Пересилить или пренебречь

Застенчиво, робко

к боку Фудзи прильнула она,

маленькая ива…

— Кобаяши Исса.

      Раннее утро только начинало серебриться за окнами, когда Флёр, уже полностью одетая для работы, поднялась на второй этаж. Это был её маленький ритуал — перед уходом заглянуть к дочери, убедиться, что она дышит, что с ней всё в порядке. Один короткий взгляд, чтобы потом, в бесконечной череде встреч и телефонных звонков, в душе оставался тихий, согревающий огонёк спокойствия.       В коридоре первого этажа её сразу же встретил Нуар. Он, обычно дремлющий у кровати Юны до самого её пробуждения, сегодня почему-то метался под ногами, путаясь в полах её длинного пальто: — Нуар, — тихо, чтобы не разбудить дочь разговорами, сказала Флёр, пытаясь обойти пса, — ты чего с утра пораньше разбушевался?       Но Нуар не унимался. Он принёс в зубах своего плюшевого енота и настойчиво тыкал им Флёр в ногу, виляя всем телом. Требовал внимания, игры, чего угодно, только бы задержать хозяйку подальше от второго этажа. Флёр улыбнулась, потрепала его по голове. Она смогла его обойти, как бы он не мешался — даже предупреждающе рычал, чем удивил маман. Флёр осторожно, стараясь не шуметь, толкнула дверь в спальню дочери. Комната была погружена в полумрак, но в сером свете начинающегося утра Флёр сразу всё увидела: и разбросанную на полу обувь, и платье, небрежно брошенное на пуфик поверх плюшевой летучей мыши, и тяжелый, спёртый воздух, который не выветрился за ночь. А потом она вдохнула глубже и учуяла запах алкоголя. Коктейли были хорошими, но Флёр всё же могла учувствовать смердящий запашок. Флёр смотрела на спящую дочь. Юна лежала на животе, раскинувшись на кровати в одном белье, одеяло сползло на пол, волосы разметались по подушке. Её лицо, бледное и осунувшееся даже во сне было напряжённым, словно она продолжала с кем-то спорить, кому-то доказывать что-то невидимое. Нуар, пробравшийся в комнату следом за Флёр, лёг рядом с хозяйкой, положив голову ей на руку, и виновато посмотрел на женщину. Флёр постояла ещё минуту, чувствуя, как в груди поднимается тяжёлая, горькая волна. Её одолевала горечь от того, что она не уберегла, не заметила, не спросила вовремя. Когда её девочка научилась топить боль в алкоголе? Когда перестала доверять настолько, что предпочла одиночество в компании бутылки её, материнским объятиям? Она накрыла Юну одеялом, поправила сбившуюся простыню и, наклонившись, поцеловала дочь в висок. — Поговорим вечером, ma petite, — прошептала она, открыла окно и, не оглядываясь, вышла из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. Нуар проводил её печальным взглядом, но остался сторожить сон хозяйки.       Юна проснулась от того, что солнце било прямо в глаза. Голова гудела, во рту было сухо, а желудок, казалось, тёрли наждачной бумагой. Она застонала, перевернулась на спину и уставилась в потолок. — Merde, — Нуар, почувствовав её пробуждение, тут же подскочил и ткнулся мокрым носом в её щёку и засопел, — фу, — прошептала она, отворачиваясь, но пёс был настойчив.       Юна села, держась за голову, и оглядела комнату. Платье на пуфике, туфли у стола, вчерашний клатч, открытый, с вывалившейся на пол помадой — теперь стояли ровно. Она поморщилась. Мама была здесь, значит всё видела, значит всё знает. Юна вздохнула и, собрав остатки воли, поднялась с кровати.       Душ она принимала долго, с остервенением. Словно пыталась смыть с себя не только вчерашний дым и алкоголь, но и липкое чувство стыда, которое налипло на неё за ночь. Она тёрла кожу мочалкой, пока она не покраснела, стояла под горячей водой, пока пар не заволок всё зеркало. Голова кружилась, в висках стучало, лёгкие саднило после вчерашних затяжек. Когда она вышла из душа, на её лице не было и следа вчерашней беззаботной улыбки. Только усталость и странное, почти пугающее спокойствие. Потому что курила или потому что ещё не проснулась? Она оделась — школьная юбка, простая футболка, сверху худи, чтобы спрятать руки в рукава, — и, забрав рюкзак, вышла из дома. Мамы уже не было, как она и предполагала, но сегодня ей было даже легче от этого — разговор всё равно предстоял, но не сейчас. Сейчас ей нужно было собраться с мыслями.       По пути в школу она зашла в вейп-шоп. Витрины ломились от разноцветных флаконов и причудливых устройств: от крошечных, похожих на флешки, до массивных коробок с экранами, отображающими облака пара. Глаза разбегались. Продавец, парень с пирсингом в брови, что-то увлечённо рассказывал про мощности и испарители, но Юна его почти не слушала. Она выбрала маленькое, почти незаметное устройство — такое же, как у Уина, чёрное, матовое, чтобы удобно лежало в ладони, — а к нему яркий флакон жижи с надписью «Клубника со сливками». Она расплатилась, сунула покупку в карман худи и вышла на улицу, чувствуя, как от этого маленького бунта становится чуточку легче.       Следом она поехала к Мину. Он сидел на кровати, обложенный подушками, и листал в телефоне новости, когда дверь его палаты с тихим скрипом приоткрылась. Он поднял голову и увидел Юну. Она была в школьной форме, но выглядела так, будто только что с тренировки: волосы ещё влажные после душа, под глазами лёгкие тени, но взгляд полный какой-то лихорадочной энергии. Эдакий помотанный жизнью, но при этом необычайно бодрый и собранный. — Ты чего такая? — спросил он, откладывая телефон, — вид, будто с креста тебя сняли вместо Иисуса. — Конечно, — усмехнулась Юна, плюхаясь на стул у его кровати. Она положила ногу на ногу и вытянула руки вперёд, разминая пальцы, — Мину, мне есть чем с тобой поделиться. — Я весь во внимании, — он жестом показал, что слушает.       Юна начала рассказывать. Она говорила быстро, чётко, словно зачитывала отчёт. О вчерашнем вечере, о клубе, о людях, с которыми познакомилась. О том, как Уин представил её своим друзьям, как эти люди, поначалу не замечавшие её, вдруг оживились, услышав фамилию и её умение вести разговор. О таможенных проволочках, о сертификатах, о лекарствах, о сроках поставок. Она выкладывала факты один за другим, не сбиваясь, не путаясь в деталях, и Мину слушал, не перебивая, ловя каждое её слово. — Подожди, подожди, — он поднял руку, когда она сделала паузу перевести дыхание, — ты хочешь сказать, что допинг на Лиге Улиц и Санхо — это лишь вершина айсберга? Что под этим всем стоит целая сеть, и в ней замешаны люди, которые… которые связаны с правительством? — Не знаю как там с правительством, — поправила его Юна, качая головой, — но с теми, кто имеет влияние на правительство — точно. Причём не только в Корее. Люди говорил о каких-то международных поставках «лекарства», которое нужно продвинуть на рынок через… скажем так, не самые легальные каналы. — А твоя мама? — Мину подался вперёд, его голос стал тише, — она в это втянута? Она знает? — Знает, что что-то происходит, раз держит в тайне от меня, — Юна потерла переносицу, — но я не уверена, знает ли она масштаб. В любом случае, я собираюсь с ней поговорить. Да и она сама захочет, после того, какой застала меня… — И что ты ей скажешь? — он посмотрел на неё внимательно, изучающе. Он не стал уточнять, какой такой её застали. Его взгляд скользнул по её осунувшемуся лицу, по синякам на руках, которые она не пыталась прятать, и его сердце болезненно сжалось. — Скажу, что хочу вернуться в бизнес. Если придётся рассказать ей обо всём, то скрою твоё участие в этом — должно же хоть что-то вне её контроля быть? — она горько усмехнулась, — а потом буду пересекаться с окружением Уина — там люди стоящие. Кто знает, может на дурачка проскочу в качестве спонсора в эту темную компанию.       Мину замер. Повисла тишина, нарушаемая только приглушённым гулом машин за окном и редкими писками медицинского оборудования. — Ты серьёзно? — переспросил он, не веря своим ушам, — Юна, ты же говорила, что не хочешь этого. Что мама дала тебе свободу выбора… — Свобода выбора — это роскошь, которую я больше не могу себе позволить, — ответила она, и в её голосе была горечь с пугающая и его, и себя саму решимостью, — если то, что я узнала, правда, если эти люди действительно влияют на всё — от бизнеса мамы до допинга на Лиге Улиц, то отсиживаться в стороне я не могу. Единственный способ получить доступ к информации — быть внутри. Стать той, с кем они будут говорить на равных.       Мину молчал. Он смотрел на неё, на эту хрупкую, несгибаемую девушку, которая за несколько месяцев превратилась из наивной иностранки, не понимающей, что такое «пригласить на рамен», в человека, готового продать себя и в прямом, и в переносном смысле, чтобы защитить тех, кого любит. Он почувствовал укол стыда. Он лежал здесь, беспомощный, прикованный к кровати и ничего не мог сделать. А она такая маленькая, трусливая и отчаянная рисковала собой, влезала в пасть ко льву, добывала информацию, которая могла стоить ей жизни. — Юна, — тихо сказал он, — ты слишком рискуешь… Продавать себя, это… — А у меня есть выбор? — она отчаянно усмехнулась, — если не я, то кто? Ты? — она кивнула на его ноги, и Мину опустил взгляд, — прости. Я не хотела. Просто… это единственный способ… — они молчали чувствуя бренность ситуации, — Мину, если ты так хочешь мне помочь, то бери себя в руки и начинай жить. Нам без тебя скучно, а сам ты тут тухнешь уже, — ободряюще говорила она. Мину не нашёл, что ответить. Он только кивнул, провожая её взглядом, когда она направилась к двери. — Юна, — окликнул он её, когда её рука уже лежала на ручке. Она обернулась, — будь осторожна. Пожалуйста. — Обязательно, — ответила она, и её улыбка стала чуточку теплее, — ты тоже. Поправляйся. Мне нужен будет напарник в этом расследовании. — Да, дождись меня.       Она выскользнула в коридор, а Мину остался сидеть на кровати, глядя на закрытую дверь, и чувствуя, как внутри поднимается знакомая, щемящая тоска. В этот момент он жалел, что только они знают всю суть и никто не сможет защитить Юну пока он прикован к этому месту.       