Выбор

      Это казалось затишьем.       Каждый миг беззаботности, который дарила жизнь с Эндрю в их пещере, все больше и больше ослабляли бдительность. Мышцы, затвердевшие под покровом сильного напряжения, постепенно смягчались, становились похожими на подтаявшую желейную массу.       Нил все еще боялся, но страх отступал, стоило ему пересечься взглядом с лучистыми глазами Эндрю. Пусть он сам и выглядел потерянным после встречи с людьми, и сны, неутешительные своими сюжетами, продолжали его сокрушать, каждый раз ему удавалось взять контроль над собственным телом. Эндрю боролся и по большей части из-за него, Нила, потому что знал, как легко тому потеряться в своей же голове. Нил, глядя на него, не мог не ответить ему тем же.       Он пытался и укрощал свой страх.       Иногда, как и сейчас, ему в этом помогала жемчужина, которую машинально начинали потирать пальцы, стоило ей оказаться в его руках.       Но это не мешало помнить.       Песок казался раскаленным добела. Перепонки между пальцами широко растягивались, когда они зарывались в него, и Нил едва удерживался, чтобы не закрыть глаза от накатывающего блаженства. Дно было рассыпчатым и хорошо прогретым, и, казалось, что все тепло от него медленно оседало в животе.       Но голубые глаза не смели смыкаться, пока следили за изворотливой фигурой Эндрю вдали. Наблюдение за ним было высшей гранью удовольствия.       И когда его рот заполнялся слюной, Нил не мог понять, виной тому упитанная рыба, которую протыкали янтарные когти, или перекатывающиеся мышцы живота от прилагаемых усилий.       Нил склонялся ко второму варианту, ведь Эндрю, всячески натыкающийся на его следящие глаза, посылал ему знающий взгляд и озорную улыбку. А после, будто намеренно, все чаще вытягивал руки вверх (даже если рыбы рядом не было!), тем самым демонстрируя крепкие мышцы живота, а также сильнее отталкивался хвостом, очаровывая Нила не только переливами сверкающих чешуек, но и развевающимися плиссированными плавниками.       Эндрю выглядел таким же удовлетворенным, когда Нил кожей лица чувствовал закипающий жар.       Шум рядом привлек его внимание.       Повернув голову, Нил заметил Пуч, которая ловко перепрыгивали с одного чистильщика на другого. Она была более шумной, чем обычно, но он посчитал, что так креветка выражает свою радость. Особенно невыносимым становился звук, когда Пуч щипала рыб за их крохотные хвосты, если те намеревались почистить ее клешенки, а также если они пытались приблизиться к самому Нилу. Она ревностно оберегала его и каждый раз возмущалась, когда кому-то из чистильщиков удавалось подобраться к багровым чешуйкам. Нарушителей вмиг настигала расплата, но это нисколько не убавляло их настойчивости и любопытства.       Нил улыбнулся уголком рта и вновь перевел взгляд на Эндрю.       Охота явно близилась к завершению: его руки были полны разной рыбы. Полосатой и однотонной, яркой и блеклой. Неизменным оставалось одно: их чешуя ослепляла своим блеском на солнце. Но, казалось, Эндрю они не доставляли дискомфорта. Наоборот, медовые глаза щурились в наслаждении, когда блики от них скакали по всему телу и особенно ярко отсвечивали от его чешуек.       А Нил наслаждался тем, каким оживленным и радостным выглядел Эндрю.       Он не знал, как долго смотрел, но Эндрю успел вернуться и оставить рядом с ним улов, когда скрылся в пещере. Нил не двинулся с места, но взгляда по-прежнему не отрывал от прикрытого водорослями входа.       Ждать долго не пришлось. Эндрю вскоре выглянул из пещеры, вертя в правой руке подаренный Нилом кинжал, когда замер. Он вопрошающе выгнул бровь, но Нил покачал головой, потому неторопливо приблизился.       — Пялишься.       Выражение его лица было ровным, но голос прозвучал на полтона выше. Нил заметил, как часто подрагивали пушистые уши и и уголки его рта.       Он также склонил голову к плечу, когда заметил спрятанную за спину вторую руку Эндрю. Даже Пуч затихла, наблюдая с таким же любопытством.       — Пялюсь, — согласился Нил, мягко улыбнувшись. Он не знал, дело в признании или его улыбке, но вдоль скул Эндрю пролег слабый румянец. — Что это?       Эндрю едва дернул плечом и шикнул на Пуч, попытавшуюся заплыть ему за спину. Та обиженно защелкала, но все же послушно уплыла обратно и скрылась в волосах Нила.       Эндрю долго не думал, не подбирал подходящих слов. Просто показал спрятанную руку, сжатую в кулак, и протянул к чужой груди. Нил не двигался. Его уши широко раскрылись, как и переполняющие интересом глаза. Эндрю издал краткий стрекот, тем самым выразив свое недовольство, и слабо ткнул. Нил рефлекторно взметнул руками и перехватил то, что секундой ранее выпустил Эндрю.       Пальцы потерли плотный таллом водоросли и чуть сжали. Ослабили хватку, чтобы покрутить самодельный мешочек, обвязанный тонкой веревочкой. Нил не знал, где Эндрю мог отыскать ее, но это не то, чтобы сильно занимало его мысли. Подметил он другое: длины веревки хватало на то, чтобы продеть через голову и повесить на шею.       — Это для жемчужины, — пояснил Эндрю, и Нил наконец-то посмотрел на него. — Думаю, так будет удобнее, чем постоянно таскать ее в руках.       