Рыцари и принцессы

      

***

             Все мы смелые, разумные и хладнокровные, пока находимся в окружении своих друзей. Но какие же мы слабые и размазанные в розовую лужу, как только попадаем под чары тех, в кого без памяти влюблены. Так бы сказал Джейк, только вот Чонсон — это не про романтику совсем. Любовь его не изменила в ту сторону, в которую обычно меняет людей, его она словно от противного превратила в ещё более навыносимую задницу.       — Двадцать подтягиваний мальчикам, — командует учитель, — десять девочкам! В честь восьмого марта представим, что вы в самом деле слабый пол.       — Так нечестно, Хосок-ши! — кричит Чонсон, высовываясь из своей линии. — Разве это не праздник борьбы девчонок за равноправие и всякое такое? Дайте им тоже двадцать!       — Хорошо, — спокойно кивает Хосок. — Девочки — двадцать. Мальчики — тридцать! Говорим «спасибо» Чонсону.       — Твою мать, Чонсон!       — Да какого хрена, чел? И зачастую, жизнь Чонсона и состояла из этих высказываний, а после собственных сокрушений по типу: «язык мой — враг мой». Он искренне хотел как лучше, его просто не поняли! Он ведь наоборот, всё только с заботой о девочках, против притеснения и сексизма. Если мальчикам двадцать, чем девчонки хуже? Какой они слабый пол? Он вон видел, как Чона перед балом таскала по три стула одна, а они тяжёлые. Или, как на шоу талантов она голыми руками разбивала доски. Но формулировать острым языком Чонсон, вероятно, мог только в присутствии друзей, совершенно отрофируя мозги и данную мышцу, когда в радиусе ста метров появлялась Чона, смеряющая его недобрым взглядом каре-золотистых глаз. Безответно любимая старшеклассница номер два: Ян Чона. Спортсменка, хорошистка, активистка и совсем-совсем не лапочка, так неудачно попавшаяся на глаза Чонсону одним прекрасным днём. За словом в карман не лезет, всех идиотов вокруг Соны отбрасывает одним только взглядом, а в свободные часы зависает с Хии в библиотеке, наслаждаясь тишиной и покоем, пока подруга штудирует учебники. Не девушка — мечта. В случае Чонсона — недостижимая.       — Не сдадим норматив, будешь за меня следующую контрольную решать по математике, — рычит ему в ухо одноклассник, когда все они становятся в две очереди на турники.       — Да решу, не нагнетай, — передёргивает Чонсон плечами, стараясь слиться с толпой, полом и пространством, лишь бы Чона перестала смотреть на него, как на врага народа. Ну, так ему по крайней мере казалось всё то время, что он ждал своей очереди. Слишком медленно и невыносимо мучительно. Потому, что одноклассники его, как на подбор, все хиляки, не державшие в своей жизни ничего тяжелее телефона, а потому начинающие заново и заново, пока не набирали хотя бы жалкую десятку, получая низший балл. Чонсон чувствовал, как горят уши, а в последствии будет гореть и задница от тумаков раздосадованных одноклассников. До его очереди остаются ещё три человека, когда подходит время Чоны. И Чонсон искренне старается не пялиться, но не выходит никак. Как минимум потому, что Чона, вместо турника, направляется прямиком к нему, заправляя за уши тёмно-синие волосы, обрезанные в каре.       — Йа, — вскидывает она подбородок, — поможешь?       — Чего? — опешивше лепечет Чонсон.       — Говорю, поможешь? Турник высоко, не дотянусь. И тут бы Чонсону распластаться красной дорожкой, сделаться подиумом и воспользоваться шансом на миллион, подхватив Чону за крепкие бёдра и подсадив её, чтобы помочь. Но любовь, в случае Чонсона, штука коварная и слегка неадекватная. А ещё напрочь отключающая его мозг от языка. Потому, что вместо помощи своей возлюбленной, Чонсон идиотом выдаёт:       — С прыжка попробуй. Придворных нет. Так не тонко намекая на принадлежность к «королевской» свите Соны. Заставляя всех парней вокруг глупо заржать, а девчонок ахнуть в недоумении и шоке. Чону приподнять изящно бровь, упирая руки в бока.       — Вот как? — хмыкает она, прежде чем развернуться и оставить после себя лишь всполох тёмно-синих локонов и шлейф лавандового кондиционера. И Чонсона, смотрящего вслед ускользнувшей единственной возможности, кусая себя за язык и локти.       