Юна пришла к третьему уроку. Всё тело ломило, голова шумела, а перед глазами иногда возникали цветные пятна, стоило резко повернуть голову. Она чувствовала себя выжатым лимоном, который к тому же пережил ураган. Осторожно ступая по школьному коридору, словно каждое движение могло вызвать новый приступ тошноты, она добралась до класса. Друзей на месте не было — они, видимо, разбрелись по своим делам на большой перемене или были утянуты на тренировку. Юна с облегчением рухнула на свою парту, сложила руки и тут же провалилась в тяжёлую дремоту.       Сознание превратилось в вязкую жидкость. В голове, как в испорченном телевизоре, мелькали обрывки вчерашнего вечера: мигающий свет клуба, чьи-то лица, разговор о лекарствах, а потом снова лица, танцпол, чьи-то руки на талии, безразличные поцелуи… Она вздрогнула во сне и тут же почувствовала, как чья-то тёплая ладонь легла ей на плечо, мягко, но настойчиво выводя из забытья. — О боже, — голос Шелли звучал приглушённо, словно издалека. Она испугалась того, как дёрнулась Юна, — эй, ты живая? — Юна приоткрыла один глаз, потом другой. Перед ней, слегка склонив голову набок, стояла Шелли. В её взгляде читалась смесь удивления, беспокойства и лёгкого укора, — мы думали, ты сегодня не придёшь, — сказала Шелли, садясь за свою парту. Оперевшись локтями о парту подруги она почувствовала едва уловимый терпкий запах, который можно перепутать только с чесноком. Глаза расширились и Шелли стукнула Юну по плечу, — совсем страх потеряла?! Ты чем вообще занималась?! — Я рано проснулась. Вот, заскочила к Мину, — Юна мучительно замычала, а после зевнула, не разжимая губ, и устало подперла голову рукой, — а по времени успевала на уроки, вот и пришла. — Ты же понимаешь, что я не про это прашивала! Что ты после ухода делала? Ты спала вообще?! — Я была с друзьями, — ответила Юна, отводя взгляд. Она смотрела на стол, где ручкой когда-то нацарапала кривое сердечко, и чувствовала, как слова застревают в горле. Говорить правду? Что они обсуждали дела, которые могут погубить её маму? Что один парень целовал её, пока другой трогал её ногу? — спала… часов пять наверное? — она залезла в телефон, чтобы посмотреть время вызова такси, но Шелли отнимает телефон, чтобы посмотреть на карту и узнать, в каком клубе она была. — Боже, как тебя вообще пропустили? Лучше иди в клуб Ханнама, там хотя бы безопасно! — тихо ругалась Шелли. — Кто это меня вспоминает? — раздался знакомый бас, и через секунду между девушками материализовался Ханнам. Следом за ним вплывают Миён и Юнха. — Вот ты как раз мне и нужен, — подзывает его Шелли и он бодро подскакивает к ней, воодушевлённый данной фразой, — ты знаешь этот клуб?        Он бесцеремонно отодвинул плечом Шелли, заглядывая в экран её телефона, а потом перевёл взгляд на Юну. Его глаза, обычно полные озорства, сейчас с любопытством и лёгкой тревогой осматривали её осунувшееся лицо, мешки под глазами, неестественную бледность, — Пакчжу, — протянул он, понижая голос до шёпота, будто делился государственной тайной, — ты выглядишь так, будто только что после десятой ночной смены в моём клубе вышла. Только обычно ты там бодрее была. — Спасибо, Ханнам, — сухо ответила Юна, — ты просто мастер комплиментов. — А ну-ка покажи ещё разок, — Ханнам бесцеремонно выхватил телефон у Шелли, повертел его и присвистнул, — вау, Шелли, ты знаешь, что это за место? — Потому и спрашиваю, — Шелли сложила руки на груди, — ты же у нас эксперт по ночной жизни.       Ханнам ещё раз всмотрелся в экран, потом поднял глаза на Юну, и в его взгляде плескалось уважение, смешанное с беспокойством. В карикатурных мультиках у него бы отвалились усы — так он был удивлён. — Это люксовый ночной клуб, — наконец выдохнул он, — не для простых смертных. Высокий статус, закрытая тусовка. Такие места обычно… ну, скажем так, там либо наркотой торгуют, либо высокопоставленные люди делают свои важные дела.       Юна ничего не сказала. Она только опустила взгляд на столешницу, где снова выискивала сердечко. «Важные бизнес-стратегии обсудила, с торгашом сидела», — подумала она, чувствуя, как внутри поднимается ледяная волна. Под пущий страх за подругу, подробности она, конечно, не рассказала. — Юна, — Шелли схватила её за руку, — ты там с кем была? Зачем? — Всё в порядке, — Юна выдернула руку и натянула привычную, ничего не значащую улыбку, — просто знакомые пригласили. Меньше знаешь — крепче спишь. — Говоришь так, будто не спишь от избытка знаний, — шутит Юнха.       Она едва не пошутила о том, что тоже работала, узнала много важного, понимая, что бизнесом она ту шутку не прикроет. «Какие знакомые?» — встрял Ханнам, но в этот момент прозвенел звонок, и класс начал наполняться людьми. Юна облегчённо выдохнула — разговор откладывался. Но надолго ли?       Уроки тянулись бесконечно. Юна боролась со сном, но организм сдавался. Она то и дело клевала носом, её голова падала на руки, а глаза закрывались сами собой. Изредка она что-то невнятно бубнила — то ли формулы по математике, то ли обрывки вчерашних разговоров, то ли признания в любви на французском. Учитель несколько раз бросал в её сторону неодобрительные взгляды. Когда она в очередной раз что-то сказала во сне, Шелли, сидевшая рядом, громко кашлянула, пытаясь перекрыть подозрительные звуки. Учитель повернулся на кашель, но промолчал. Однако списать всё на простуду долго не получалось. Шепотки в классе нарастали, кто-то хихикал, показывая пальцем на спящую иностранку. — Шин Юна! — голос учителя прозвучал как гром среди ясного неба. Юна вздрогнула, подняла голову и уставилась на учителя мутным, непонимающим взглядом, — встань в конце класса. Может, там ты сможешь бодрствовать.       Юна, не сказав ни слова, поднялась и, стараясь держаться ровно, переместилась к задней стене класса. Там она прислонилась к шкафчикам, сложила руки на груди и уставилась в окно, за которым медленно плыли облака. Оуэн, сидевший за спиной Джахёна, повернулся к ней и, поймав её взгляд, карикатурно покивал, прижимая руку к груди и изображая глубокое сочувствие. Юна едва заметно улыбнулась уголком губ и кивнула в ответ, пряча усмешку. Джахён, не поворачивая головы, краем глаза наблюдал за этой пантомимой и лишь едва заметно покачал головой. А эти двое продолжали смешить друг друга, мешая задним партам своим хихиканьем и фырканьем, чудом не попадаясь учителю.       Прозвенел звонок, и Колибри, изголодавшиеся по свободе, высыпались в коридор. Они стояли плотной группой у высокого окна напротив класса основной части их компании. Ханнам, прислонившись к подоконнику и скрестив на груди руки, задумчиво изучал потолок; Шелли, опершись спиной о стену, слушала вполуха, перекидываясь короткими фразами с Джахёном, который стоял рядом с ней, как всегда невозмутимый; Миён и Юнха пристроились рядом, обсуждая что-то своё, но краем уха ловили разговор парней; Оуэн, засунув руки в карманы, возвышался над всей компанией и с лёгким любопытством рассматривал коридоры корейской школы, словно музейный экспонат. Мимо, по коридору, семеня своей мелкой, нервной походкой, прошёл староста. Увидев компанию у окна, он, как обычно, не смог пройти мимо молча. — Опять стоят, прохлаждаются, — бросил он, проходя мимо, и его голос сочился самодовольством, — велосипеды крутите, а мозги нет. А вот я сдам экзамены, поступлю в университет, у меня будет отличная работа и красавица-девушка. А вы так и останетесь никем.       Он прошёл ещё пару шагов, ожидая привычной реакции — возмущения, криков, может быть, даже попытки его догнать. Но Колибри молчал: Шелли лишь закатила глаза, желая сказать, что у него уже что-то не ладиться, ведь в их компании, считай, все парочки; Ханнам, не меняя позы, проводил его ленивым, хищным взглядом; Джунсу покачал головой; девочки нахмурились; Джахён вообще не поднял глаз. Они уже привыкли к его словам как к надоедливой мухе, жужжащей над ухом, к его виду, как к мусорному баку на школьном дворе, который есть, но на который никто не обращает внимания. Его ядовитые стрелы давно утратили свою остроту, отскакивая от их безразличия, как горох от стены. Шелли лишь чуть заметно, по-кошачьи, прищурилась, глядя ему вслед, и её губы искривились в ленивой, снисходительной усмешке. Этот грызун не стоил их нервных клеток. Оуэн, не понимавший ни слова, наклонился к Шелли и что-то тихо спросил по-английски. Та лишь отмахнулась: «Забей. Местный клоун». И они уже почти забыли о нём, о его самодовольной физиономии, о его писклявом для парня голосе, когда раздался звук колёс скейта о пол. Все, кто стоял у окна, одновременно повернули головы на звук. Только два дурака в этой школе гоняли по коридорам на скейтах — Юни и Лихун. Но это был не Лихун — его появление всегда сопровождалось криками, шутками и болтовнёй. И вот Юна уже вылетает из-за угла, попадая в их поле зрения, и, не сбавляя скорости, настигает удаляющуюся фигуру президента. Колибри даже не успели охнуть, всё произошло за какую-то секунду. Юна, ловко соскочив со скейта, схватила его за край и, развернувшись корпусом, с силой — о, в этой силе чувствовалась вся накопившаяся за день, а может и за месяц, усталость, всё раздражение и вся её скрытая, подавляемая ярость, — врезала доской прямо по тощему заду очкарика. Звук получился глухим и увесистым, но не хлестким, а каким-то по-особенному смачным. Парень, не ожидавший подвоха, взвизгнул и, взмахнув руками, как ветряная мельница, пронёсся вперёд по инерции и с глухим стуком растянулся на полу, больно ударившись коленями и подбородком. Юна не замедляясь, метнулась в проход своего класса, до которого было буквально два шага, и, влетев внутрь, сунула скейт в руки однокласснику, что был у входа в класс и тот подыграл Юне — он и сам бы хотел втащить старосте, а тут его уже опустили прилюдно.       В коридоре тем временем разворачивалась вторая сцена. Президент, кряхтя и потирая ушибленное место, поднялся на ноги. Его лицо, и без того неприятное, исказилось гримасой трусливой злобы. Он резко развернулся, выискивая глазами обидчика, и тут же наткнулся на Юну. Она стояла, прислонившись к косяку двери своего класса, скрестив руки на груди и с самым невинным видом на свете смотрела на него. — Ты… ты! — прошипел староста, тыча в неё дрожащим пальцем, — ты ударила меня! Я всё видел! Это была ты!       