Нил вновь сместил взгляд на мешочек, а после и на жемчужину, спрятанную в сгибе его второй ладони. Он осторожно, чтобы не повредить слоевище водоросли, оттянул края мешочка, после чего забросил туда свое сокровище. Несколько раз обмотал веревкой и затянул потуже, чтобы случайно не потерять, а затем надел. Мешочек повис чуть ниже ключиц, что было идеально: он не будет сильно болтаться, но длины вполне хватало для того, чтобы Нил мог легко его увидеть.       Его взгляд снова поднялся вверх и замер. Глаза Эндрю все еще следили за ним.       Нил улыбнулся и, казалось, успел сбиться со счета, в который раз за все их плаванье он чувствует улыбку на своих губах.       С матерью это было редко.       С Эндрю едва ли не всегда.       — Спасибо. Ты так хорошо заботишься обо мне.       Он видел, какой эффект возымела похвала на Эндрю. Казалось, грудь его выпятилась, а спинной плавник вытянулся в бок, едва покачиваясь.       Нил не хотел противиться порыву, ведь теперь знал намерение Эндрю, потому медленно протянул руку и остановился у янтарных ушей. Несмотря на уверенность в чужих желаниях, он все же был осторожным. Эндрю всегда мог передумать, и Нил всегда примет его решения.       Но Эндрю не отстранился, а будто только и ждал этого, ведь приник к ладони быстро, не раздумывая, и издал тихое урчание, когда пальцы Нила погладили ушные перепонки. Рука сместилась дальше и зарылась в волосы, отливающие в лучах солнца ослепляющим золотом. Нил был осторожен с когтями, когда стал почесывать нежную кожу затылка. В собственной груди зарождалось ответное урчание, но пока стеснялось вырваться на свободу. Но Нил был рад этому: ему не хотелось, чтобы хоть что-то заглушало Эндрю.       И если Эндрю это как-то задело, он никак не показал этого. Прежде чем отстраниться, его губы нашли кожу предплечья Нила и оставили поцелуй. После он подмигнул и вновь сел ровно, удобнее перехватывая кинжал в руке и разглядывая перед собой выложенный улов. Нил не мог вспомнить, когда тот успел все разложить, что нельзя было счесть удивительным: его глаза неотрывно тогда наблюдали за Эндрю, а не тем, что он делал.       Они сидели молча. Их плечи едва соприкасались. Пуч больше не показывалась, лишь иногда издавала приглушенное щелканье и взъерошивала ему волосы. Нил наблюдал за тем, как Эндрю раскладывает рыбу по двум кучкам. И если в первую попадала средняя или совсем тонкая, то во вторую только упитанная, лоснящаяся своим жиром. Нил не спрашивал, смотрел с неприкрытым любопытством.       Закончив сортировку, Эндрю покрепче сжал кинжал и схватил из второй кучи одну из более толстых рыбьих туш, чтобы тут же вонзить в нее лезвие. Нил уже давно подметил, как Эндрю заимел привычку разрезать всю свою еду подаренным кинжалом на мелкие кусочки. Ему было все равно, как жевать, ведь все будет переварено в любом случае, но для Эндрю так было удобнее. Потому он радовался глубоко внутри, зная, что его подарок принес не только эстетическое удовольствие, но и практическую пользу.       Но что страннее было в этот раз, так то, как Эндрю подхватил один из только что нарезанных кусков и протянул рыбу к лицу Нила. Нил часто заморгал, но Эндрю, не дождавшись необходимой реакции, с легким раздражением в глазах ткнул рыбой ему в губы.       Удивленный, он приоткрыл рот, куда осторожно вложили кусочек. Нил смиренно зажевал и молча подметил, как Эндрю удовлетворенно кивнул и вновь потянулся за рыбьим кубиком. И еще и еще. И каждое движение было наполнено такой заботой, отчего сердце в груди начинало щемить.       — У меня есть руки, — как бы между прочим подметил Нил после пятого куска.       Эндрю лишь коротко стрекотнул и вновь продавил рыбу, однако рука не торопилась отстраняться. Подушечка большого пальца мягко прижалась к нижней губе и чуть надавила, из-за чего рот приоткрылся. Эндрю смотрел и смотрел, так, что низ живота стало стягивать приятной дрожью. Нил видел, как быстро переливающиеся золотом на солнце глаза становились темнеющими.       — Ты пропадешь, если не будешь есть.       Нил попытался возмутиться, но Эндрю чуть сильнее оттянул его губу.       — Ты ешь до смешного мало. Молчи и принимай. Понял?       Нил сощурился. Из груди вырвался краткий стрекот. Эндрю и глазом не моргнул.       Пока не глянул напоследок, прежде чем отнять руку и осторожно поцеловать его. Невинное и быстрое соприкосновение, но мурашки уже успели проложить неровную шеренгу вдоль позвоночника. Эндрю отстранился, но, не почувствовав отказа, смелее прижался губами к губам Нила вновь. Нил тут же ощутил, как рука огладила его бок, иногда задерживаясь на шрамах.       Он слабо уркнул и углубил поцелуй, зарываясь руками в блондинистые пряди на затылке. Эндрю издал неожиданно громкую трель, заглушивую все звуки вокруг, но не отстранился, даже не замер. Его губы сместились в сторону, чтобы оставить горячие следы поцелуев на щеке Нила, а после и на скуле.       Нил выдохнул ртом, и вихрь пузырьков защекотал перепончатые уши. Он увидел, как на секунду шире растянулись перепонки на них у Эндрю, но сразу отвлекся, когда его пальцы огладили шрамы на груди. Нил уткнулся носом в щеку Эндрю и потерся, тем самым вызывая дрожь вдоль колонны горла. Он улыбнулся и поцеловал щеку, отчего руки, уже касающиеся плеч, замерли. Но едва отстранившись, Нил заметил полуопущенные веки, из-под которых выглядывали пылающие желанием янтарные глаза.       Он видел поощрение. Он слышал невысказанное «не останавливайся».       