Lehrer und Schüler

      Тело неприятно сковало, отчего пробуждение было… Трудным. Маг тихо застонал, пытаясь пошевелить хотя бы пальцами - слабость накатила еще более сильная, чем во время недавнего исследования. Исследования…       Память услужливо вспыхнула, только вот отнюдь не образом того, как с пальцев срываются заклятия. Вспоминать, как выглядит собственный кишечник, длинными влажными петлями вытащенный из тела, было так же захватывающе, как и жутко. Особенно то, как эти тугие розовые кольца висели на чьей-то руке, что осторожно их промывала, скользя пальцами по вздутым стенкам, покрытым сеточкой сосудов, а те пульсировали в ответ.       Горло невольно сократилось, но в желудке было слишком пусто, чтобы стошнить. Рейстлин вспоминал. Глаза слабо открылись, фокусируясь на смутных размытых пятнах, постепенно приобретающих очертания.       - Где я?       Даже голос был слабым и хриплым, будто сорванным от долгих стонов. Хотя, судя по жгучей боли, постепенно разливающейся ниже по мере пробуждения, было понятно, почему. Руки мага сами собой потянулись к чреву, которое, кажется, было не так давно раскрыто внутренностями нараспашку.       - У себя в спальне, шалафи. Простите, что внёс вас в неё без стука.       Прежде, чем маг взялся за одеяло, чтобы откинуть то, его кисть перехватил Даламар. Ещё не вполне контролируя себя после тяжёлого забытья, Рейстлин мог навредить себе собственной дрожащей рукой, а эльф не собирался учителю позволить так просто разрушить результат его четырёхчасовой работы.       - Как вы себя чувствуете, шалафи? Как ваши силы? Удалось восстановить? - Ученик не знал, сколько вспомнил Рейстлин, но судя по округляющимся глазам, уже немало, а потому старался говорить как можно учтивее, хотя довольная злорадная улыбка всё равно играла на всём его лице.       - Ты…       Гримаса злости перекривила в ответ лицо Рейстлина, когда он вспомнил, кому принадлежали эти руки. И что именно их он ощущал на себе в тот момент, который его память заблокировала, не давая вспомнить, что именно случилось в миг самой ослепительной вспышки боли. Но вот то, что было до, он начинал вспоминать. И догадываться, если и не вспоминал.       - Да как ты смел! - Крик должен был выйти громким, но вместо этого получилось лишь надсадное шипение, закончившееся кашлем, который словно вспыхнул внутри где-то в животе. А живот хотелось увидеть, чтобы оценить проделанную работу. Тело мага было его инструментом, и позволить небрежно заштопать его он не мог - последнее было сказано вслух, и Рейстлин вновь потянулся к одеялу.       - Вы сомневаетесь в моей работе? Обидно слышать. Но вы взволнованы, не стану за это на вас обижаться. - Даламар снова отвёл руку Рейстлина и сам откинул одеяло. В комнате было тепло от растопленного камина, так что за несколько минут Рейстлин не должен был замёрзнуть.       Аккуратно наложенная повязка чуть розовела на месте шва от проступившей крови, а бинты, плотно обхватывавшие тело мага, не давали вздохнуть слишком глубоко.       - И не стоит на меня так злиться. Я всего лишь помогал вам восстановить силы поскорее, раз вы не желали ждать их естественного возвращения. - С самым невинным видом добавил эльф, пока учитель придирчиво осматривал собственный живот.       - Так помогал, что я чуть не умер! - Живот неприятно заныл, когда Рейстлин приподнялся, чтобы осмотреть внимательнее перевязку, а потом и сильная рука эльфа опустила его обратно на кровать, давая повод снова изойтись от злости. - Что тебя так взбесило, демон тебя подери, что ты воспользовался моей слабостью? Неужели акт поедания какого-то проходимца для тебя настолько непростителен? Ты же, в конце концов, темный маг! Ритуалы с кровью детей тебя отвратят так же, или, может быть, прикормка пленными тварей из других планов бытия тебе тоже претит? Как ты собираешься колдовать, о, единственный темный эльф, если недостоин даже красных одежд за свою трусость?       - Мне кажется, я достаточно точно выразил свои мысли. - Голос Даламара прозвучал непривычно жёстко, но руки его в этот же момент заботливо вновь накрыли тело учителя одеялом. - Прикормка пленными меня не волнует, потому что для этих тварей естественно есть человечину. К тому же люди не являются их сородичами. А для вас это ваш собственный вид. Что же касается ритуалов, то я могу принять эту необходимость, потому что это единственно возможный вариант. У вас же была альтернатива. Да и к тому же…       Но тут эльф замялся. Пока он очищал, промывал, прижигал, зашивал и обрабатывал, у него не было времени подумать, но в долгие часы после этого он не один раз прокрутил случившееся в голове, стараясь объяснить жар в собственном теле, который почти заставил кровь вскипеть в тот момент, когда живот Рейстлина не выдержал. Но сказать учителю то, что он едва мог осознать сам, эльф не решился.       - А почему вы не сопротивлялись уже после того, как вас сковали тени? У вас должна была появиться хоть капля вашей силы, так почему вы даже не попытались мне помешать? Зная вашу изобретательность, вам бы это удалось, даже будь у вас только одно самое слабое заклинание.       - Можешь назвать это испорченностью, если захочешь. Как ты поймёшь мои желания, которые куда более извращены тьмой, чем могла бы представить себе вся темная ложа вместе взятая, если тебя отвращает даже акт поедания человечины мною? Мне не нужно каких-то дополнительных причин, кроме получения удовольствия и силы из съеденного, а такое, уж поверь мне, доставляет небывалое удовольствие тому, кто искушён в истязании чужой плоти и не побоится ее попробовать. - Рейстлин сухо усмехнулся и растянулся на подушках, осторожно приобняв живот за самые бока, чтобы не травмировать себя случайно. И глаза его закатились от скрытого злорадства, когда он тихо произнес: - А уж объяснить тебе что-то более я не смогу тем более, потому что твоя эльфийская чопорность и скудоумие не выдержат того, что может возжелать искушенный человеческий разум. И посчитать приятным для себя.       - А вы попробуйте объяснить. Ваш ученик не так уж глуп, да и жил среди людей достаточно долго, чтобы понимать их побольше, чем остальные эльфы. Быть может, что-то я смогу осознать. - Неуловимым движением Даламар придвинулся чуть ближе, и одна его рука скользнула под плотное одеяло. Пальцы совсем невесомо коснулись живота учителя там, где он сам не осмелился.       Маг вздохнул от прикосновения, и на щеках его появился нездоровый для этого тела румянец, который предательски не желал уходить. Рейстлин ещё никому не распространялся о мучавших его всю жизнь желаниях, как и поощрять начал их только недавно, когда подвернулась наконец-то возможность. Оттого произносить это вслух было тяжело.       - Что ж, начнем лекцию с самых основ. В человеческом естестве издавна живут два крамольных желания, которые люди предпочитают умалчивать и прятать всю жизнь. Желание подчинять и подчиняться. Хотя, некоторым может хватить смелости на их воплощение, женщины чаще всего прогибаются в постели, а мужчины удовлетворяют свою тягу к разрушению в битвах. Хотя… - Вспомнив Тику со сковородкой, Рейстлин негромко рассмеялся. - Хотя бывает и наоборот.       Взгляд его любовно обласкал вид того, как длиннопалая рука эльфа тихонько поглаживает бинты на животе, и маг ехидно усмехнулся.       - Обычно люди удовлетворяют только одно из таких желаний, но второе может обретать невиданные по своей невообразимости формы, оставаясь невоплощённым. Свой садизм, своё эго я взлелеял достаточно, дав себе то, к чему стремился всю жизнь, почти что став богом, если бы я того захотел. Но забыл о том, какую форму приобрела моя другая сторона, которую я многие годы скрывал в глубине души.       