Юна медленно подняла брови. Её глаза, всё ещё уставшие и с лёгкой поволокой, смотрели на него с таким притворным недоумением, что даже самые преданные друзья Колибри, знавшие её характер, на секунду засомневались. — Чем видел? Задницей? — она кивнула на него, прикрывающего зад рукой, — я-то ударила? — переспросила она, и в её голосе звучало искреннее удивление, — чем же это? Рукой? — она высунула руки из карманов, демонстративно показывая пустые, даже не покрасневшие ладони, — зачем мне касаться твоего… причинного места? Это было бы неприятно нам обоим, не находишь? — Скейтом! — заорал староста, его лицо побагровело, — ты ударила меня скейтом! — Скейтом? — Юна медленно повернула голову в сторону класса, где одноклассники прятали её скейт, — у меня нет при себе скейта. Ты, наверное, обознался. — Я видел! — продолжал орать он, не веря, что он сошёл с ума, но в его голосе уже появились истеричные нотки. Он переводил взгляд с Юны на стоящих в коридоре Колибри, ища поддержки, но находил только холодные, презрительные взгляды, — тупая иностранка! — продолжал он, раздувая щёки от собственной важности. Его голос, писклявый и противный, разносился по коридору, — ничему не научилась, кроме как на этой своей доске кататься и на велосипеде! Ты даже по-корейски нормально говорить не умеешь! Чему тебя только в этой вашей Швейцарии учили? Сыр трескать да в колокола звонить? Ишь, моду взяли, яркие волосы отращивать, правила школы нарушать!       С каждым его словом взгляды окружающих становились всё тяжелее. Кто-то из учеников покачал головой, кто-то презрительно скривил губы. В воздухе повисло ощущение, что сейчас произойдёт что-то неизбежное. Ханнам, до этого момента стоявший неподвижно, словно статуя, медленно отлепился от подоконника, разминая шею. Его глаза, обычно такие весёлые, сузились, став похожими на две щёлочки. Юнха положила руку ему на грудь, останавливая. Они бы тоже вмешались, но, кажестся, сейчас Юне не нужна помощь. — Да что ты? Напомнить на каком месте Джахён и как Юна дышит ему в спину? — бубнили в коридоре, провожая взглядами позорно ведущего себя президента, — этот обосрыш вообще ни на что не способен, кроме как языком чесать.       Взгляды всех — от случайных прохожих до замерших у окна Колибри, — были прикованы к Юне. Она стояла у двери класса, и её фигура, обычно такая мягкая, почти сливающаяся с окружением, сейчас казалась напряженной — как и всю последнюю неделю. Она не была похожа на себя — исчезла привычная неловкая улыбка, исчезли виноватые, бегающие глаза. Вместо этого — холодный, пристальный взгляд, плечи, развёрнутые в боевой стойке, и эта тихая, почти неуловимая угроза, которая чувствовалась в каждом её движении. Она ходит под боком у Шабаша, вот они — страшные, а этот обосрыш… просто жук. Даже такой мягкой Юне его раз плюнуть пальцем раздавить. Шин отлепилась от стены, медленно идя к президенту. — Один дорогой мне человек, — прошипела она, наступая на всё ещё пятящегося старосту, и в её голосе, тихом и шипящем, не было ни капли прежней шутливости, — учил меня бить в кадык. Хочешь проверить, что будет? — вместе с тем она медленно подняла руку к его шеё.       Оуэн, до этого момента лениво наблюдавший за происходящим, выпрямился и присвистнул, не скрывая своего удивления. Он не понял ни слова из перепалки, но её тон, её напор, её угрожающий жест — всё это было красноречивее любых фраз. Он перевёл взгляд на Шелли, ища объяснений, но та лишь пыхтела о плохом влиянии Юбина. Юна не собиралась его трогать — пальцы лишь замерли в опасной близости от его кадыка, не коснувшись даже воротника рубашки. Но этого оказалось достаточно, чтобы президент, запищав как девчонка, попятился, налетел спиной на столик у стены, едва не опрокинув стоявшую там вазу с цветами, и, развернувшись, пулей полетел в сторону лестницы, громко топая и крича: «Я на вас всех доложу!»       Юна стояла, глядя ему вслед, и медленно опустила руку. Её пальцы конвульсивно сжались, разжались и она, словно только что очнувшись от забытья, выдохнула, засовывая руки в карманы худи. Она направилась к друзьям, шарясь в карманах. Все ждали, что Юна сейчас скажет, как объяснит свою несвойственную ей агрессию, но она не сказала ничего. Её лицо, ещё недавно искажённое усталостью активной ночи, сейчас разгладилось. В нём не было ни торжества победительницы, ни сожаления о содеянном, ни даже привычной мягкой улыбки. Оно было пугающе спокойным, почти отстранённым, будто она только что не угрожала человеку, а просто перевела дух после долгой пробежки. Ханнам первым нарушил молчание — он издал низкий, одобрительный смешок и хлопнул в ладоши. — Вот это я понимаю, Пакчжу! — воскликнул он, его голос разнёсся по коридору, разрушая оцепенение, — а то я уж думал, придётся самому этому засранцу объяснять, как с девушками разговаривать. Твой коронный удар скейтом что-то с чем-то! — Юнха фыркнула, только этот извращенец может фанатеть от ударов. Или может на него так подействовал тот «приветственный» удар от Юны? — Держите, — игнорируя комментарии, сказала она. Её голос прозвучал удивительно плавно для той, у кого он недавно хрипел. Она протянула Шелли розовый тюльпан, Юнхе белый, а Миён ярко-красный. Девушки, застывшие в ступоре от этой внезапной перемены, машинально приняли цветы. Шелли поднесла свой тюльпан к лицу, покрутила его, рассматривая каждый аккуратный сгиб. Она не знала, умеет ли Юна делать оригами, но эти цветы были сложены с таким терпением, с такой любовью, что в горле встал ком. — Ты когда успела? — выдохнула Шелли, не веря своим глазам.       Она стояла сбоку от Шелли, чуть позади, и, когда подруга замерла в ожидании объяснений, просто шагнула ближе. Её руки скользнули вперед и сомкнулись на её талии, а голова с тихим, почти беззвучным выдохом опустилась на плечо блондинки. Шелли замерла, чувствуя, как расслабляется тело подруги, и вместо вопросов, просто погладила её по голове, позволяя отдохнуть в объятиях. Компания продолжила говорить о своём. Ханнам, только что готовый разразиться очередной шуткой, прикусил язык, переводя взгляд с обнимающихся девушек на бумажные цветы в руках Миён и Юнхи. Те тоже молчали, аккуратно, почти благоговейно, вертели свои тюльпаны, разглядывая каждый сгиб, каждую складочку. Белый — для Юнхи, нежный, чистый, словно первый снег; ярко-красный — для Миён, страстный, смелый, как её недавно обретённая уверенность, и розовый — для Шелли, нежный, но с огоньком внутри, как и она сама. А для себя она сделала? Вероятно нет. Но какого бы цвета был её тюльпан? — Вот так просто? — спросила Миён, осторожно проводя пальцем по краю лепестка, боясь повредить хрупкую бумагу, — без повода? — Почему без повода? — голос Юны прозвучал приглушённо из-за плеча Шелли, — просто весна. И вы красивые… — Юнха прыснула, прижимая тюльпан к груди. Ханнам, наконец, обрёл дар речи и, подбоченившись, возмущённо воскликнул. — А я? Мне, значит, цветочек не положен? — Юна оторвала голову от плеча Шелли, посмотрела на Ханнама и улыбнулась. Улыбка вышла усталой, но тёплой, краешками губ. — А тебе кулак, — она поднесла сжатый кулачок к его лицу и, не дожидаясь реакции, легонько фыркнула, — могу и тебе сделать. Какой хочешь цвет? — Красный! — тут же выпалил Ханнам, — как огонь! Как пламя моей любви к Юнхашечке! — Юнха, покраснев, закатила глаза и отвесила ему подзатыльник, — ай, за что?! — Юна, я тоже хочу тюльпан! Красный — как моя любовь к Шелли! — также встрял Оуэн, и хотя он не понимал Ханнама, а Ханнам не понимал его, выбор у них был идентичный. Кто понимал английский, исключая Джахёна, засмеялись, оставляя остальных в непонимании, почему они смеются.              После уроков Колибри отправились на тренировку. Юна забрала из дома велосипед, с щемящим сердцем вздыхая от того, что мама не дома, она ехала в хвосте группы, с трудом поддерживая скорость. Обычно она держалась в слипстриме за Шелли, но сегодня едва поспевала даже за первогодками. Шелли несколько раз оборачивалась, видя её бледное, сосредоточенное лицо, словно она ехала за ними на рефлексе. — Юна, — крикнула она, сбавляя скорость, — может посидишь на базе? — Всё нормально, — отмахнулась Юна, но в голосе не было уверенности.       Когда наконец добрались до привычного места, небольшой асфальтированной площадки, Юна, не говоря ни слова, слезла с велосипеда, прислонила его к скамейке и буквально рухнула на деревянные доски, запрокинув голову и закрыв глаза. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в оранжево-розовые тона, но Юна не видела этой красоты — она провалилась в полудрёму. Джунсу, подошедший к Шелли попить воды, кивнул в сторону лавочки: — Что с ней? Выглядит ужасно.       Шелли, покосившись на Юбина, который стоял чуть поодаль, делая вид, что проверяет тормоза, но явно прислушивался, ответила негромко, чтобы не слышала Юна, но чтобы слышал он: — Всю ночь кутила с друзьями, вот и не отойдёт от похмелья. Ну и будто бы максимально оттягивает возвращение домой, — повременив, она рассказала о словах Ханнама о клубе, — меня волнует, что ей весь день плохо. Может ей всё же подсыпали чего?.. — Вы же в одной школе, почему никто ничего не предпринимает? — вдруг вмешался Юбин с явно сложными чувствами. — Смешной ты! — ущемленно ответила Шелли. Она её лучшая подруга, как он может думать, что она ничего не предпринимала? — ты же знаешь её, она даже под дулом ни в чём не признается. Вот недавно только решили вопрос, а сейчас опять… — она вздохнула, — а ты-то почему ничего не предпримешь? Вы кажется, больше нашего секретиками делитесь… — посмотрела она с укором, но требовать ответа не стала. По-прежнему чувствовала, что эти двое поругались.       Юбин нахмурился: «Друзья»? Какие друзья? Почему ночью? Целовалась ли она с кем-нибудь, как это всегда бывает, когда она выпивает?» — от этой мысли его желудок скрутило. Он тоже устал. Ноги гудели после нескольких кругов, голова была тяжёлой, он хотел бы сесть на лавочку, вытянуть ноги, закрыть глаза. Но он принципиально не приближался к Юне. Она сама попросила дать ей время. Сама сказала, что им нужно отдохнуть друг от друга. И он, скрипя зубами, держал дистанцию.       