Нил вновь поцеловал его щеку и слабо, едва-едва касаясь клыками, прикусил мягкую припухлость. В ответ послышалось одобряющее урчание, и он зализал возникающие покраснения вокруг проявившихся следов. Снова поцелуй, уже ближе к уголкам губ, но так и не смеющий коснуться их. Он дразнил Эндрю, даже не пытался этого скрыть, когда лукавая улыбка становилась шире, стоило ему собственной кожей ощутить дрожь.       Нил услышал глухой звук, и краем глаза он успел увидеть воткнувшийся в песок кинжал, когда Эндрю крепко обхватил уже двумя руками его талию и навалился сверху. Лишь отдаленно Нил услышал негодующий писк Пуч, которая, скорее всего, успела убраться раньше, чем ее расплющило. Но сейчас для него это было неважным. Он громко застрекотал, да так радостно, что Эндрю издал ответные щелчки, прежде чем заглушить их поцелуем. Он прижался вплотную, соприкасаясь грудями, выпирающими ребрами и чешуйками хвостов, переплетенных на конце. Нил чувствовал давление потирающихся членов, едва показавшихся кончиками наружу. Щеки горели, как и сжимающееся горло.       Он не мог говорить, не успевал даже толком отвечать на те ярые поцелуи. Голова начинала кружиться от переизбытка эмоций, и он нырял в них, позволял завертеться себе в том круговороте. Хотелось смеяться и кричать от восторга, как маленькому ребенку, впервые очутившемуся на карусели. Хотелось отдавать поцелуи и принимать объятия, впитывать тепло и больше никогда не знать его потерю.       С Эндрю хотелось жить, и он охотно позволял себе наслаждаться этой существующей реальностью.       И все тревоги отступали под напором этого желания.       Эндрю немного отстранился, но лишь для того, чтобы облокотиться одной рукой на песок рядом с головой Нила. Вторая ладонь легла на его щеку, и большой палец провел невидимую линию на коже. Глаза Эндрю казались затуманеными, но сквозь дымчатую пелену все еще проглядывали крупицы осмысленности. Нил же думал, что собственные глаза слепы, когда впитывали образ нависающего над ним русала, но никак не могли запечатлеть его вовсю.       Он едва поспевал за своим дыханием.       — Коснись шеи. Шрамов.       Эндрю выглядел таким же задыхающимся, как и чувствовал себя Нил, но тон его слов был ровным.       Он не переспрашивал, ведь знал, что Эндрю не просит того, в чем не уверен. Во всяком случае, сейчас.       Потому Нил, не отводя взгляда, приподнялся на локтях, замирая подбородком у его ключиц. Теплый вихрь выпущенного дыхания вместе с водой окатил ровный столб горла, вмиг сжавшееся под тяжестью медленного сглатывания. На раскрасневшейся коже проступили малозаметные мурашки, однако Эндрю не отпрянул. Он продолжал наблюдать из-под полуопущенных век.       Нил не двигался. Его глаза продолжали следить за мельчайшими изменениями мимики, чтобы знать, когда остановиться. Ему нужно было убедиться. Он не мог облажаться.       Эндрю же не обладал бóльшим терпением. Рука на щеке сжалась крепче, а изначально слабое давление на паху усилилось, когда тот задвигал хвостом. Нил был настолько отвлечен от происходящего, что чуть не захлебнулся собственным вздохом от интенсивности разрастающихся ощущений.       И тут он коснулся. Легкое прижатие губ к тонкой коже кадыка.       Рот Эндрю приоткрылся, ресницы затрепетали, прежде чем скрыть под опустившимися веками глаза. Нил посчитал это хорошим знаком, потому вновь оставил поцелуй, уже левее предыдущего. Эндрю задышал чаще — это он понял по нарастающему количеству выдыхаемых из жаберных щелей пузырьков.       Все было хорошо.       Все шло лучше некуда.       Губы едва успели коснуться тонкой косточки правой ключицы, как внезапно в плечо пришел сильный удар. От резкости толчка тело не успело среагировать и смягчить приземление, отчего локти загорели огнем, когда мелкие камушки впились в кожу. С глаз посыпались искры, стоило голове рухнуть и столкнуться затылком с твердой поверхностью дна.       Тупая боль стремительно сливалась с нарастающим шумом, но единственное, что волновало Нила в тот момент, был обезумевший взгляд Эндрю.       Заострившиеся зрачки фактически черных глаз и безжалостно крепкая хватка руки на его плече приказывали повиноваться и замереть. Острые когти давили на кожу, грозясь прорвать, если он посмеет дернуться.       Весь вид Эндрю кричал об угрозе.       Нил должен был испугаться.       Должен, но он не мог. Не хотел.       И что заметил Нил, так это положение тела Эндрю. Он удерживал его, но хватка была не настолько сильна, чтобы ему не удалось вырваться. Тело не навалилось сверху, впечатав в землю, хвост не оплел его бесконечными кольцами, чтобы Нил не мог атаковать.       Если бы Эндрю хотел загнать свою жертву в безвыходную ловушку, уже сделал бы.       — Эндрю, — тихо, но твердо позвал Нил, не позволяя себе вздрогнуть, видя мертвость нависающих над ним глаз. — Эндрю. Вернись ко мне.       Эндрю никак не отреагировал. Лицо не дрогнуло ни на миг. Но стоило Нилу попытаться сдвинуться, как когти тут же вонзились в плечо. Шипение не вырвалось изо рта, но кончик хвоста дернулся и вновь замер.       Эндрю здесь не было.       Был только русал, поддавшийся защитным инстинктам, когда кто-то попытался навредить. Пусть это было неправдой, Нил знал. Но он также знал, как нелегко подставить едва зажившие раны и вновь испытать боль даже от слабого прикосновения. И Эндрю поспешил, ошибся, думая, что справится с этим.       