем! Ты как ребёнок, который бежит за любой блестящей погремушкой, не думая о последствиях! Этот мужик, ты его знаешь? Ты хоть что-то о нём знаешь, кроме того, что он помог Джахёну, что он друг Херим и был знаком с Махёном? Этого достаточно, чтобы слепо принимать от него, появившегося… какой там, третий раз за год? Принимать от него подарки?! — в её голосе послышались слёзы, которые она отчаянно пыталась сдержать, — сегодня он дарит тебе руль под видом поддержки, а завтра придёт и потребует платы! И не важно, что он «друг» и «помогал», это не значит, что нужно бездумно соглашаться на всё, что тебе протягивают! — Юна… — Если бы тебе что-то было нужно, ты бы мог просто сказать мне! Мне! — она стукнула себя ладонью по груди, и в этом жесте было столько боли и отчаяния, что Юбин мог только закусить губу, — ты отказываешься от нашей помощи маме, потому что это огромная сумма, ладно, но это, — она кивнула на коробку в его руках, — уж точно мелочь для нас, мы же чеболи, мы бы даже не заметили такой траты и не просили потом вернуть! — грубо выразилась она, припоминая его же слова, сказанные когда-то давно, — я бы с радостью купила тебе всё, что угодно! Всё, что ты захочешь! Мне в радость сделать для тебя что-то, понимаешь? В радость! А ты, вместо того чтобы обратиться ко мне, идёшь к какому-то сомнительному типу, о котором мы ничего не знаем!       Юбин стоял, не в силах перебить её. Внутри него всё ещё бушевало отчаяние. Весь этот грёбаный день, вся эта неделя — мать в больнице, собственное бессилие, гонка с Оуэном, которая стала его личным унижением. Джахён выложился тогда на этой трассе так, как не выкладывался никогда — значит всё это время, все эти гонки, все эти тренировки, когда они соревновались друг с другом, Джахён просто сдерживался? Просто позволял ему быть рядом, чувствовать себя равным, зная, что в любой момент может уйти в отрыв? Даже сдерживаясь он всё равно заставлял Юбина быть вторым. А потом появился этот Квон Джеук и пытался втюхать ему руль. И в голове у Юбина, отравленной злостью и отчаянием, щёлкнуло: «Он сам предлагает потратиться на меня, раз он богат и так инициативен, то…», — он уже готов был согласиться на всё, готов был влезть в любую авантюру, только бы перестать чувствовать себя ничтожеством. А потом пришла Юна. Как всегда в самый неподходящий, в самый нужный момент. И одним своим присутствием разметала все его планы, всю его злость, всё его отчаяние. И от этого стало только хуже, потому что к ярости примешалось смущение, к отчаянию — чувство вины, и вся эта гремучая смесь в голове окончательно лишила его способности соображать. Он хотел что-то сказать, объяснить, что он не просто так, что он… но она уже кричала, и слова её, полные такой невыносимой боли, заставили его замереть. — Я устала, Юбин… У меня внутри какая-то дрянь завелась, какое-то мерзкое, противное чувство, от которого мне хочется кричать, бить всё вокруг, рвать на себе волосы. Оно не даёт мне покоя, а я не знаю, как от него избавиться! Мне становится легче только когда вижу, когда кто-то на кого-то злится! — он моргнул, пытаясь понять. То есть она воспринимает злость других людей как свою и за счет этого успокаивается? А ведь рядом с ней много вспыльчивых людей, в том числе и он сам, поэтому ей становится лучше рядом с ними. Но если его злость смешана с чем-то вроде отчаяния, эмпатичная Юна не может погасить внутреннюю бурю, — с ума схожу… Я хочу просто исчезнуть, раствориться, чтобы не чувствовать этого!       