И тут, нарушая вечернюю тишину, раздался звонкий, радостный голос: «Привет!» — Аран, как всегда сияющая, слезала с велосипеда, на спине у неё снова был рюкзак, а в корзинке велосипеда бутылки с водой. Она направилась прямо к лавочке, где полулежала Юна. — Сонбе, Вы, наверное, устали! Я принесла сэндвичи и сок! — щебетала она, доставая контейнеры с кимпбапом.       Мёнтэ и Чанман, завидев угощение, тут же подбежали к ней, словно голодные щенки. Шелли демонстративно отвернулась, скрестив руки на груди, Юбин даже не повернул головы в сторону Аран. Юна, услышав шум, приоткрыла один глаз, ляпнула что-то вроде «воды…» и голова рухнула обратно. С жадностью она начала осушать бутылку воды. — Сонбе, — Аран подошла к Шелли, — вы не хотите? — Нет, спасибо, — отрезала Шелли, даже не глядя на неё. — А вы, сонбе? — Аран повернулась к Юбину, но он так и остался стоять к ней спиной, ковыряя что-то в велосипеде. Девушка растерянно замерла, не зная, что делать с протянутой рукой. — Не бери в голову, — весело сказал Ханнам, похлопав её по плечу, — они сегодня не в духе. Давай сюда свои сэндвичи, я за них отдуваться буду!       Аран неловко улыбнулась… Юна нехотя поднялась с лавочки, чувствуя, как вместе с глотками воды возвращается способность ясно мыслить. — Жива? — спросила Шелли, оглядывая заметно пришедшее в порядом лицо. — В процессе, — ответила Юна, вставая рядом.       Но на этом приключения не закончились. Через несколько минут со стороны дороги послышался нарастающий рёв моторов. Два чёрных мотоцикла, на каждом по два человека, лихо затормозили прямо у площадки, подняв облако пыли. Юна сразу узнала этот тип — накачанные, с цепями на поясах, с лицами, искажёнными наглой ухмылкой. Такие же, как те, кто крутится вокруг Хвангёна. — Аран, — голос одного из них, короткостриженного, прозвучал как приказ, — хён велел передать, что тебе домой пора. — Я никуда не поеду! — выкрикнула она, делая шаг назад, к Ханнаму, что был ближе всего, — вы мне не указ! — Ах ты, мелкая… — парень сделал шаг вперёд, но его остановил другой, более высокий и худой, с цепким, неприятным взглядом. Он перевёл взгляд на Юну, которая стояла в стороне, прислонившись к Шелли, и его губы растянулись в мерзкой ухмылке, — а, гляди, это та самая сучка, — протянул он с мерзкой усмешкой, — которая поперёк горла у босса стоит, — он сделал шаг к ней, но его остановил татуированный, положив руку на плечо. — С ней аккуратнее, — сказал татуированный, и его голос стал тише, почти предостерегающим, — она на короткой ноге с копами. Лишние проблемы нам ни к чему.       Юну передёрнуло. Все люди Хвангёна уже знают про неё? Навряд ли они из призраков — Шин не помнит их, — но это не отменяет того, что этот придурок даже в своё отсутствие ей покоя не даёт. Шелли, взвинченная таким отношением к своей подруге, хотела было что-то ляпнуть, но Оуэн, до этого стоявший чуть позади с безучастным видом, плавно, словно кот, переместился вперёд. Он протянул руку, мягко, но настойчиво отодвигая обеих девушек назад. — Шуруйте отсюда, мальчики, — сказал он по-английски, но его тон не оставлял сомнений в значении слов.       Практически в тот же миг с другой стороны возник Юбин. Он рефлекторно, уже заученно, выставил руку в сторону, преграждая путь, и сделал шаг вперёд, буквально задвигая Юну себе за спину. Юна удивлённо уставилась на него. Перед её глазами оказалась знакомая, чуть ссутуленная спина в тёмной футболке и красная взлохмаченная ветром макушка. И почему-то сразу стало легче дышать. «Опять защищает», — подумала она, и её губы дрогнули в болезненной, едва заметной усмешке. Юбин и Оуэн на секунду замерли, стоя плечом к плечу. Оуэн, краем глаза глядя на напарника, хмыкнул про себя. В кои-то веки он видел, как этот вечно хмурый, отстранённый парень о ком-то заботится. И, судя по тому, как он задвинул именно Юну за спину, а не обеих девушек сразу, приоритеты были очевидны. «И хотя воспитание велит тебе защищать обеих девушек, приоритет ты отдал ей», — думал Оуэн и чуть склонил голову, мол, «интересно, интересно». Юбин, в свою очередь, повернул голову и, встретившись с насмешливым взглядом Оуэна, нахмурился ещё сильнее. «Чего вылупился?» — читалось в его глазах, — «сам-то как пёс за Шелли бегаешь, а за других беспокоишься?» — конфликт, родившийся в этом коротком, напряжённом взгляде, так и не успел разгореться. Рядом с Юбином материализовался и Ёнгиль — чтобы тоже прикрыть уважаемую нуну или чтобы приготовиться к драке плечом о плечо с сонбе?       Один парень что-то пробормотал про несокрушимый алмаз, смотря на Джахёна, ученики проследили за его взглядом и едва только не покрутили пальцем у виска. А ведь только Аран знала, о чём они: после тренировки, где очкарик показал бронежилет, на них напали и нападавший повредил руку, ударив прямо в него… Всё внимание переключилось с Аран на Джахёна, кажется драке быть, судя по тому, как они на него обижены. Шелли вздохнула: «Похоже эта девчонка всё же шпион», — Юна отрицательно качнула головой, не соглашаясь, Мёнтэ и Чанман завизжали, когда парни стали приближаться, чтобы кто-нибудь связался с полицией. — Хуй знает чё происходит, но этих ублюдков просто нужно отмудохать? — Ёнгиль хотел сделать шаг, но девичья рука схватила его за шиворот, не позволяя вмешиваться, — нуна, пусти! — Вот кому, а тебе точно не стоит лезть, — сказала Юна, но Ёнгиль не был согласен, начал вырываться, и девушка не стала настаивать, её дело предупредить.       Гопота сделала шаг первой и вместе с ними отреагировали Колибри. Бой четыре на четыре был честным, но зная способности парней, Колибри точно были в преимуществе. Юна, тем временем, стояла и смотрела на асфальт у своих ног, на маленький камешек, который выбила чья-то нога. Она слышала глухие удары, сдавленные крики, ругань и внутренне сжималась. Она по-прежнему не могла смотреть на насилие. Вопрос решился быстро — байкеры, побитые, уезжали поджав хвосты. Шелли возмущённо вздохнула, Аран в шоке открыл рот. «А я говорила», — хотела сказать Юна, оценивая состояние парней. Юбин и Ханнам на десяток голов профессиональнее в уличных драках, а Оуэн с его превосходной чуйкой — они были впорядке, а вот Ёнгиль отхватил по лицу, из-за чего хёны подшучивали над ним. — Аран, — позвал Джахён, — хватит быть помехой. Не приходи больше, поняла?       Сердце йокнуло: говорить такие слова Аран было не так стрёмно, как слышать со стороны. Юна, словно это было сказано ей самой, взгрустнула. Шелли, вцепившись в руку Оуэна, вдруг спохватилась. Её взгляд метнулся к велосипеду Юны, который так и стоял у лавочки, прислонённый к дереву — сама Юна уже плелась к нему. — Юна! — Шелли отпустила Оуэна и подбежала к подруге, — ты куда? Опять в этот… — она запнулась, не решаясь назвать клуб при всех, — домой? Или… — она замялась, и её голос упал до шёпота, — может, всё-таки с нами, а? Посидим где-нибудь…       Юна вздохнула. Этот вздох был полон такой усталости, что Шелли на мгновение показалось, будто подруга вот-вот растворится в воздухе от желания избавиться от их внимания. — Лучше бы в клуб, — коротко бросила Юна. — Чего?! — Шелли вытаращила глаза, — опять?! Ты с ума сошла! — Да не в клуб я. У меня будут кое-какие разборки, — ответила Юна, — с мамой, — добавила она. Комментариев это не потребовало, но Шелли и так открыла рот, готовая задать миллион вопросов, но Юна её опередила, — всё, я поехала.       Она уже сидела на велосипеде, когда Шелли, опомнившись, крикнула ей вслед: — Но мы же не прощались! — Пока! — Юна подняла руку в прощальном жесте, даже не обернувшись, и в следующее мгновение её силуэт растворился в сгущающихся сумерках. Шелли осталась стоять посреди площадки, провожая её взглядом, полным обиды и недоумения. — И что это было? — спросила она, обращаясь к подошедшему Джунсу, — что значит «разборки с мамой»? Что она такого натворила, что даже мама будет ругаться? Они никогда не ругались! Даже когда… — восклицала она, стиснув кулаки, ебва не проболтавшись про их с Юбином секретик, — что такого могла сделать Юна, чтобы даже мама вышла из себя?       Джунсу, который подошел к ней, на мгновение замер. Он перевёл взгляд в сторону, где скрылась подруга и медленно, словно нехотя, поднёс пальцы к вискам. Он разминал их круговыми движениями, пытаясь снять напряжение, которое накопилось за день, и тихо, почти про себя, произнёс: — Наверное, нам просто нужно довериться её… безумным методам решения проблем? Ну и готовиться к глобальным изменениям.       Шелли уставилась на него. На его спокойное, усталое лицо, на его закрытые глаза, которые он, казалось, не собирался открывать. — Ты что-то знаешь? — спросила она, подозрительно сощурившись. Но Джунсу только покачал головой и, открыв глаза, посмотрел на неё со странной, почти извиняющейся улыбкой. — Ничего такого, чего не знали бы мы все. Просто… Юна никогда не делает ничего просто так. Если она говорит «разборки», значит, они действительно нужны. И если она идёт в клуб… — он замолчал, подбирая слова, — значит, она ищет там что-то, чего не может найти здесь.       Шелли вздохнула, понимая, что большего ей не добиться. Что она ищет? Разве есть что-то, о чём не знают они, и требует внимания? Она бросила последний взгляд в пустоту вечернего переулка, где скрылась её странная, непостижимая подруга, и сдалась.       