Никто не вправе был судить его за попытку, пусть и провалившуюся. И сейчас русалочья сущность не только пытается защитить его, но и узнать своего противника.       Нил знал на что шел и соглашался. И он не передумает, пока это «да» от Эндрю. Пока Эндрю пытается и позволяет Нилу делать это вместе с ним, он будет рядом.       Нил будет бороться. Ради этого. Ради них.       — Эндрю, — вновь попытался он.       — Эндрю.       Эндрю. Эндрю. Эндрю.       Эндрю.       Прошло не более минуты, а по ощущениям — часы.       Нил костями чувствовал, как утопает Эндрю в своей голове.       Его нос улавливал слабый запах крови, прорывающийся сквозь погруженные в плоть когти.       Нил чувствовал, как в груди зарождается отчаянный стрекот.       Озарение пришло внезапно.       Русалка защищает Эндрю. Но, может, она сможет откликнуться на зов себе подобной…       Его губы едва разошлись, и из горла вырвался звук. Грудь завибрировала от раздающейся трели. Но вместо знакомого мягкого урчания прозвучал щелчок, фальшивый и глухой, будто кто-то сдавил ему горло. Неумелый. Но Нил пытался: грудь дрожала, силясь выдавить из себя застоявшийся крик.       Это по-прежнему не было тем, чего он хотел, но песня становилась громче. Он чувствовал, как трясется собственное тело, как сжавшиеся жаберные щели жадно хватают утекающие крохи кислорода. Вырвавшееся стрекотание невозможно было остановить, и оно оглушило уши своим жалобным звучанием. Русалка внутри металась, не зная покоя в бушующем море переживаний. Хотелось зажмуриться, но он не мог отвести взгляда от медленно светлеющих глаз. Видя округляющиеся зрачки, затягивающие своей чернотой янтарные кольца, Нил чувствовал растягивающуюся на губах облегченную улыбку. Русалка в нем издала робкую трель, будто опасаясь все испортить. Но Нил, безоговорочно доверяющий Эндрю, заурчал, вкладывая в звук переживаемые нежность и трепет.       Когти вырвались из плеча внезапно, оставив за собой тонкий шлейф крови, стремительно размывающийся морской водой.       — Эндрю.       Но он быстро отпрянул, отплыл так далеко, чтобы ни единый дюйм его тела не смел коснуться Нила, и отвернулся.       — Эндрю? Эндрю, ты…       — Нет.       Нил не двинулся, когда Эндрю, внезапно развернувшийся к нему, выставил руку перед собой. На концах вогнутых когтей виднелись багровые пятна.       — Ты не виноват, — предпринял попытку Нил, приподнявшись на локтях. — Все в порядке. Оно уже заживает.       И Нил не солгал. Он чувствовал легкое жжение, но, бросив мимолетный взгляд на плечо, заметил лишь покрасневшие следы. Когти вонзились недостаточно глубоко, иначе заживление продлилось бы немного дольше, но и это было неважным. Нил выдержал бы больше, если бы понадобилось.       Но Эндрю был несогласен. В его глазах плескалась ярость и ее становилось больше, когда он смотрел на свою руку.       — Прекрати, — начинал злиться Нил. Он поднялся и приблизился к Эндрю, однако остановился на расстоянии, видя, как напряглись его плечи. — Ты не хотел этого.       — Но сделал, — огрызнулся Эндрю и дернул хвостом так сильно, что ударившиеся о дно плавники подняли в воду клубы песчаного тумана. — Я не смог остановиться вовремя и навредил тебе.       — Я в порядке, — и это было неправильно, потому что горло Эндрю дернулось, издавая грозное щелкающее рычание.       — Заткнись. Не смей лгать мне.       — Я не буду молчать, потому что это правда!       Эндрю оскалился. Блеск обнажившихся клыков на секунду ослепил глаза Нила, но он не посмел дрогнуть. Его взгляд был тверд.              Эндрю, видя серьезность его намерений, издал негодующее перещелкивание.       — Упрямая бестолковая цианея. Я не думал, что могу ошибаться так сильно, но оказывается мог: стоило мне тогда лишь скрыться за ближайшим кораллом, тебя бы сразу сожрала акула. Такими отъявленными глупцами она перекусывает на завтрак.       Нил даже не думал отвечать на брошенные оскорбления. Он понимал, что уже победил, видя, с каким отчаянием Эндрю пытается оттолкнуть его. Доказать то, что заранее было неверным.       Нил все видел и понимал, потому молчал. Давал время, чтобы Эндрю мог выпустить то, что продолжало давить слишком долго.       — Почему ты не уплыл? Почему не оттолкнул, чтобы спасти свою шкуру? Мозги напрочь себе отбил?       Вытянутая рука дрогнула. Эндрю отстранился, но едва-едва и закрыл ладонями собственное лицо.       — Почему?— прозвучало совсем глухо и беспомощно.       — Потому что я тебе доверяю. Это только ты. Ты не навредишь мне. Здесь только ты и я.       Возможно, именно спокойствие и непоколебимость его тона потушили последний огонек взбушевавшегося пламени.       Эндрю убрал руки и посмотрел на Нила, казалось, впервые за те долгие минуты внутренних метаний и наконец-то увидел. Не только его, но и то, что он так яростно пытался донести. В глазах Эндрю больше не было места теням. Нил отказывался терпеть их присутствие. Он отдал бы все, только бы больше не видеть Эндрю таким изнеможденным.       Его хрип прозвучал побеждено.       — Почему ты не отталкиваешь меня, когда я трогаю твои шрамы?       Сердце Нила больно сжалось.       — Потому что это ты. Я знаю это, поэтому я чувствую себя в безопасности. Я доверяю тебе.       — Доверие, — горько стрекотнул Эндрю и, неторопливо приблизившись, будто опасаясь, что его оттолкнут, замер в дюйме от Нила. — Иногда я…теряюсь. Я не знаю, где я. Тогда мне кажется, что я все еще там. И они продолжают причинять боль.       То, каким усталым казался его взгляд, задел внутри Нила до боли что-то знакомое. Он слышал то несмелое признание и бессилие в вырвавшихся словах.       Так звучат слова сражающегося каждый миг своей жизни не только с собственными демонами, но и самим собой. И Нил не понаслышке знал, насколько быстро возникает желание сдаться, когда борьба становится особенно жестокой.       Нил понимал.       Возможно, возникновение их связи было неизбежным.       Быть может, и правда существует некая русалочья Богиня, которая связала их судьбы.       Отныне и до скончания лун.       Он не знал, откуда на ум пришли те слова, но почему-то они показались ему по-настоящему правильными.       — Иногда я не знаю, как вернуться.       Нил осторожно, чтобы не напугать, коснулся блондинистой макушки и мягко погладил. Лицом Эндрю не поменялся, но телом, казалось, сбросил отягощающий груз.       — После нападения акул, когда я свалился в горячку, твои руки были тем, что спасало меня от кошмаров. Я знал расположение каждой мозоли, грубой костяшки, толщину выступающей вены. Я помнил, поэтому, ощупывая их, сразу понимал, где реальность.       Рука сместилась ниже, пока на замерла на щеке Эндрю.       — Возможно, тебе тоже стоит найти что-то заземляющее. Что-то ощутимое.       Другая рука Нила обхватила повисшую вдоль тела ладонь Эндрю, ту самую, лишенную когтя на безымянном пальце, и прижала ее к выпуклому следу пулевого ранения. Касание ощущалось чужеродным, но не отторгающим. Нил знал, что Эндрю не воспользуется его слабостью. И надеялся, что Эндрю знает это также.       — Тогда найди это. Что-то, что укажет на меня, когда снова потеряешься.       Эндрю не двинулся, но руки Нила не оттолкнул. Он смотрел и смотрел, будто выискивал что-то на его лице. Нил не отрывал взгляда от золотистых в лучах солнца глаз. Он надеялся, что Эндрю посчитает его достаточно честным, чтобы начать действовать.       Минуты шли, они не двигались. Их прижатые руки грели затянутую рану.       Пока пальцы под его ладонью не дернулись и едва-едва погладили неровные рубцовые края. Из-за долгого нахождения руки в одном положении Нил поначалу не осознал этого, пока Эндрю не проскользнул ниже. Казалось, он не возражал против его прикосновений. И Нил, завороженный, следил за тем, как их руки прокладывают новые дорожки вдоль горбатых шрамов.       На секунду подняв взгляд, он столкнулся с глазами Эндрю, наблюдающими за ним все это время. Оказывается, тот смотрел, чтобы убедиться, что все в порядке.       И как Эндрю мог так плохо думать о себе, когда все, что он делает, это заботится о Ниле.       — Только ты, — прошептал в пространство между ними Эндрю.       Его рука замерла на шраме на боку, наиболее сильно поражающем своей уродливостью. Бугристый и длинный, тянущийся вдоль ребер и исчезающий за чешуйками хвоста. Такой ни с чем не спутаешь.       Нил слышал, как громко колотятся их сердца.       — И ты.       Он прижался лбом ко лбу Эндрю. Тот не отпрянул.       — Это только я. Всегда я. Больше никто тебе не навредит.       — Только ты, — беззвучно согласился Эндрю. Нил видел, как его веки дрогнули и опустились, и он, недолго думая, тоже закрыл глаза.       Были только они. Только он и Эндрю в этом бесконечном океане.       И ему хотелось верить, что навсегда.

***

      Доверие.       Как часто ей доводилось слышать это слово.       Поверь мне, все будет хорошо.       Доверься, я тебя не оставлю.       Я с тобой до конца. Верь мне.       Судьба была к ней более благосклонной, чем к большинству людей в мире. За все тридцать три года прожитой жизни она ни разу не познала горечи предательства и боли от его вонзившегося кинжала. Ей правда повезло иметь такую надежную и крепкую семью.       Однако не всем суждено получить такой подарок.       Живым подтверждением того были воспоминания восьмилетней давности, которые упорно хранило ее сознание.       Ему было тесно в ящике. Рене видела, как трепыхались плавники и подергивалось тело, пытаясь хоть немного сдвинуться из своего застывшего положения.       Безуспешно.       Ей никогда не забыть той отвращающей своим ужасом картины. На обратной стороне век надежно отпечатался образ дрожащих тонких рук, прижатых к телу крепкими ремнями, чтобы он не смог выдернуть трубки, вколотые в шею.       Насколько же он был бледным.       По мнению Тэцуджи, именно из русалочьей крови возможно добыть антитела, способствующие быстрой регенерации. Он разрабатывал формулу для микстуры, употребление которой могло помочь человечеству в избавлении от всевозможных недугов.       Рене вспоминала, как все начиналось. Тогда Жан брал небольшое количество крови лишь трижды за день, пока она стояла рядом и наблюдала за монитором пищащего аппарата. Поначалу именно Рене должна была заниматься его работой, однако каждый раз она замирала с шприцем в опасной близости от русалочьей кожи, так и не смея вонзить иглу.       Когда русал пробудился впервые, они были готовы к сопротивлению. И не зря.       На первый взгляд он показался невероятно тихим и даже кротким. Скованные руки слабо дернулись, но едва-едва потревожили цепи наручников. Тогда он проделал тоже самое с хвостом, однако и тут потерпел неудачу.       (Уже позже Рене поняла, что так русал только проверял, насколько крепко скованы его конечности. Еще тогда он не пытался освободиться).       Он замер. Лишь широко распахнутые золотистые глаза продолжали подрагивать, наблюдать за их передвижениями. Рене знала, что по-человеческим меркам русал был ребенком, только-только ставшим подростком. В его глазах все еще можно было разглядеть детскую наивность.       Однако попытавшись прикоснуться к нему, Рене тут же ощутила на себе обманчивость столь безобидного, на первый взгляд, образа, попытавшегося разорвать клыками ее руку.       Жан успел оттолкнуть в последнюю секунду, да так сильно, что она не удержалась на ногах и упала на пол. Ее макушку окропили холодные брызги, когда русал заверещал и стал брыкаться. Жан задвинул крышку стеклянного ящика прежде, чем оттуда бы вылилась вся вода.              — Ты в порядке? — с нескрываемым волнением спросил он, упав рядом с ней на колени. Однако Рене не ответила. Ее взгляд не отрывался от трясущегося ящика.       Она внутренне ужаснулась силе и отчаянию, с которыми русал пытался выбраться из западни. Уши заложило от протяжного оглушающего воя, но тело будто бы парализовало. Рене не могла сдвинуться с места, придавленная звуком, напоминающим горький плач.       Осознание собственной беспомощности было сродни ударом ножа по сердцу. Их руки были связаны. Они были такими же пленниками, только вместо холодного металла наручников к их головам были приставлены дула невидимых пистолетов.       Тем не менее она не могла отделаться от мысли о том, насколько бесчеловечно они поступали, и никакого оправдания и прощения им никогда уже не заслужить.       Помимо хвоста и запястий, оковы нацепили на шею и вокруг груди. Железо наручников вскоре заменили на прочные кожаные ремни, так как русал, сопротивляясь, стирал кожу до глубоких кровавых борозд. Из-за ограниченного образа жизни и стремительно слабеющего состояния он плохо регенерировал. Ремни не убирали увечий, но их становилось меньше. Со временем и вовсе почти исчезли, когда ярость ушла, оставив вместо себя глухое отчаяние и смирение.       И каждый раз, пересекаясь взглядом с русалом, Рене пыталась побороть внутри себя дрожь, когда видела поселившуюся пустоту в его глазах.       Жан, видя ее колебания, перехватывал инициативу, пока и вовсе не стал забирать кровь самостоятельно. Рене так и не смогла возразить.       Русал больше не сопротивлялся, но все равно ему вкалывали небольшую дозу успокоительного для страховки. Он никогда на смотрел на Жана, пусть именно он причинял ему если и незначительную, но все же боль.       Нет, русал наблюдал за Рене. Его потускневшие глаза будто бы утратили природный цвет ореховой радужки, стали пустыми и блеклыми. Рене становилось жутко от того нездорового блеска на осунувшемся лице и осуждения, казалось бы, в равнодушном взгляде. От него хотелось отвернуться, а еще больше — спрятаться так надежно, только бы собственные мысли не смогли ее отыскать. Но уйти от себя невозможно. Уйти от себя значило умереть, но и со смертью самоненависть могла продолжить преследовать тебя по пятам.       Потому она не смела отводить взгляда. Рене смотрела и думала о том, как медленно, но стремительно это чувство наказывает ее за бездействие.       Лучше бы он меня ненавидел. Лучше бы вновь попытался ранить. Лишь бы не смотрел так, будто я его спасение.       Рене иногда не была уверена в том, что видит, но не могла избавиться от липкого чувства отвращения к самой себе.       Помимо угнетающего самоистязания глубоко внутри нее жил росток надежды. Она могла бы попытаться помочь. Спасти вряд ли удастся, но избавить несчастное существо от мучений ей было бы под силу. Набрать на пару миллиграмм морфина больше, собраться с волей и сделать это самостоятельно, без вмешательства руки Жана, чтобы вместе с успокоением принести русалу долгожданный покой.       Но она не могла поддаться такому опасному желанию. Морияма мог выявить вмешательство. Он быстро узнает, кто причастен к смерти такого ценного товара.       Она рисковала не только собой, но теми, кто был ей дорог.       Джереми и Элисон понимали, что происходит неладное. Жан держался лучше или, быть может, дело было в его постоянном упадническом настроении, которое не вызывало таких подозрений, как у улыбчивой Рене. Но никто из них не посмел признаться в постыдной правде.       Все попытки друзей поговорить были пресечены у корня.       И так каждый день. Жан забирает кровь, Рене безуспешно пытается игнорировать пристальный взгляд, пока фиксирует жизненные показатели русала. Эдриан, все больше и больше поражающий ее своей бледностью, тихой тенью заскальзывал к ним, забирал кровь и исчезал, не прощаясь.       Все изменилось, когда к ним нагрянул Тэцуджи с требованием увеличения дозы.       — Этого недостаточно. Никакого эффекта. Нужно больше крови.       Рене хотела возразить, даже выступила вперед, ведь сил отбирать жизнь у и без того ослабленного русала оставалось немного. Но Жан перехватил ее руку и слабо дернул обратно, и ей нехотя пришлось повиноваться.       