***

             Но жаловаться на жизнь и свой поганый язык — это удел Сонхуна в их троице. Чонсон же после урока снова надевает на себя маску хладнокровного пофигиста, едва только встречается с друзьями и до последнего делает вид, что никаких казусов у него не происходило и вообще, Чона? Кто это? Он утешительно хлопает Сонхуна по плечу на обеде, когда Сона не обращает на друга внимания, согласно кивает, когда Джейк говорит, что им стоит просто забыть их и жить дальше, пока не случилось беды. Не говоря и слова о том, что с ним лично эта самая беда уже случилась. В сторону Чоны смотреть стыдно, даже думать о ней не по себе. Она, конечно же, на ура отработала норматив, с помощью учителя подобравшись к высокому турнику. Показала всем, как и обычно, класс, пропустив мимо себя поведение Чонсона. Только вот упущенный так позорно шанс не пропускал мимо себя Чонсон, сокрушаясь. Отпуская по домам друзей, он всю дорогу шёл и думал о том, что было бы неплохо извиниться. Конечно, не при всех. При всех он мог только творить дичь, не теряя хоть какого-то мало-мальского авторитета. Но осторожно, просунув записку в ящик Чоны, или написав ей в сетях. Если не заблокирует, правда. Да, это он мог. Это сделать было нужно. Он идиот, всё-таки. Но не отпетый козёл, к счастью. Вселенная разве что считала, вероятно иначе, потому что Чонсон замирает истуканом, увидев возле подъезда своего дома Чону, скрестившую руки на груди. И, если бы она умела убивать взглядом, Чонсон уже трижды был бы труп. За одну только минуту.       — Чего забыла? — и четвёртый. Но уже по собственной воле. Стыд сожрал бы заживо, будь он не просто эмоцией. Чонсон мысленно бьёт себя по лбу за такую резкость.       — Да вот думала врезать тебе за грубость на уроке, — хмыкает Чона, склоняя голову. — А теперь думаю, что жалко тебя. Разноешься ведь.       — Йа! — кричит Чонсон, взбегая по ступеням и ровняясь с Чоной.       — Чего?       — Я тебе не девчонка, чтобы ныть.       — А кто сказал, что ноют только девчонки? Или хочешь сказать Сонхун девочка? — Чона притворно охает. — Чёрт, надо сказать Соне. А то нехорошо получится.       — При чём тут Сона? — непонимающе хмурится Чонсон.       — А вы с Сонхуном точно друзья? Он же ей записку подложил?       — Допустим.       — Она пошла к нему домой. Признаваться там и все вот эти вот влюблённые сопли. Чонсон не знает, чему шокироваться сперва: тому, что самому их придурковатому другу несказанно повезло? тому, что Королева школы внезапно оказалась такой же чокнутой, раз ей тоже нравится Сонхун? или тому, насколько же, чёрт подери, Чона подходила ему. Если бы они только могли быть парой…       — Здорово, — брякает он. — Ну, ты передумала меня бить. Круто. Увидимся завтра. Он дёргается уже вперёд, чтобы приложить магнитный ключ к двери и позорно сбежать, прячась в стенах подъезда, чтобы снова корить себя за длинный язык, да только не тут-то было. И Чона в который раз заставляет бедное хрупкое сердце Чонсона замереть, когда с лёгкостью вскидывает ногу, упираясь в бетонную стену и преграждая путь. И, если господь существовал, Чонсон готов был поверить в него в ту секунду, потому что Чона была буквально создана для того, чтобы он влюбился…       — Извинись. И можешь идти плакаться к мамочке, — щурится она. Пока Чонсон, шокированный и ещё не отошедший, стоит истуканом и влюбляется в неё вновь.       — Извини? — пробует он.       — За что ты извиняешься?       — Ты ведь попросила?       — Ты должен понимать, чтобы это было искренне. А Чонсон, всё ещё глядя на идеальную растяжку, а после в завораживающе суженные каре-золотистые глаза, готов признать все грехи человечества и извиниться за них разом. Но мозг его в очередной раз теряет связь с языком, и вместо осознанных извинений, которых от него ждут, ляпает неосторожно:       — Давай встречаться? Он готов пропасть на месте. Схватить Чону за ногу и, перебросив себе на плечо, попросить её задушить себя, чтобы не страдать больше от собственной глупости. Потому, что взгляд Чоны ничуть не удивлённый, слегка насмешливый и просто уничтожающий впивается в него, заставляя краснеть, бледнеть и зеленеть от волнения.       — А справишься? — усмехается она опуская ногу и выпрямляясь, оказываясь с Чонсоном почти одного роста.       — С чем?       — Со мной, придурок, — прыскает Чона смешком, но вдруг резко хмуреет. — Или это твоя очередная тупая шутка?       — Нет, — тут же мотает головой Чонсон, сглатывая нервный ком. — Наверное.       — Наверное?       — А ты согласишься?       — Если тебе яиц хватит. Я с девочками не встречаюсь. А Чонсон, глядя на Чону не моргая, думает, что отрастит, найдёт, украдёт в конце концов. Справится. Наверное?       — Извини, Чона.       — А?       — Извини за то, что не помог на физ-ре. И обидел, — мямлит Чонсон, потупляя взгляд.       — Ну, обидеть меня надо постараться. А на идиотов не обижаются тем более, — хмыкает она, подходя ближе и поддевая пальцами подбородок Чонсона, заставляя его застыть. — Но всегда казался мне куда умнее со стороны. Возьми себя в руки, Чонсон. А не то подарок на восьмое марта тебе сделаю я.       — Оппа, — шелестит он, как только прикосновение тонких пальцев пропадает.       — Перебьёшься. Это старые устои. И ты всего на пару месяцев старше.       — Хорошо.       — Язвительной и наглой задницей ты нравился мне больше, — морщится Чона. — Я сейчас передумаю быть твоей девушкой. Чонсона глушит на пару секунд. Он ведь не ослышался? АХ точно, взять себя в руки!       — Пошли на свидание, Чона.       — Это вопрос? — ухмыляется она, прищуриваясь.       — Ответ, — оправляется Чонсон, вскидывая теперь подбородок тоже. — Идёшь?       — Допустим. Он подаёт ей руку слишком нелепо и резко, и видно, как дрожат его пальцы. Но она смеётся беззвучно и мягко, сплетая с ним пальцы. И Чонсон…никогда и никому не признается, как пищал девчонкой глубоко в душе от счастья. Особенно бедному Джейку, кототрый оказывается, единственный из них остался без любви…?