Домой Юна ехала медленно. Она специально выбрала объездной путь, подальше от центральных улиц, чтобы лишний раз покрутить педали, оттянуть неизбежное. Но даже бесконечные петли по сонным переулкам не могли обмануть время. Вот и знакомая калитка. Вот и выложенная камнем дорожка. Юна спешилась, бесшумно открыла калитку и, ступая на цыпочках, провела велосипед по гравию, молясь, чтобы хруст камней не привлёк ничьё внимание. Вот так, крадучись, словно вор, она добралась до двери. Она замерла, прислушиваясь… Тишина. Юна перевела дыхание и осторожно, миллиметр за миллиметром, приоткрыла дверь, проскользнула внутрь. Она действовала тихо, как нашкодивший кот: бесшумно закрыла дверь, стараясь, чтобы та не скрипнула, закатила велосипед в прихожую, аккуратно прислонив его к стене. Сняла обувь, стараясь не стучать жесткой подошвой. И только когда подняла голову, всё внутреннее напряжение разрядилось одним коротким, испуганным выдохом. Флёр сидела на диване в гостиной. Не в рабочем костюме, а в мягком домашнем кардигане, с распущенными волосами, и смотрела прямо на дочь. В её взгляде не было злости, но была такая тяжесть, что Юне захотелось провалиться сквозь землю. Женщина кивком указала на кресло сбоку. Юна молча прошлёпала босиком по паркету и опустилась в кресло, чувствуя себя маленькой провинившейся девочкой. Нуар, дремавший на ковре, приподнял голову, перевёл взгляд с хозяйки на хозяйку и, поняв, что атмосфера накаляется, осторожно ретировался на кухню к миске, оставив их наедине, но подслушивая. — Как прошёл день? — спросила она, этот простой, будничный вопрос прозвучал почти издевательски в повисшей тишине.       Юна вздохнула, чувствуя, как внутри всё сжимается от нежелания врать и невозможности сказать всю правду. — Не очень, — ответила она честно, — весь день как ватная. Голова гудит, в глазах двоится. Спала на уроках… Но я доучилась, — продолжила Юна, — потом была тренировка.       Флёр ждала продолжения, но Юна замолчала, уставившись в столешницу кофейного столика. Женщина сделала ещё один глубокий вдох. — Юна, — начала она, и в её голосе послышалась усталость, — я не буду тебя ругать. Я не имею на это права, потому что… потому что сама виновата в том, что ты ищешь ответы в обход меня. Но скажи… Не формальную причину, не «потому что захотела», а настоящую — почему моя дочь, которая всегда предпочитала проводить время с друзьями за чашкой чая, а не за бокалом с незнакомцами, вдруг решила пуститься во все тяжкие? — Я была с человеком… у которого есть связи, — тихо сказала она, стискивая в пальцах ткань массивных рукавов, — связи, которые могут мне помочь узнать то, что мне нужно. — Что тебе нужно? — Флёр подалась вперёд, её голос стал тише. Юна подняла глаза. В них, помимо усталости, плескалась обида. — То, что ты не хочешь мне говорить, — Юна выглядела как щенок, который только научился рычать. Флёр замерла, словно невидимая рука сжала её сердце. Она откинулась на спинку дивана, провела рукой по лицу, и Юна увидела, как её пальцы дрожат. — Вот как, — тихо сказала она, — значит, ты решила, что раз я от тебя что-то скрываю, ты пойдёшь и добудешь это сама? Даже если для этого придётся рисковать собой? — её голос дрогнул, — Юна, ma petite, я скрываю это не потому, что не доверяю тебе, а потому, что это опасно. Потому что я боюсь за тебя. Ты думаешь, мне легко было, когда я вошла в твою комнату и увидела тебя? Когда поняла, что ты была в каком-то клубе, с чужими людьми, пила с ними и, судя по всему, не только пила? — она замолчала, но потом заговорила снова, — посмотри на меня, Юна. Скажи мне честно: ты считаешь, что это было правильно? Что, рискнув собой, ты добудешь ту информацию, которая тебе нужна? — Думаешь, я хочу вытягивать информацию, цена которого поцелуй от иностранки? — Флёр тяжело выдохнула. Ну хоть больше поцелуя ничего не было. Юна чувствовала, как внутри поднимается знакомая, глухая злость. Злость на себя, на маму, на весь этот дурацкий мир, где, чтобы узнать правду, нужно продавать себя, — проблемы вокруг Колибри и даже у тебя… Это всё связано! Я знаю! — она вдруг замолчала, переводя дыхание, а потом, глядя на маму тяжело, выдохнула, — допинг на Лиге Улиц лишь верхушка айсберга. Я слышала разговоры о логистике, о сертификатах, о каком-то «лекарстве», которое они продвигают. Они говорили о таможенных проволочках и о том, как новые правила выбивают с рынка мелких игроков, — она смотрела на маму с толикой гордости, мол, смотри, я тоже умею обрабатывать людей. По реакции Флёр становится понятно, что она удивлена и некоторые из пунктов действительно важные. Не получится и дальше увиливать, Юна уже идёт по следу. И она пошла в неё — такая же упёртая. — Я не впутываю тебя в это, потому что… — она запнулась, и по её щеке скатилась слеза. Встав с дивана, она опустилась на колени перед дочерью, — потому что я боюсь. Боюсь потерять тебя. Мы уже однажды чуть не потеряли всё. И тебя в том числе не единожды. Пожалуйста, — она сжала её руки, — доверься мне. Не ходи по этим клубам, не пытайся что-то разнюхать. Кто знает, что эти люди сделают с моей девочкой? — она уже не скрывала слёз, смотря на дочь, голос дрожал, — они могут… изнасиловать тебя, подсыпать что-нибудь в напиток или… или убить. Ты думаешь, я смогу это пережить? После того, что случилось в Швейцарии, после того, как я чуть не потеряла тебя… Я поклялась, что никогда больше не допущу, чтобы бизнес встал между нами. Чтобы ты снова стала мишенью. — Но я становлюсь мишенью, даже не участвуя ни в чём, мам, — горько усмехнулась Юна, — разве я что-то сделала, просто родившись, чтобы те люди вредили мне? Я твоя дочь и все взгляды направлены на меня, все ждут моей ошибки и все знают, что нужно тронуть меня, чтобы навредить тебе.       Флёр ничего не сказала. Чем опровергать эту мысль, если то правда?.. — Если это правда, что тогда? — её голос вдруг сорвался, стал выше, почти визгливым, — ты собираешься лезть в это болото? Это не просто проблемы с бизнесом, Юна, это… что-то большее. И я разбираюсь с этим. У меня есть люди, которым я доверяю. А ты… ты должна учиться, общаться с друзьями, веселиться, встречаться с мальчиками и жить нормальной жизнью. Ты не должна… — А если убьют тебя? — голос Юны прозвучал глухо, почти безжизненно. Флёр резко подняла взгляд. На её лице застыло выражение шока. — Что ты сказала? — Если тебя убьют, — повторила Юна, — из-за этих твоих «проблем с бизнесом», которые, как ты говоришь, «что-то большее». Что тогда мне делать? Сидеть и смотреть, как это делают твои люди, которым ты доверяешь? Я их не знаю, а потому не могу доверять также как и ты. А человеческий фактор? Ты тоже можешь ошибиться в людях, — Флёр дрожаще вздохнула, а после вновь подняла на неё заплаканные глаза. Её макияж расплылся, и сейчас она выглядела не как успешная бизнесвумен, а как обычная напуганная женщина, которая боится за своего ребёнка, — я хочу, чтобы ты рассказала мне всё, — твёрдо сказала Юна, перехватывая инициативу, — не «потом», не «когда придёт время» и тогда мы вместе решим, что делать. Знаешь же, что теперь не сможешь увильнуть.       Флёр молчала. Опустила голову, закрыв лицо руками. В тишине гостиной было слышно только её прерывистое дыхание. Нуар, не выдержав напряжения, тихо подошёл и сел рядом с хозяйками. — Это точно началось ещё до твоего ухода из Тарантулов, — наконец заговорила она, и её голос звучал глухо, словно она выдавливала из себя каждое слово, — сначала просто странные задержки, необъяснимые проверки. Потом начали рваться контракты, поставщики отказывались от сотрудничества без объяснения причин. Мы с коллегами выяснили, что за всем этим стоит группа людей, которые называют себя… ну, примерно как ты сказала, фармацевтическая сеть. Они занимаются нелегальным продвижением медицинских препаратов на рынок. «Лекарств», как ты сказала. — Допинг на Лиге — это часть их тестирования? — догадалась Юна. Флёр кивнула. — Вероятно. Они используют спортсменов, чтобы… не знаю, проверять эффективность, создавать спрос, отрабатывать каналы сбыта. Лига Улиц для них идеальная площадка. Любительская, не слишком контролируемая, но с большим охватом.       Юна угукнула. Они с Мину уже додумались до этого. «Значит, ты всё это знала, ничего не сказала мне и позволяла продолжать посещать Лигу», — Юна качнула головой, всё же не может её мама контролировать её передвижение, — «а в итоге я сама пришла к ним. Они знают меня, знают, кто моя мама и знают, что я могу быть полезной», — думая о Санхо, стало горько. Она всех дурачит, притворяясь дурочкой, но её разговоры в клубе… Уин донесет об этом Санхо, определенно поймёт, что она что-то разнюхивала. Юна упомянула о Джокере — скрытном парне, о его роде занятий и что он не раз предостерегал её… Флёр подумалось, что этот бедный мальчик не от лёгкой жизни занимается всем этим, Юна тоже думала так, и что Юна ему приглянулась чем-то, раз предостерегает в то время, когда другие и слова из него вытянуть не могут без денег. — Мам, Санхо хочет, чтобы я вернулась в соревнования. За меня даже Оуэн поручился и другие гонщики… я не думаю, что он просто соскучился по мне, поэтому если ребятам это понадобится — я вступлю в Колибри, — на лице Флёр нарисовался страх, — мам, обещай, что не будешь скрывать от меня важной информации. Я, в свою очередь, буду рассказывать то, что происходит с моей стороны.        Её плечи опустились, словно она сбрасывала с себя тяжёлый, невидимый груз. Затем она медленно кивнула — один раз, коротко, но так, что Юна сразу поняла: это согласие далось ей нелегко. — Хорошо, — голос Флёр звучал тихо, но в нём уже не было той надломленности, что минуту назад. Она брала себя в руки, возвращаясь в привычную роль сильной, рассудительной женщины, — я не буду от тебя ничего скрывать. Но и ты… ты должна быть осторожной. — Я и так осторожна, — буркнула Юна, отводя взгляд. — О да, — Флёр невесело усмехнулась, — особенно когда идёшь в закрытый клуб с сомнительными личностями, пьёшь с ними и пытаешься выудить информацию. Это, знаешь ли, mieux vaut prévenir que guérir. — Ayant risqué une fois — on peut rester heureux toute la vie, — возразила Юна, но Флёр подняла руку, останавливая её. — Я не спорю. Я просто прошу, — она взяла дочь за руки, сжимая их в своих, — не ходи больше в такие места с такой целью. Не рискуй собой. Если тебе нужна информация, мы найдём способ добыть её безопаснее, — Юна помолчала, потом вдруг подняла глаза, и в них мелькнул озорной, почти детский огонёк. — А если просто веселиться? Можно ходить в клубы просто веселиться? — спросила она с лёгкой, едва заметной улыбкой. Флёр моргнула. На секунду её лицо потеряло выражение, став растерянным, почти смешным. Потом до неё дошло. Она прикрыла глаза и тяжело вздохнула. — Веселиться, — повторила она, — ты имеешь в виду напиваться, чтобы забыться, целоваться с незнакомцами и ненавидеть себя наутро? Это, ma petite, не «веселиться». Это называется «заглушать боль». И это не самый лучший способ, к тому же небезопасный. Я, к твоему сведению, тоже через это проходила, — она поучающе качнула пальцем и ткнула её в нос, — и ничего хорошего из этого не вышло, кроме опустошения и чувства вины.       