Даламар молчал. Ему больше не требовалось слов, чтобы он понял, что имеет в виду учитель, но найти в себе достаточно сил на ответное признание, которое ещё в нём самом не успело настояться и выстрадаться, он пока не мог. Но сам он, в молчании обдумывая только что услышанное, незаметно придвинулся ещё ближе, так что его бок теперь слегка касался бедра учителя, а руки могли обе беспроблемно дотянуться до живота Рейстлина.       - Боюсь, если я попробую объяснить, что ещё мною двигало, помимо первоначального удивления, я не смогу столь же уверенно говорить за себя и управлявшие мной влечения. У меня пока что было слишком мало времени, чтобы подумать, даже по человеческим меркам этого, наверно, недостаточно.       Арджент замолчал и украдкой взглянул на учителя. Рейстлин обычно не проявлял благосклонности к душеизлияниям, но сейчас его чуть приподнятые в заинтересованности брови да слабый кивок, больше похожий на игру тени от неровного света огня в камине, чуть развязали язык эльфа.       - Я мог остановиться ещё в тот момент, когда только говорил с вами. Или, скормив вам несколько первых кусков мяса. Моя первая слепая и глупая ярость к тому моменту уже давно утихла, и больше не ей я повиновался.       Вздохнув, он продолжил.       - Мне доселе было неизвестно это желание, поэтому я не смог с ним справиться. Возможно как раз от того, что оно действительно столь фундаментально, как вы говорите. А может, от того, что раньше оно никогда не могло быть выражено, ни в ученичестве, ни, тем более, в рабстве (хотя некоторые бы ещё поспорили с тем, что хуже: рабство или ученичество у Рейстлина Маджере). Но, увидев вас скованным и подвластным мне в своей беспомощности, я ощутил, как меня накрывает будто волной зажжённых стрел. Мне кажется, если бы я мог, я бы тогда искупался в вашей боли, лишь бы ещё острее ощутить, что её причиняю вам я, что вы можете лишь ругаться и стонать. А когда вы стали просить прекратить, моё ликование, наверно, было сравнимо только с вашим, когда в ваших руках окажется божественный престол. Превзошло его только то, что со мной произошло, когда я увидел ваши слёзы, потому что ваше тело оказалось подвластно мне больше, чем вам самому. Ещё и вид того, как вы были переполнены…       На миг он задохнулся от воспоминаний. Лицо, шея и уши Даламара почти болезненно алели, как у лихорадочного больного. Он не смел поднять глаза от одеяла, под которым двигались в ласковом массаже его руки, но ощущал, как в нём рождается дрожь от пристального взгляда золотых глаз со зрачками в форме песочных часов. Должно быть, сейчас шалафи видел, как его ученика изнутри пожирает пламя, пока от него не останется горстка пепла.       - Но я не могу ручаться за то, что это не было лишь разовым порывом, своеобразной местью моей жизни, которая случайно опрокинулась на вас, шалафи.       - Интересно… - Неожиданно для эльфа, рука Рейстлина сжала его ладонь. И вдруг словно прошила током, заставив дернуться, но кисть замерла в обманчиво слабой хватке. Глаза мага смотрели неотрывно - он не моргал, пытаясь перезапустить проклятие. А смотрел в самую суть, что перед его взглядом медленно обращалась в прах. - Никогда не думал, что найду существо с такими же желаниями, но отражёнными противоположно моим. Полагаю, ты никогда не развивал эти мысли, в отличие от меня?       Заметив, что ученик открыл рот, шалафи хмыкнул и сделал знак замолчать.       - У меня было много того, что подогрело бы столь странный интерес к переполнению собственного чрева - в конце концов, я вырос в нищете. Но что же движет тобой? Откуда в тебе стремление довести меня до такого? И мы не говорим об одном лишь садизме, нет, иначе стоило бы предложить тебе розги и нож, мой бедовый ученик.       