Юбин слушал и понимал её, хоть у него и не было проблемы с утолением чувств. Видел, как тяжело она дышит, как играют жевалки — как она стискивала челюсть, она точно не шутит всё это время… Он вспомнил тот звонок, когда она, вся в слезах, после того, что сделал Хвангён, звонила ему. Звонила не для того, чтобы пожаловаться, не для того, чтобы он её пожалел или бросился мстить, а чтобы спросить, как он себя чувствует. Чтобы убедиться, что с ним всё в порядке. Даже в тот момент, когда её саму только что едва не изнасиловали, она думала о нём. Он вспомнил, как они вытягивали из неё правду про Хвангёна, про допинг, про всё остальное. Она рассказывала, да, но никогда не вываливала на них свои чувства. Никогда не позволяла себе разрыдаться у них на плече — только изредка, когда терпеть уже не в силах, — не требовала утешения, просто сообщала факты, а свои эмоции, свою боль, свой страх либо чудом утоляла за счет других, либо заталкивала куда-то глубоко внутрь, в ту самую бездонную яму, из которой сейчас рвалось наружу это чудовищное, незнакомое ей чувство. Она не умела злиться, её никогда не учили справляться с этом. Её отец единственный, кто был достоин её ненависти, но он более не фигурировал в её жизни, не тревожил раны напрямую, ей просто не нужно было выплескивать свои чувства, а тут всё разом накатывает изо дня в день. Она научилась терпеть, ждать, надеяться на лучшее, находить хорошее в людях. Она копила её годами, подавляла, заталкивала глубже, и в итоге это чудовище выросло настолько большим, что теперь разрывало её изнутри. И даже сейчас, когда эта плотина прорвалась, когда она кричала на него, обвиняла, выплёскивала всё накопившееся, она не сказала ни одного грубого слова. Ни одного мата, ни одного оскорбления, как и всегда. Даже в гневе она оставалась собой.       А потом она в чувствах с силой бросила шлем, он ударился об асфальт, пластик жалобно хрустнул, отлетев в сторону. Юбин смотрел на это, как на что-то незнакомое. Она никогда так не делала. Она лишь однажды врезала Ханнаму, когда испугалась за Юбина; потянула его за ухо, когда он нёс её, потому что ей было неудобно и, возможно, больно; разбила очки того придурка, что после преследовал её, но сделала это только для того, чтобы предотвратить драку; укусила Хвангёна, потому что он откровенно домогался; пнула с кровати Оуэна, потому что он нагло ворвался в её личное пространство. А сейчас она сама, движимая этой разъедающей душу злостью, намеренно испортила свою вещь. В этом жесте было столько отчаяния, столько боли, столько неумения справиться с тем, что её переполняло, что у него сердце разрывалось на части. Он представил, что она чувствует, этот контраст, эта раздирающая двойственность. И он, со своим эгоизмом, со своей вечной погружённостью в собственные проблемы, только усугублял это. А ведь она говорила ему, что не хочет связывать их отношениями, потому что для него, с бесконечными проблемами и попытками выжить, это будет лишней нервотрёпкой — и она была права, но он уже выбрал её, а не одиночество. А ведь они все эгоисты, каждый из них, и только Шелли всегда держит руку на пульсе, то ли потому что понимает её как девушка, то ли в принципе лучше её знает, то ли чутьё. Мину, ушедший в свою боль до того, как попал в аварию — сейчас его хотя бы можно понять. Ханнам, пропадающий неизвестно где. Джахён, закрытый в себе. И он, Юбин, который только и делал, что принимал её заботу, совсем позабывший, насколько его жизнь полнейшее дерьмо без её в присутствия в ней. Чем она платит за эту свою вечную готовность прийти на помощь? Он хотел обнять её, или хотя бы коснуться, сказать что-то, что угодно, лишь бы стереть это выражение с её лица. Но она отшатнулась, как от огня. — Я… — голос её сел, превратился в скулёж, — я переборщила… Прости. Я не должна была… Пожалуйста, дай мне побыть одной.       Она оттолкнула его руку — несильно, но достаточно, чтобы он понял, что её трогать нельзя. И, не глядя на него, быстро села на байк. Мотор взревел, и она умчалась прочь, даже не оглянувшись на поцарапанный шлем, оставшийся лежать на асфальте. Юбин стоял посреди пустой улицы, глядя вслед удаляющемуся мотоциклу. В ушах всё ещё звучал её срывающийся голос, перед глазами стояло её лицо — искажённое незнакомой ему гримасой злости, а потом в слезах застывшее в ужасе от собственного поступка. Он медленно подошёл к шлему, поднял его с удивлением заметив степень повреждения: «И в ней есть такая сила, чтобы так испортить качественный шлем», — подумал он, в очередной раз подчеркнув для себя, как же ей плохо. А потом с небольшим удовольствием отметил: «Она накричала на меня и злилась», — как бы не стало фетишем.