Юна опустила голову. Она знала, что мама права. Женщина поднялась, всё еще держа дочь за руки, и повела на кухню. Самое время смягчить градус горячим чаем.       Флёр разлила чай по двум большим кружкам. Юна взяла свою в обе ладони, грея остывшие пальцы о горячий фарфор. Аромат травяного сбора — мяты, ромашки, чего-то ещё успокаивающего, — наполнил кухню. Нуар устроился у их ног, положив голову на лапы и настороженно переводя взгляд с одной хозяйки на другую. Флёр отпила глоток, поставила кружку на стол и посмотрела на дочь тем особенным взглядом, который Юна знала с детства — внимательным, тёплым, но при этом не терпящим лжи. Как будто мама могла заглянуть прямо в душу и прочитать всё, что там написано. — С чего бы тебе по клубам ходить? Ты разве не встречаешься с Юбином? — Юна поперхнулась. — Встречаемся? — переспросила она, и голос её дрогнул, — я… я не знаю. Наверное. Но теперь… — она замолчала, подбирая слова. — Что значит «не знаю»? — Флёр нахмурилась, — ты либо встречаешься с человеком, либо нет. Третьего не дано. В моё время, по крайней мере. — В твоё время всё было проще, — горько усмехнулась Юна, собираясь с духом, чтобы посмотреть на маму. — Ты волнуешься из-за того, что у вас была близость? Решила, что он с тобой только из-за чувства долга? — тихо спросила Флёр, — ты думаешь, он был бы с тобой столько времени, поехал бы в Швейцарию, терпел бы все эти… проблемы, что вас окружают, только потому, что вы один раз переспали? — А почему нет? — Юна открыла глаза и посмотрела на маму. На её лице застыло странное выражение, — мы же не рассказывали никому об отношениях, чтобы ребята не надоедали своими шуточками. Может, он просто боится, что если расстанется со мной, я расскажу кому-нибудь что-то?.. или он не хочет выглядеть скотиной в глазах твоих или госпожи Хон?       Флёр слушала молча, и её лицо, сначала напряжённое, становилось всё более хмурым. Она видела, как мучается её дочь, как каждое слово даётся ей с трудом, как она пытается не расплакаться. — Но помимо этого есть Юми, — продолжала Юна, и в её голосе прорезалась глухая, непривычная злость, — она влюбилась в него ещё в начале соревнований. И она заявила об этом сразу, спрашивала у меня про него, но ты уже про это знаешь. В итоге мы с ней поругались, потому что она обижена на меня за то, что я якобы скрывала от неё правду и буквально отняла Юбина, а я обижена за то, что она всё равно упирается, зная что мы уже встречаемся! Она пишет ему, дарит подарки… Я уважаю её, потому что она смелая и умеет добиваться своего. А я… — её голос сорвался, — я только и делаю, что сомневаюсь. Она всё равно пыталась с ним сблизиться, хотя говорила, что он её динамит. А однажды я видела, как она его целовала. Он, конечно, оттолкнул её, но… — Юна судорожно вздохнула, — я не могу избавиться от мысли, что если бы не я, если бы я не возникла в его жизни так внезапно, они бы… может быть, у них что-то и вышло. Они неплохо смотрятся вместе… — Юна… — Флёр потянулась к ней, но Юна отодвинулась, всё ещё не в силах принять утешение. — Я знаю, что это глупо, — отчаянно выпалила она, — я знаю, что он со мной, что он беспокоится обо мне, что он защищает меня. Но внутри… меня грызёт изнутри и не даёт покоя. Я не знаю, что делать, мам. Я чувствую, что между нами всё рушится, а я даже не могу понять, по чьей вине. По моей, потому что я слишком много думаю? Или по его, потому что он не говорит того, что я хочу слышать?       Флёр всё ещё молчала. Её лицо, застывшее в напряжении, вдруг дрогнуло, и Юна увидела, как по нему пробежала тень боли за дочь. Эти дела сердечные, такие милые и волнующие одновременно. — Эта Юми, — наконец произнесла Флёр, и голос её зазвучал строго и выпытывающе, — девочка, с которой вы вместе катались? С которой ты была близка еще в прошлом, да? — Да, — кивнула Юна, не поднимая глаз. Флёр резко выдохнула, провела рукой по лицу. Её жест был почти таким же, как у Шелли, когда та пыталась справиться с нахлынувшими эмоциями. — И она, зная о ваших отношениях, продолжает свои… свои ухаживания? — переспросила она, — дарит ему подарки, пишет, пытается завоевать его внимание… и ещё целует его, зная, что у него есть девушка, и что эта девушка — её подруга? — Теперь уже бывшая подруга, наверное, — поправила Юна, и в её голосе послышалась горечь, — а ведь до этого в какой-то момент мы решили соперничать честно. Не понимаю, зачем она это делает. — Какая же она после этого хорошая девочка? — вдруг вспылила Флёр, и Юна подняла на неё удивлённые глаза. Её мать, обычно такая сдержанная и дипломатичная даже в гневе, сейчас выглядела разгневанной, — ты говорила мне о ней только хорошее. Что она тебе как сестра, что она добрая, заботливая, что она всегда была рядом, когда тебе было трудно. А теперь она… — Флёр не договорила, только махнула рукой, словно отбрасывая от себя что-то мерзкое, — она втирается в доверие к твоему парню, дарит ему подарки, целует его… Какая же это дружба? Это предательство, Юна. Самое настоящее предательство! — её голос дрожал от возмущения, и Юна видела, как её мать едва сдерживается, чтобы не сказать что-то ещё более резкое, — я думала, она из тех, кто поддержит тебя в трудную минуту, а она… — Мам, — тихо перебила её Юна, — не надо. Я сама виновата. Я… я слишком поздно поняла, что чувствую к Юбину. А она влюбилась в него раньше меня. И я ничего не могу с этим поделать. — И поэтому ты решила отойти в сторону? — Флёр посмотрела на дочь с непониманием, — позволить им быть вместе, раз она первая? И как ты себе это представляешь? Юна, это не очередь в столовой. Чувства — это не та вещь, которую можно измерить и определить, кто пришёл раньше. Ты сама сказала: вы двое — вы с Юбином — вы вместе. Вы переспали, вы начали встречаться. Это уже свершившийся факт. И если эта девушка, твоя бывшая подруга, пытается разрушить то, что у вас есть, значит, она не заслуживает ни твоего сочувствия, ни твоей защиты.       Юна униженно молчала. Она знала, что мама права. Знала, что её сомнения — это лишь плод её собственной неуверенности, которую Юми без удовольствия, но подпитывает. Но внутри, где-то глубоко, сидел этот противный, липкий страх: «А что, если я действительно не та, кто ему нужен? Что, если я лишь временное увлечение, а она — та самая?» — Что там с поцелуем? — Ну, это было на день рождения Юми недавно. Она поцеловала, когда я пришла. Он пытался отстраниться, я видела. Но… ну мало ли. Может, он просто не хотел устраивать сцену. — И что ты ему в это сказала? — Я сказала, что нам нужно время. Что нам стоит отдохнуть друг от друга, хотя бы пока я буду во Франции. — О господи, — Флёр откинулась на спинку стула и прикрыла глаза. Она сидела так несколько секунд, потом открыла их и посмотрела на дочь, — Юна, ты когда-нибудь перестанешь быть такой дурой? — слова прозвучали отчаянно, — ты любишь его? — Да, — выдохнула Юна, и это признание далось ей легче, чем она ожидала, — очень. — А он? Он тебе говорил, что любит тебя?       Юна задумалась. Они никогда не говорили об этом. Никогда не произносили этих слов. Его действия — да, его взгляды — иногда, но слова… — Он говорил, — Юна запнулась, вспоминая, — что не хочет меня терять, что важна для него. Но «люблю» не говорил. Я и не жду, потому что раз скажет, засмущается так, не представляешь! — Юна, — Флёр снова взяла её за руки, через стол, — есть вещи, которые важнее слов. Ты сама говоришь, что он пытался отстраниться, что он побежал за тобой. А ты… ты просто взяла и решила всё за него. Нужно отдохнуть друг от друга? Ты спросила его, хочет ли он отдыхать? Может он не устал от тебя и так думаешь только ты? Если устала ты — так и скажи. Сама же жалеть потом будешь, — Юна молчала, чувствуя себя маленькой и глупой, — послушай меня, ma agitée, — мягко сказала она, поглаживая пальцами её руки, — я не знаю, что у вас с Юбином происходит на самом деле. Я не знаю, любит он тебя или просто чувствует себя обязанным. Я не знаю, что у него на уме. Но я знаю одно: если ты будешь постоянно сомневаться, постоянно ждать от него подтверждения своих чувств, ты никогда не будешь счастлива. Ты устанешь ждать, а он устанет доказывать. — Я не жду, что он будет мне что-то доказывать, — возразила Юна, но Флёр покачала головой. — Ждёшь. Каждый его взгляд, каждое слово, каждый поступок ты анализируешь, пытаясь найти в нём подтверждение или опровержение его чувств. Это у тебя уже в крови — ты привыкла всё просчитывать, анализировать, искать скрытые смыслы. Но любовь — это не бизнес, Юна. Это не сделка, где можно просчитать риски. Это чувство, которое либо есть, либо его нет. И если ты продолжишь искать доказательства, ты их обязательно найдёшь — и хорошие, и плохие. Просто потому, что будешь слишком много думать. — Но я не могу не думать! — воскликнула Юна, — я не могу просто взять и поверить, что он меня любит, потому что… потому что я не уверена, что заслуживаю этого.       Флёр замолчала. Одна только эта фраза и по её щеке скатилась слеза. Только она плакала, как начала вновь. Она не вытирала слезы, и Юна, увидев это, вдруг почувствовала, как внутри неё скребли кошки, она начала жалеть, что рассказала, лишь побеспокоила маму. — Мам, — прошептала она, — прости. Я не хотела тебя расстраивать. — Ты не меня расстраиваешь, mon mimi, — тихо сказала Флёр, — ты разбиваешь себе сердце. И я ничего не могу с этим поделать, потому что не могу заставить тебя поверить в себя. Не могу заставить тебя перестать сомневаться. И это самое трудное для матери — смотреть, как её ребёнок мучается, и не иметь возможности это остановить. Потому что это твоя жизнь, твои чувства и ты должна сама в них разобраться. Я могу только быть рядом, обнять, когда будет больно, выслушать, когда захочешь говорить. Но я не могу принять за тебя решение и я не могу заставить тебя поверить в то, во что ты сама не веришь.