У Даламара будто отнялся язык. От этого внезапного прикосновения, от неотрывного взгляда, от того, что шалафи сейчас пытался вытянуть из него, то ли издеваясь, то ли сам не ведая, какой ответ получит.       Вторая рука, до того свободная, мягко легла на цепкие пальцы учителя. Но не для того, чтобы разжать их и освободить руку. Скорее будто ища поддержки перед вторым признанием, не менее тяжёлым для эльфа. Хотя просить её именно у учителя было ещё страшнее.       - Шалафи, считаю своим долгом сделать новое предупреждение. В этих словах я буду уверен, но могу произнести их так, что их смысл исказится для слушающего.       Даламар, как никогда, надеялся, что Рейстлин устанет его слушать и ниспошлёт на его голову молнию, которая будет гнать эльфа до самой лаборатории и не выпустит, пока учитель не примет его работу. Или что он сам неосторожно двинется в переполненной магией комнате и активирует какое-нибудь защитное проклятие, которое набросится на него с жадностью голодного зверя. Но чуда не происходило, так что пришлось продолжить так тихо, что эльфа мог бы перебить треск огня в камине.       - Это желание я ощущаю и оберегаю давно. Точно дольше, чем вы живёте. В отличие от других слуг, я никогда не считал застольные привычки к набиванию брюха до того, что оно от этого потом обрастает салом, отвратительными. Убедиться в этом я смог при служении, находясь в бесправном подчинении, и тогда же стал пробиваться прислуживать господам за столом, даже если в конце они напивались и принимались изводить меня за моё положение. Я был готов стерпеть многое, лишь бы до этого увидеть, как они… Едят. Даже не столько едят, сколько объедаются, жрут, как животные, так что потом едва могут пошевелиться и стонут от боли, пока не смогут пройти от обеденного зала до своих постелей и упасть там, обессиленными. Никакие удары вперемешку с бранью не смогли выбить у меня из головы воспоминания о том, как они держались за свои животы, тугие от еды, охали и причитали о том, как им больно и тяжело...       В волнении Даламар остановился. То, что он должен был рассказать после этого, могло навсегда запереть для него вход в Башню, что для жаждущего знаний ученика было хуже смерти.       - У вас я тосковал по этим зрелищам, не скрою. Но желал вашего переполнения я не только от своей природной испорченности. Наверно, если бы мой народ прознал о моих мыслях, они бы принесли моё тело в дар диким хищникам и навсегда стёрли моё имя из своей памяти.       Даламар нервно усмехнулся, радуясь возможности ещё чуть-чуть оттянуть самую для себя страшную часть разговора. Только снова неосознанно сжал руку шалафи своими заледеневшими вдруг пальцами, а затем вырвал обе и положил их рядом на кровать.       - Меня всегда беспокоило то, как вы мало едите, шалафи, за редчайшими исключениями, когда ваш организм был на грани истощения от использования магии. Я учился готовить лучше, совершенствовался в человеческой еде, лишь для того, чтобы пробудить в вас если не желание позаботиться о себе, то хотя бы интерес к приятному вкусу блюда, чтобы вы съели его побольше. Мне было почти больно видеть ваши скулы, обтянутые кожей, и то, насколько ваши руки тоньше даже моих. Поэтому у меня не вышло остановиться, когда я наконец смог кормить вас, когда смешалось слишком много необуздываемых раньше желаний. Помимо прочего я… - Даламар запнулся, переводя дыхание, и едва слышно прошептал: - Хотел позаботиться о вас, учитель. И не только потому что вы не делали этого сами.       Эльф сжался, будто готовясь к удару. Он не мог отменить крика, эхом гулявшего в горах. Только надеялся, что лавина не погребёт его под собой.       Но вместо удара или брани, неожиданно, его длинное ухо ощутило осторожное поглаживание. Рейстлин усмехнулся, видя, как вытянулось лицо ученика, и убрал руку, с оханьем откинувшись обратно на подушку.       - Надо же, как сложилось. Не трясись ты так, я уже тебя не трогаю. Столько раз за уши таскал - ничего, а ласки ты испугался.       Да, был у него такой пунктик на эльфийские уши. А эльфа - на его брюхо, видимо. Хах. Маг открыто рассмеялся, пугая своего ученика окончательно, но эта вспышка веселья дорого ему стоило - уже через секунду Рейстлин застонал, схватившись за живот, который от сокращений мышц заболел сильнее. И острый взгляд мага отметил, как при этом расширились зрачки эльфа.       - Так, всего-то, что было нужно, чтобы привязать к себе твою преданность и заставить забыть Конклав - просто поддаться своим порокам. Никогда не думал, что смогу кому-то в жизни признаться, как вместо близости с женщиной в молодости представлял себя, объевшегося до боли в животе. Знаешь, а пока мне не всучили тебя, я даже пытался заставить себя действительно переесть. Но моих сил тогда не хватило, голодная жизнь… Сказывается.       Сухая, тонкая ладонь шалафи ухватила Даламара за подбородок, и золотые глаза посмотрели ему прямо в душу.       - Ты бы хотел этого, ученик? Заставить меня есть дальше в такой момент. Заставить сначала уговорами и лаской, пока я смогу преодолевать природные пределы организма? А ведь сегодня я смог удовлетворить свой аппетит, хотя пришлось приложить к этому немало усилий, и удовлетворить свои извращённые вкусы. - Тонкие губы растянулись в усмешке, и юркий язык облизал их, словно Маджере до сих пор помнил вкус человеческого мяса. - Признаюсь, я был зол, я не ожидал этого, хотя и смог расслабиться немного, смирить свою гордыню. Будем считать, это был пробный заход. Но пойдёшь ли ты дальше, ученик? В какие-то дни я пожелаю остановиться тогда, когда, как ты сказал, смогу только доползти до покоев, держась за раздутое, неприлично набитое едой брюхо, охая и приказывая тебе подать мне руку. Но я говорил тебе, что мои желания еще специфичнее. Несмотря на боль, я дал тебе сегодня довести всё до конца. И захочу этого ещё раз. Каково тебе будет снова видеть меня лопнувшим от необузданного обжорства, поощрённого твоей жестокостью, а, ученик?       И, достаточно пригвоздив эльфа своим взглядом, Рейстлин самодовольно погладил себя по животу, будто добивая окончательно.       - Я не забыл ваших слов, шалафи. Зато сам не сказал своих о том, какими специфичными могут быть мои мысли.       Ужас от своей речи и спокойствие от учительского взгляда разливались по телу Даламара, делая его свинцово тяжёлым. Как загипнотизированная жертва, он шёл прямо в пасть золотому змею, который, сам того не ведая, уже давно полностью поглотил разум несчастного ученика.       - В тот момент, когда я властвовал над тем, съедите ли вы ещё, или сможете остаться целым, я не чувствовал ни сомнения, ни страха. Я кормил вас вопреки просьбе прекратить, не потому что не понимал, чем всё кончится, а потому что страстно желал этого. Я был в экстазе, когда ваши кровь и желудочный сок обожгли мою руку. Видите, я даже не стал сводить ожог от кислоты, плескавшейся внутри вас.       Со слабой улыбкой Даламар поднял ту руку, которой сжал пупок, заставив тот лопнуть. Бледная тонкая кожа действительно была покрыта красными пятнами и отдавалась горячей пульсацией до самого локтя.       - Только сейчас, вспоминая об этом, я начинаю испытывать страх перед тем, что ещё может прийти мне в голову, когда мой разум не будет контролировать меня, поглощённый желаниями. Я буду прислуживать вам за столом и после еды, когда вам нужна будет помощь с тем, чтобы донести собственный живот до постели, и освободить его от мантии. Не сочтите это попыткой проникнуть под неё, просто, как я мог наблюдать, настолько переевшие люди с трудом справляются со своими одеждами, и уж тем более с обувью, нагнуться к которой просто невозможно. Но я боюсь того, что могу натворить, если вы дадите мне понять, что не хотите останавливаться. Я хочу нестись, как необузданный дикий ветер, но сейчас, сохраняя способность думать, я понимаю, что такой ветер может обернуться страшным ураганом. И мне бы не хотелось смять в нём вас, шалафи.       