Увидев Жана с длинной трубкой и иглой на конце, русал оживился и стал дергаться. Рене помнила, насколько велико было ее желание бросить все и сбежать, лишь бы не видеть страх, застывший в выцветших глазах, и слышать истошное стрекотание. Из-за того, что он дергался, Жан несколько раз промахнулся и оставил глубокие ранки иглой вдоль правой ключицы. Рене винила себя за растерянность, ведь из-за нового требования Тэцуджи они совсем позабыли об успокоительном.       Жан был бледным, испарина покрыла его лоб, когда он наконец вколол иглу в бледную шею и отошел в сторону. Русал пытался выдернуть, как-то сдвинуться, чтобы капельница выскочила, но шея была единственным намертво зафиксированным участком тела.       Русал продолжал дергаться, но безуспешно. Истеричный стрекот сменился тихим воем.       Рене отвернулась, не в силах справиться с блеском, смутно напоминавшим застывшие слезы в его глазах.       Со временем игл стало больше. Они напоминали уродливые украшения, оплетающими трубками потемневшую от синяков шею.       Если до этого русал ел до смешного мало — пищу приходилось чуть ли не насильно продавливать в рот, то после того, как крови стали забирать больше, отказался есть вовсе. И дело было не в его упрямстве, стремлении протестовать и показывать характер. Сам ослабленный организм извергал не переваренные куски рыбы наружу. Воду в ящике приходилось менять едва ли не несколько раз по дню. Казалось, русала нисколько не волновало то, что он лежал в собственной желчи и рвоте.       Рене становилось все труднее игнорировать подступающий ком в горле и жжение от накатывающих слез, когда сквозь равнодушие лица надежда продолжала жить в глазах русала.       Последней каплей стал очередной визит Эдриана. Он вновь забрал кровь, но сбежать из комнаты, как обычно это делал, не спешил. Напротив, подошел к стеклянному ящику, но замер на маленьком расстоянии.       — Можно? — облизнув губы, нерешительно спросил Эдриан, на что Жан отрешенно пожал плечами, а Рене отрывисто кивнула.       Эдриан приблизился, но стоило ему увидеть русала, тут же отпрыгнул. Его и без того бледное лицо приобрело пепельный оттенок, когда он безжизненным тоном заверил:       — Он же умирает. Если ничего не предпринять, он умрет в ближайшие дни.       И добавил, вновь облизнув потрескавшиеся губы:       — Босс будет недоволен. Очень недоволен.       Рене дернулась как от удара.       Ее глаза, казалось, в тысячный раз пробежались по окружающей их обстановке и остановились на пустом аквариуме, встроенном в стену.       Она больше не медлила. Знала, что если не успеет, то не простит себя уже никогда.       — Босс, что если поместить русала в тот аквариум? Такой огромный, в стене.       Тэцуджи нахмурился.       — И как вы себе это представляете, мисс Уокер? Мы поместим его туда, где у него будет больше преимуществ для маневренности? Это значительно затруднит нам забор крови.       — Он совсем плох. Если мы не поможем ему восстановиться, он умрет.       Тэцуджи отложил папку в сторону и откинулся в своем кресле.       — Пусть и так. Мы найдем нового. Пока что этот образец ничего, кроме потраченного времени, нам не принес.       Рене старалась не реагировать на безразличие его тона. Но внутренне она содрогнулась, осознав, насколько для Мориямы незначительна эта потеря. Лишь образец, товар, а не целая жизнь, которую тот отнимал с такой легкостью.       Она сосредоточилась на том, чтобы голос звучал твердо и уверенно, когда заверила:       — Конечно, в ваших возможностях найти кого-либо и даже получше, чем он. Но, мистер Морияма, вспомните, сколько, по вашим словам, было неудачных попыток, прежде чем заполучили его?       — Я помню, о чем говорил, мисс Уокер, — немного резко отбрил он, но все же сдержался и через небольшую паузу кивнул.       Рене продолжила куда осторожнее.       — Я это к тому, что, возможно, стоит немного повременить. Если русал умрет, вы в любом случае потеряете его кровь, и вам придется искать нового. Но никому неизвестно, как долго продлятся поиски. Вы можете отыскать новый, — она сглотнув, прежде чем выдавить, — образец, но какова гарантия, что он сможет прожить хотя бы первые сутки? Какова вероятность, что это сможет сделать хотя бы второй или третий выловленный русал?       — Ближе к сути, — чуть раздраженно подогнал ее Тэцуджи.       Рене мысленно вдохнула, после чего прыгнула в бушующее море.       — Позвольте переселить русала в аквариум. Его конечности почти атрофированы. Регенерация почти сошла на нет. Я хочу, чтобы он восстановился. Взамен я обещаю вам, что смогу доставлять крови столько, сколько необходимо.       Тэцуджи хмыкнул.       — И как же вы собираетесь это сделать, мисс Уокер? Окрепшая русалка, так еще и без оков в свободном пространстве вмиг разорвет вас на куски, если только попробуете влезть на ее территорию.       — Я хочу приручить его.       Тэцуджи смотрел на нее молча несколько секунд, после чего губы скривились в усмешке.       — Не каждую скотину можно задобрить пряником.       — Кнут можно использовать всегда, однако зачем начинать так категорично?       Его улыбка стала шире, однако ничего, помимо обжигающего холода, Рене за ней не увидела.       — Я считаю вас достойным сотрудником, мисс Уокер, но, думаю, вы сами понимаете, насколько призрачно звучат ваши обещания? Мне нужна гарантия. То, что я в действительности смогу получить. То, что вы сказали, лишь возможность, но никак не стопроцентный результат.       