***

      Пришла рассылка о предстоящем состязании, третьего апреля. Несколько слов, которые привычно заставили сердца биться чаще, но в этот раз не только от предвкушения. Шелли, зашедшая в класс, прочитала сообщение, хмыкнула и бросила в группу сокомандников: — Исключите меня из этого заезда.       Никто не успел возразить. Она уже двинулась к своему месту, положила телефон на стол и, словно уставшая кошка, перекинула руки через спинку своего стула, укладываясь на парту Юны. Та, привычно отдыхающая на парте с отсутствующим видом, послушно подвинулась, освобождая место для подруги. — Ты чего? — Ханнам почесал усы, с подозрением глядя на двух девушек.       Юна и Шелли лежали рядом, смотря друг на друга. Они говорили тихо, почти не шевеля губами, чтобы их разговор остался только между ними. — Билеты уже купила? — спросила Шелли. — Давно уже, — Юна зевнула в рукав, — обратный на следующий день после торжества. Получится, что меня не будет почти неделю. — Неделя? — Шелли приподняла бровь, — они окочурятся тут без тебя.       Юна усмехнулась — она-то на неделю, а Шелли? Шелли фыркнула, и этот звук был таким родным, что стало грустно от того, что Юна его больше не услышит. Ну или будет редко слышать, когда будут полетать дург к другу. Они лежали так в тишине, пока в класс не начали подтягиваться остальные ученики.       Вечерняя тренировка началась с непривычной тишины. Шелли не пришла — сказалась усталость или нежелание, но истинной причины парни не знали. Юны тоже не было, но её отсутствие привычно объяснялось работой или другими делами. Парни катались по маршруту, не сбавляя темпа, но чувствуя, что команда словно потеряла часть своей динамики. — Шелли пасанула в прошлом заезде, а сегодня вообще не пришла, — заметил Ханнам, когда они остановились перевести дух, — не нравится мне это. Сначала Пакчжу чудит, теперь Шелли.       Джунсу поднял голову и, вытерев рукой лоб, сказал: — Юна писала, что задержится сегодня. Сказала, у неё дела какие-то. — Да? — Ханнам удивился, — а я думал, она без Шелли не придёт. Или опять с этими… сомнительными друзьями тусуется. — Всё же она не участвует в соревнованиях, — спокойно возразил Джунсу, хотя в его тоне чувствовалась лёгкая поучительная укоризна, — поэтому не обязана возиться с нами. Мы должны быть благодарны, что она вообще приходит и разбавляет нашу мужскую компанию.       Рядом раздалось тихое, но отчётливое цыканье. Юбин, стоявший чуть поодаль, дёрнул плечом, словно давая понять, что его мнение по этому поводу лучше не спрашивать. Джунсу переглянулся с Ханнамом, но оба промолчали. — Ладно, — Джунсу потянулся, хрустнув шеей, — раз Шелли нет, давайте обсуждать заезд так. Нам нужно два гонщика. — Я первый! — тут же вызвался Ханнам, поднимая руку, словно школьник у доски. — А я предлагаю Юбина сонбе! — выкрикнул Ёнгиль, и в его голосе послышалось столько уверенности, будто он уже решил исход соревнований. — Нет, Джахён сонбе! — перебил его Мёнтэ.       Мальцы принялись спорить кто же должен ехать. «Хватит!» — рявкнул Ханнам, но его крик утонул в споре первогодок, которые уже чуть ли не хватали друг друга за грудки, отстаивая своих фаворитов. — Вы чего стычку затеяли? — раздался знакомый голос, заставивший всех замереть.       В их сторону, с тихим шорохом колёс инвалидного кресла, ехал Мину. Юнха катила брата, который сидел, сложив руки на коленях, и смотрел на команду с таким выражением лица, будто они застали своих детей за разборками в песочнице. Рядом, чуть сбоку, шла Юна. Её волосы, как всегда, топорщились в разные стороны — больше чем обычно из-за ветра, — а на плече висел рюкзак — она явно приехала прямо откуда-то, не заезжая домой. — Вы же одна команда, — продолжил Мину, когда Юнха остановила его кресло в центре площадки, — делите медведя, ещё не убив его.       Юна, стоявшая за спиной Мину, молча кивнула, поддакивая. Её взгляд скользнул по лицам друзей, но на Юбине задержался всего на секунду, не больше. Он стоял, прислонившись к своему велосипеду, и смотрел куда-то в сторону, делая вид, что его присутствие здесь — чистая случайность. — Пусть кандидаты решат всё между собой, — Мину развёл руками, — заезд. Кто придет первым, тот и участвует.       Ханнам несколько раз моргнул, переваривая услышанное. А потом, совершенно неожиданно для такого грозного с виду парня, его глаза наполнились слезами. Он шмыгнул носом и, не стесняясь слёз, шагнул к Мину и сгрёб его вместе с креслом в медвежьи объятия. — Минуууу, братан! — заревел он, — как давно мы всем составом не собирались! — Пусти, задушишь, — прохрипел Мину, но сам, украдкой, уткнулся носом в плечо друга. Юнха, стоявшая сбоку, поджала губы, сдерживая слезы, и отвернулась, делая вид, что рассматривает клумбы у дома. Джунсу положил руку Ханнаму на плечо, успокаивая: — Ладно, хватит. Ты ему рёбра сломаешь. — Я аккуратно! — всхлипнул Ханнам, но всё же отпустил Мину и вытер кулаком мокрые щёки.       Было решено: три гонщика — Ханнам, Джахён и Юбин, — выстраиваются на старте. Уже темнело, поэтому дистанцию выбрали короткую, чтобы было безопаснее. Не хватало им травм перед заездом. Первогодки, собравшись в кучку, громко комментировали, размахивая руками: «Спринтер Ханнам сонбе! Мастер трюков Джахён сонбе! И экстремальный гонщик Юбин сонбе! Кто же из них победит?» — и от этого прозвища последнего у Юны, стоявшей чуть поодаль и делавшей вид, что её всё это не касается, неприятно кольнуло в груди. Экстремальный гонщик. Слишком рискованно звучит. Не хватало, чтобы он начал творить невесть что на трассе, желая победить. Закусив губу, она невольно посмотрела на него.       Юбин стоял на старте, согнувшись над рулём, и не смотрел по сторонам. Ханнам, напротив, улыбался во весь рот, чувствуя себя в своей тарелке, а Джахён, как всегда, был невозмутим. Команда приготовилась, и первогодки завороженно замерли. Юна, стоя за спиной Мину, сложила руки на груди и, стараясь, чтобы выражение лица оставалось безразличным, уставилась на трассу. Джахён и Юбин рванули с места мгновенно, как и ожидалось, но Ханнам не собирался сдаваться. Он, используя свою мощную физическую форму, на прямой начал набирать скорость — быстро, уверенно, с каждым оборотом педалей сокращая расстояние, и вот уже обогнал их обоих. Юна хмыкнула, не удержавшись. Спринтерская зона — зона Ханнама, здесь ему нет равных. Но к его огорчению маршрут не состоял из одних прямых. Ханнам резко сбросил скорость, чтобы вписаться в дугу, и тут же его обогнали Юбин и Джахён. Ханнам выругался себе под нос, вцепившись в руль, но отставать не собирался. Снова прямая. Короткая, но достаточная для ускорения. Ханнам взревел, навалился на педали, и вот он уже снова обошёл Юбина, но Джахён оставался недосягаемым. — Да что ж ты за монстр такой… — проворчал Ханнам, видя перед собой спину друга.       И вот, последний поворот на трассе. Зрители замерли, напряжённо вслушиваясь и всматриваясь. Через несколько секунд из-за поворота показался велосипед. — Юбин сонбе первый! — заорал Ёнгиль, подпрыгивая на месте и едва не сбив с ног Чанмана, — я же говорил! Я говорил!       Ханнам, вылетевший следом, смачно выругался, его лицо раскраснелось от напряжения и злости на самого себя. Джахён, на удивление, был третьим. Он плёлся сзади, но его лицо, как всегда, не выражало ровно ничего. До финиша оставался самый последний поворот. Юбин, лидировавший до этого, явно хотел закрепить успех. Он вошёл в поворот резко, используя контролируемый занос, чтобы не сбросить скорость и заодно преградить путь преследователям. Асфальт заскрежетал под колёсами, и все услышали, как Ханнам, оказавшийся прямо за его спиной, выкрикнул невнятное ругательство: «Ах ты, сучара!» — но Джахён не попался. Он словно ждал этого момента. Используя приём, который он скопировал у Оуэна, тот самый лингвиз, на который сам олнажды попался, он резко сменил траекторию, сместился в сторону и, обойдя Юбина по внешней дуге, первым пересёк финишную черту. Юбин пришёл вторым. Ханнам, чертыхаясь и отплёвываясь, третьим.       Юна выдохнула. Краем губ, сама того не замечая, она улыбнулась — Юбин будет участвовать. Но тут же, словно обожглась, опустила уголки рта и убрала улыбку. Нельзя. Она сама попросила время. Сама сказала, что им нужно отдохнуть. Она не имеет права вот так, просто взять и подойти к нему, как будто ничего не произошло. Юбин слез с велосипеда, его лицо было мрачнее тучи. И пусть он будет участвовать, пусть второе место — не провал, для него это было поражением. Обычно в такой момент Юна подходила, говорила правильные вещи, успокаивала, держала его гнев в узде, но сейчас она сама себе не позволяла поступить так, как привыкла, как хотела.       Ханнам, тяжело дыша, опёрся на руль и, вытирая пот со лба, покосился на Джахёна. Тот, получив первое место, стоял в стороне, поправляя педали, и выглядел… понурым. Ему явно не хватало Шелли, которая в любом другом случае подлетела бы к нему с радостным криком «ты умница! Ты гений!», а сейчас — тишина. И, глядя на Джахёна, Юна вдруг подумала: интересно, Юбин завидует ему и в этом? Что к нему никто не бежит с восхищением, что он остался один на своей «победе второго сорта»? Взяв со скамейки бутылку воды, Юна направилась к Юбину. Ёнгиль уже вился вокруг него, радостно жестикулируя: — В моих глазах первым пришли Вы! Если бы Вы ехали на полностью карбоновом велике, то точно бы всех уделали! — Ёнгиль, — голос Юны прозвучал спокойно, даже мягко, но в нём чувствовался холодок, — только гонщик реализует способности своего байка. Скажешь ли ты также, если наш знакомый монах на деревенской тачке с одним колесом обгонит его на карбоне? — она кинула бутылку воды Юбину. Тот поймал её на автомате, даже не глядя, и сжал пальцы так, что пластик жалобно хрустнул. Кто знал монаха, те знали что вероятность его победы составляет девяносто процентов, а если приделать педали, то все сто, — разница в опыте, — продолжила Юна, — Джахён впитывает новые методики от знаменитых гонщиков в прямом противостоянии с ними. Юбину же, не имея счастливых случайностей посоревноваться с тем же Ауе, нужно больше времени, чтобы быть таким же крутым. Просто Джахён — неоправданный везунчик.       Ёнгиль, раскрывший было рот, захлопнул его. Он перевёл взгляд с Юны на Юбина и обратно, чувствуя, как между этими двоими снова пробежала та самая искра, которую он никак не мог понять. Искра злости или примирения? Юбин, стиснув зубы, смотрел на Юну исподлобья. Он хотел сказать что-то резкое, спросить, издевается ли она, но напоследок она его похвалила… И от этого его слова застряли в горле. Она подошла к нему, хотя могла бы не подходить, и от этого стало ещё обиднее. И слаще. — Хорошего заезда, — сказала Юна и, не дожидаясь ответа, развернулась и ушла.       Они смотрели ей вслед: Юбин, сжимающий бутылку с водой, и Ёнгиль, весь вспотевший от переживаний. — Ну и ну… — протянул Ёнгиль, — так от нее холодом веет. Вроде обругала, вроде похвалила и ушла…       Юбин ничего не ответил, только отвернулся и, поднеся бутылку к губам, сделал долгий, жадный глоток, чувствуя, как вода обжигает горло, хотя была она прохладной.