Дыхание эльфа сбилось, и он снова замолчал, совсем беспомощно глядя в глаза Рейстлина. Никогда прежде он не обнажался настолько, несмотря на то, что сейчас был одет по всей форме.       - Не прельщайся, я далеко не всегда настолько слаб, как сейчас. Как ты помнишь, ты давно не видел меня настолько вымотанным магически, так что остановить тебя я сумею. Ты же не думал, что твои теневые игрушки действительно бы сдержали меня, будь я в состоянии нормально колдовать? - Рейстлин изогнул вопросительно бровь, будто насмехаясь над излишней уверенностью ученика в своих силах. - Да и, сдаётся мне, ты меня не слышишь. Тогда повторю еще раз, более понятно. - Голос его упал до вкрадчивого шёпота, заполняющего всю черепную коробку ученика: - Я. Хочу. Лопнуть. От обжорства. Не просто постоянно обжираться, постепенно толстея, словно гусь на убой, если моё тело всё-таки сумеет сохранить то, что ему даётся. А лопнуть, треснуть по швам, пока всё съеденное не хлынет наружу вместе с внутренностями. Пока я не почувствую долгожданное облегчение от мучительной полноты, а по моим щекам не покатятся слезы радости и боли.       Шалафи довольно пробежался пальцами по бинтам, оглаживая себя сквозь них - осторожно, невесомо. Чтобы швы внутри не разошлись от давления.       - Я хочу видеть себя таким. И видеть себя толще. У меня всегда есть моя магия, за редким исключением, и на неё я могу положиться в делах житейских, чтобы никто, кроме тебя, не воспользовался моей беспомощностью или ленностью от излишнего пресыщения. - Смешинка снова посетила его, и маг улыбнулся. - Может, если я и правда растолстею, да до того, что не пролезу в двери, то Палантас вздохнет свободнее, когда я прекращу по нему таскаться в поисках всякой ерунды.       Признание, повторённое так, что трактовать его иным способ стало невозможно, будто дало под дых Даламару и тут же скрутило всё внутри него в узел. Ему сейчас было бы куда проще обвинить учителя во лжи, нужной для того, чтобы вновь поиздеваться над учеником, который сейчас был подобен оголённому нерву, но эльф не чувствовал и тени неправды. От чего-то, несмотря на страх, он не сомневался в предельной, исчерпывающей честности господина сейчас.       - Шалафи, опасно говорить такое воплощению своих желаний, которое хочет их исполнения ещё более страстно. Я ни секунды не сомневаюсь в том, что вам будет достаточно одного удара сердца, чтобы разрушить все мои чары, какими я попытаюсь сдержать вас. Но вы же всё равно так доверяете мне не только себя и свой живот, но и свои желания, как, кажется, никому больше. По крайней мере, мне об этом неизвестно.       Даламар наконец сумел оторвать одну руку от одеяла, которое до этого безжалостно комкал. И провёл ей там, где только что бежали пальцы шалафи, будто пытаясь пройти по их ещё тёплому следу.       - Если вы позволите мне помочь вам в этом предприятии… Если я смогу быть подле вас, и когда вы хотите уютной тяжести, и когда вы будете желать перетрясти себя до основания… Я заберу свою клятву верности у Нуитари и отдам её вам от первого до последнего вздоха.       Даламара трясло, как больного в лихорадке. Он был готов упасть на колени и вечность ждать, когда шалафи пройдёт рядом, но с трудом мог поверить в то, что Рейстлин позволил ему подняться и даже сам помог. Даламар не обманывался. Он всё ещё оставался учеником, слугой, едва ли не питомцем. Но он оставался. Здесь. Под боком у шалафи, который теперь знал, кого ему прислали в ученики, но до сих пор не гнал эльфа прочь.       - Не стоит оскорблять Тёмную Луну такими словами. - Маг ухмыльнулся, впрочем, явно довольный поспешно брошенными словами своего ученика. - Хотя, первая часть твоей речи мне определенно нравится, оох… Помоги приподняться.       С трудом оперевшись на руки ученика, Рейстлин кое-как смог сесть, и по виску его скатилась капелька пота от напряжения, с которым ему это действие далось. Он чувствовал себя разбитым, но было в этой немощи что-то другое, не заставляющее его чувствовать себя жалким инвалидом. Наоборот, сейчас внутри приятно кольнуло от того, что ему требовалась поддержка в такой мелочи. Да, он определённо устал на своем пути жестокости и совсем забыл, что не просто желает, но и нуждается в состоянии беспомощности и мягкости. Не только в извращённом плане - все хотели, чтобы о них заботились. Только вот ему нравилась забота после причинённой боли.       - Мне приятно, что ты настолько разделяешь мои чаяния и готов угождать мне. Но учти - я всё так же остаюсь твоим шалафи, и весь мой мазохизм и беспомощность не распространяются далее этих приятных моментов моей слабости и обжорства. Более того, я не всегда буду иметь желание подчиняться даже во время этого, так что иногда ты будешь решать, хочешь ли ты прислужить мне, как верный ученик, и накормить чуть ли не с ложечки, лаская моё брюхо и помогая дойти до покоев. Либо сломать, заставить и переполнить. Но я тебе послушности не обещаю, это лишь моя извращённая воля, и иногда я могу быть не в том настроении, хотя и позволю тебе надо мной таким образом измываться, покуда я не смогу сдержать слёз боли и стонов о том, как мне туго и тяжко.       Даламар снова придвинулся, когда Рейстлин сел, и заботливо помог поправить сползшее одеяло. В эту секунду он с трудом мог поверить в своё желание видеть учителя с разорванным животом и вываливающимися внутренностями. Но слова учителя вновь зажгли в нём искру, на миг укрытую волной нежности. Дав волю чувствам, теперь Даламар с трудом мог совладать с ними.       - Надеюсь, Нуитари простит своему служителю слова, вырвавшиеся от слишком сильных эмоций.       Не встречая сопротивления, Даламар снова коснулся бинтов и принялся медленно двигать рукой. Теперь, когда живот учителя снова был почти что впалым, было тяжело поверить, что не так давно его можно было обхватить только двумя руками.       - Я не претендую на то, чтобы властвовать над вами за пределами таких небольших игр, шалафи, и я не стану наглеть, когда буду отчётливо видеть, что вам сейчас нужно не это. Нужно, но не хочется. Не сочтите за наглость и самоуверенность, но, мне кажется, иногда я могу лучше вас почувствовать, когда необходимость идёт в разрез с вашим желанием. Тем более, что вы желаете ещё и того, чтобы я сумел открыто пойти против вас в такой момент. Я отличу его от всего остального, клянусь, и не перейду черту в другие сферы. Потому что желаю оставаться вашим учеником, шалафи.       Даламар чуть отклонился назад и несколько секунд молчал, будто ожидая возражений. Но их не последовало.       - Тогда позвольте мне доказать свою покорность вам в остальном, а заодно показать, что я был искренен и тогда, когда говорил о желании заботиться. К сожалению, мне пришлось избавить ваш желудок от всего мяса, что вы в себя не вместили, - эльф тонко хихикнул, поняв, что именно сказал, - но вам всё также нужно восстановить силы. А в том блюде как раз оставалось ещё немного.       В руки Даламара из тёмного угла поплыла небольшая тарелка. Тени передавали её неуверенно, так что тарелка будто вот-вот была готова опрокинуться, но всё же послушно легла на ладони. Пусть учитель и не сопротивлялся, но Даламар всё равно потратил очень много сил, сдерживая, а затем излечивая его.             - Сырое мясо действительно лучше восстановит ваши силы, но вам сейчас нельзя есть его кусками. Ваш организм не сможет с ними справиться, как бы тщательно вы ни жевали. Но я могу помочь вам. Здесь прокрученный на много раз фарш со сливками и травами. Какие-то из них снимают боль, какие-то помогают перевариванию, а какие-то ускорят заживление раны изнутри, куда я пока что не имею доступа. - Даламар снова улыбнулся. Нежно и жестоко. - Это почти как пюре, ваш желудок сейчас должен с ним справиться.       - Судя по запаху, я даже догадываюсь, что ты туда положил. - Рейстлин, как всегда, придирчиво изучил работу ученика, но, вроде бы, остался ею доволен. В его глазах мелькнула легкая неуверенность перед тем, сможет ли он сейчас есть, и не будет ли мучаться от боли, но вроде бы запах подсказывал, что природные анальгетики там и правда есть. - Что ж, мне нравится твоё стремление меня накормить даже после произошедшего, - тонкая ухмылка посетила его лицо, и маг сложил руки на животе, осторожно поглаживая линию апоневроза, скрытую под повязками. - Но и заняться этим тоже должен будешь ты - у меня все еще подрагивают руки. Да и будем честны, мне интересно исследовать реакции нас обоих на добровольный акт приема пищи.       Даламар послушно склонил голову и сел ещё ближе. Так, чтобы не пришлось тянуться ни ему, ни, тем более, шалафи. Он не мог передать словами, как польщён сейчас этим доверием. Ведь он прекрасно знает и неоднократно наблюдал, как учитель был готов скорее сломаться пополам от боли и тремора, чем переступить через гордость и позволить кому-то оказать помощь, будь то даже добряк и столь же сильный дурак его брат Карамон.       Сейчас Даламар был аккуратен. Не искалывал резкими движениями вилки беспомощно приоткрытые губы, а выжидал, когда шалафи проглотит эту порцию, сделает необходимый вдох, и только после этого рука ученика подносила к его рту ложку, вновь наполненную лёгкой для организма смесью. Сейчас ему нельзя было оплошать, вызвать гнев или недовольство. Он зализывал раны, которые сам же и оставил, и сейчас ему надо было быть даже ещё продуманнее, чем потом, когда придёт время.       Даламар надеялся, что учитель не заметил, как вновь порозовели кончики длинных ушей. В эту минуту произошедшее в обеденной казалось лишь сном, а разговор не мог уместиться в голову и требовал тщательного обдумывания при первой же возможности.       Только бинты, начинавшиеся от нижних рёбер шалафи, помогали связать текущий момент со всеми произошедшими. Но одного взгляда была мало, и Даламар коснулся их в попытке развести руки шалафи и самому заняться лёгким массажем.       Рейстлин поддался, убирая руки. Хотя, прикасаться, ощущая, как от этого в потревоженных швах зарождается жжение, было интересно и будоражило его научную сторону. Он достаточно углубился в вивисекцию, чтобы точно понимать свои повреждения и процесс заживления с использованием магии - без его знаний, переданных на занятиях анатомией, ученик бы не справился с такой обширной работой. Но на себе это было другим… Более будоражащим. Он так давно не предавался своим фантазиям, что было трудно представить, будто они сбудутся.       Хотя Даламар, конечно, проштрафился с магическим усыплением - слетевший во время операции сон был его ошибкой. Но теперь у шалафи было, что обдумать. С одной стороны, сцены, запомнившиеся его мозгу, когда он просыпался, были ужасны в своей жестокости и мерзости. Но с другой от воспоминания того, как длиннопалые эльфийские руки вытаскивали из него влажно блестящий кишечник и зарывались внутрь разреза, пускали по позвоночнику отнюдь не мурашки страха.       Что ж, каков учитель, таков и ученик.       Рейстлин усмехнулся и послушно принял еще ложку перемолотого мяса - его нежный вкус отлично сохранился в стазисе, и никаких угрызений совести маг не чувствовал, с удовольствием поглощая новые порции человечины из рук ученика.