***

      Следующий день в школе начался с того, что Ханнам, подойдя к Шелли и Юне, уныло повесил голову. Он выглядел как побитый пёс — усы обвисли, плечи поникли, и даже его вечная улыбка куда-то исчезла. — Шелли, — жалобно протянул он, — ты не представляешь, как я облажался на тренировке. Пришёл Мину… ну как пришёл, приехал. А я так позорно проиграл! — Ох, бедный, — без особого сочувствия отозвалась Шелли, — блин, нужно было все-таки прийти, а то не повидалась с Мину на тренировке! — а потом спохватилась, — улыбнись, — она вдруг достала телефон. — Чего? — не понял он, но на всякий случай расплылся в привычной дурашливой улыбке. — Отлично, — Шелли сделала снимок. На экране появился Ханнам с огромными заячьими ушами и розовым носиком. Юна, стоявшая рядом, прыснула со смеху, прикрыв рот ладонью. — А ну покажи! — Ханнам попытался выхватить телефон, но Шелли ловко увернулась и начала фотографировать Юну. Та, не сопротивляясь, подыгрывала, строила забавные рожицы, показывала язык, и вот уже на экране появилась она с короной на голове и с радужным единорогом на плече. — Да так, хочу фоток наделать, чтобы было что потом вспомнить. — Ты так говоришь, будто умотаешь куда-то скоро, — вдруг заметил Ханнам, разглядывая получившиеся фото. Шелли вытянула руку для селфи, они вдвоем были с разглаженными маской лицами, — ого, да я на айдола похож!       Юна, всё ещё улыбавшаяся, замерла на мгновение. Она перевела взгляд на Шелли, и их глаза встретились. «Так и не сказала никому, что улетает», — поняла Юна. В этот момент со своего места, где он всё утро просидел над учебником, поднялся Джахён. Он подошёл к Шелли, положил руку на её плечо. — Нам нужно поговорить, — сказал он, чуть наклонив голову, и его голос звучал так, что даже Ханнам перестал жевать принесённую с собой булочку. — Я занята, — отрезала Шелли, не оборачиваясь.       Она хотела пройти мимо, но Джахён схватил её за капюшон худи и, не обращая внимания на возмущённый писк, утащил в коридор. Ханнам и Юна остались вдвоём, глядя в закрывшуюся дверь. — Как думаешь, кто первый помешает им? — неиронично спросила Юна, — директор или Ауе? — Оуэн, — не задумываясь, ответил Ханнам, — сто процентов Оуэн.       Не прошло и пяти минут, как Юне пришло сообщение от Джахёна. Она прочитала и вздохнула: «Выйди», — гласил текст. Ну понятно, им уже помешали. Когда Юна вышла в коридор, она быстро зашагал к лестнице и, спустившись, увидела Джахёна с телефоном в руке, и стоящую напротив, нервно теребящую подол пиджака, Аран. — Я хочу что-нибудь подарить Шелли. Аран предложила идею, — Джахён перевёл взгляд на ервогодку, которая, казалось, сейчас готова была провалиться сквозь землю от неловкости, — подарок, который сделан своими руками, в который вложена душа. Шелли это понравится?       Юна посмотрела на Аран. Та смотрела куда-то в пол, покусывая губу. Юна сочувствовала её безответной любви, ведь сейчас, когда он спрашивал про подарок для Шелли, это была очередная игла в её сердце. И всё же она помогала. — Шелли будет без ума, — просияла Юна, и её улыбка была такой искренней, такой счастливой, будто подарок предназначался ей. Она безошибочно знала тех, кому это точно нравилось и Шелли определенно из таких людей.       Кажется теперь на день отлёта у каждого будут дела — не у всех из Колибри, но хотя бы самых значимых для Шелли людей. Джахёну предстоит поломать мозг, думая над таким чувственным подарком и теперь заинтересованная Юна не могла дождаться того, что же он сделает.       Вечером, когда Юна, устроившись на кровати, заварила себе чай и включила ноутбук, в поисках чего-то, чего пока сама не придумала. Одно короткое уведомление, жужжание часов, взгляд на имя отправителя и сердце пропустило удар. Только один человек записан у неё «Mon Amour» — Юбин. Будь она экстрасенсом, то могла бы точно сказать, сколько минут он сомневался, писать ей или нет, сколько раз стирал написанное и начинал заново. Юна отложила чай, поставила кружку на стол и, подскочив с кровати так резко, что чуть не опрокинула ноутбук, схватила телефон. Она открыла шторку уведомления, но читать не стала. Сделала глубокий вдох, чувствуя, как по телу разливается предательское тепло от одного только его имени. «Не отвечай сразу, не показывай, как сильно ждала», — сказала она себе. Она затянулась вейпом, выпустила облачко дыма в потолок и только потом скользнула взглядом по экрану. «Ты знаешь Рю Джувона? Это какой-то взрослый друг Юми», — писал он и даже от наличия имени сомнительной подруги сердце не сжалось. Успокаивает ли курение… Юна нахмурилась: к чему вопрос? Имя было незнакомым. Она мысленно перебрала всех, кого упоминала Юми за всё время их общения — родственники, друзья, одноклассники. Тяжеловато вспоминать того, кого, возможно, упоминали всего лишь раз-два. «Взрослый друг» тоже звучало странно — что за взрослый друг, который вдруг заинтересовался Юбином? Не отвечая, она открыла браузер и быстро ввела имя. Сайты компаний, краткие биографии, несколько фотографий с деловых встреч — этот мужчина работает в сфере фармакологии. Сердце неприятно заходило в горле, все, кто связан с медициной теперь пугали и хотелось тыкать в каждого и говорить, что он причастен ко всем бедам. Юна вскочила с кровати и босиком побежала в комнату Флёр под сонный взгляд Нуара. — Мамуль, ты занята? — Заходи, — раздался из-за двери тёплый голос. Флёр сидела за рабочим столом, окружённая бумагами, но при виде дочери отложила ручку и сняла очки, — что-то случилось? — Ты знаешь человека по имени Рю Джувон? — спросила Юна, присаживаясь на край кровати и показывая фото в телефоне. Флёр задумалась. На её лице появилась смесь лёгкого узнавания и неприязни. — Рю Джувон… — повторила она, — знакомое имя. Он из бизнес-среды. А почему ты спрашиваешь? — Судя по всему, он друг Юми, может сонбе её, она же на медицинском учится, — выпалила Юна, — и он, кажется, связался с Юбином. Я хочу знать, что это за человек. — Мутный тип, — сказала она, — у меня нет на него ничего конкретного, но он из тех, кто любит быть в центре внимания, не привлекая к себе внимания, если ты понимаешь, о чём я. Говорят, он умеет договариваться, но методы его… не всегда прозрачны. Он мне никогда не нравился. Его компания… — она запнулась, подбирая слова, — мы с ним не пересекались, но слухи ходят разные, — они замолчали на некоторое время, — люди такого уровня не связываются с такими, как Юбин просто из-за общих знакомых. Нам следует держать его на виду.       Юна согласно угукнула. Чжеук тоже внезапно материализовался рядом с Юбином, может не зря всё же она извелась, не позволяя принимать от него сомнительные подарки? Вернувшись к себе, она села на кровать, взяла телефон и, подумав ещё минуту, написала ответ: «Нет, не знаю, но мама с ним слышалась. Если будет что-то мутное делать, сразу говори» — Юбин прочитал сообщение почти сразу. Но ответа не было. Ни через минуту, ни через пять, ни через час. Юна смотрела на экран, чувствуя, как внутри поднимается ноющая пустота. Она затянулась вейпом, но дым уже не казался сладким от нервов. Она отложила телефон, включила ноутбук и открыла поисковик. Она должна была узнать о нём всё, что можно. Мама сказала «мутный тип» и Юна хотела знать, насколько мутный. Пальцы забегали по клавиатуре, открывая одну вкладку за другой: новости, статьи, интервью, упоминания в соцсетях. Она вглядывалась в лица на фотографиях, запоминала детали биографии, связи, партнёров. Информации, не вылизанной, было не так много, как хотелось бы, но достаточно, чтобы нарисовать портрет: богатый, влиятельный, скрытный. Юна выключила ноутбук, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Тишину комнаты нарушало только шипение электронки, когда девушка затягивалась. В голове крутились обрывки мыслей, не складываясь в стройную картину. Новая фигура в их и без того запутанной истории. Она вспомнила предупреждение Джокера «лучше не лезь», вспомнила холодный, оценивающий взгляд Санхо, и вот теперь этот Рю Джувон, который, по словам Юми, друг, но друг ли? И зачем он вышел на Юбина? И ведь Юбин спросил её об этом человеке… если бы это был просто знакомый Юми, которого он видел пару раз, то он бы не интересовался его личностью, но раз спрашивает, значит он намеренно крутится рядом, возможно что-то сомнительное говорит… и единственным человеком, кто может дать ему ответы, это Юна — вероятно она с ним знакома через Юми, либо, раз он бизнесмен, то в своей-то сфере Юна будет знать о нём через Флёр. Как бы там ни было, это был акт доверия.