Рене слышала, как громко колотится сердце в груди. Ладони вспотели, но она подавила в себе желание вытереть их о пиджак.       Спасение, если его таковым можно было назвать, пришло оттуда, откуда совсем не ждали.       В кабинет внезапно влетел Эдриан.       — Босс, боюсь снова неуд…       Он остановился на пороге, так и не договорив.       — Простите. Не знал, что у вас посетитель. Я зайду позже.       — О нет, Эдриан, можешь остаться. Ты как раз вовремя.       Рене слабо нахмурилась. Тэцуджи никогда не говорил с кем-либо в такой свободной форме. Даже с самим Эдрианом, пока не случилось то, что отдалило их друг от друга.       Эдриан кивнул, но будто бы нехотя закрыл за собой дверь и подошел ближе. Он остановился на некотором расстоянии от Рене и, несмотря на ее попытки поймать его взгляд, упрямо смотрел перед собой.       — Мы как раз с мисс Уокер обсуждали довольно любопытную тему. Мы не могли придти к решению, но твой приход быстро это разрешил.       Тэцуджи замолчал, и Рене бросила свои попытки, чтобы вновь посмотреть на него и застыть под взглядом черных глаз. Он с некоторой скукой продолжил:       — Мисс Уокер, Эдриан рассказывал вам, в чем именно заключается его помощь в нашем маленьком исследовании?       Рене не была уверена, однако на секунду ей показалось, как рядом с ней вздрогнуло тело.       Она покачала головой.       — Никак нет. Мы мало с ним общаемся. Эдриан немногословен.       Тэцуджи довольно улыбнулся.       — Все просто, мисс Уокер. Я приоткрою вас завесу тайны, однако знайте: вы обязаны будете молчать об этом до тех пор, пока я не решу иначе.       Рене кивнула. Желудок судорожно сжался от дурного предчувствия.       — Эдриан является едва ли не важной частью нашего эксперимента. Я не исключаю, конечно, вашу с Жаном заслугу, ведь вы так старательно поддерживаете жизнь образца. Но Эдриан тот, кто помогает нам определить эффективность некоторых микстур, которые создаю я и которые принимает он.       Рене внутренне похолодела.       — И я подумал: быть может, дело не в русалке, а в дефектности респондента. Что если все куда проще, чем я предполагал.       — Неужели до Эдриана не находились другие респонденты? Кто-то из лаборатории?       Тэцуджи понимающе улыбнулся, но за долю секунды Рене поняла, что последует следом:       — Конечно, но не все сотрудники связаны только договором. Если вы понимаете, о чем я.       Он говорит о Жане.       На секунду ее руки дернулись, сжимаясь в кулаки, но она заставила себя расслабиться.       — Значит, я должна занять его место.       — Не сразу, но совсем скоро. Когда поймете, что ошибались. Но до этого мне будет любопытно глянуть на ваши попытки подчинить неподчинимое. Пока вы будете в трезвом уме.       Рене не дала себе дрогнуть.       — Значит вы согласны?       — Приступайте, мисс Уокер. Я сообщу нужным сотрудникам, чтобы помогли вам с переселением.       Рене кивнула. Выдавив сухое «спасибо», она развернулась на пятках и стремительно покинула кабинет.       Но не успела уйти далеко, как ее нагнал Эдриан. Схватив за локоть, он резко дернул ее на себя так, чтобы их взгляды пересеклись.       — Ты допускаешь ошибку, — одними побелевшими от ужаса губами произнес Эдриан.       — Как раз наоборот: я впервые ее не совершаю, — ответила она и вырвалась из его хватки, чтобы быстро сбежать к своим друзьям.       Тогда Рене не догадывалась, что ее решение поспособствует формированию хрупкого мостика доверия между ей и русалом.       Она никогда не забудет, как шипящий стеклянный короб трясся в руках двух мужчин и как мгновенно стих, когда русала вышвырнуло сверху в широкое пространство аквариума.       Он был слишком слаб, но все же медленно заоглядывался по сторонам. С шеи были сняты кандалы, но руки продолжали отягощать кожаные ремни. Казалось, русал их не замечал. Его глаза жадно впитывали детали открывшегося мира вместо осточертевшего потолка. Хвост осторожно покачивался и изредка потягивался, будто пытаясь справиться с острыми иглами возвращающейся чувствительности.       Рене была готова к тому, что, насытившись окружением, его глаза безошибочно выловят ее фигуру. Взгляд был нечитаемым, но что-то ей подсказывало, что русал догадывался о ее причастности к происходящему. И смотря на него, Рене впервые засомневалась в реализации собственного замысла.       Нельзя давать слабину, особенно когда из-за любой твоей оплошности могут поплатиться другие.       Но каждый день, проведенный у аквариума, высаживал в ее голове все больше зерен сомнения.       Поначалу Рене старалась не приближаться к аквариуму. Жану и вовсе запретила появляться в поле его зрения. Она боялась, что русал, будучи на «свободе», попытается добраться до него и поквитаться за причиненную боль.       — А ты? Думаешь, такая особенная, и он не понял, что мы заодно?              — Понял. Но он не слепой. Он видел и понимал.       — Не нужно примешивать сюда субъективизм,— рявкнул Жан, вскидывая руку в сторону аквариума. — Ты говоришь о том, чего нет. Если только он каким-то образом не прочел твои мысли и не узнал, как мы тут страдаем, причиняя ему вред.       — Прекрати. Я не отступлю. Уже поздно, Жан. Мы ничего не исправим. Нужно продолжать.       Его губы скривились, но он промолчал. Рене думала, что и ему надоел этот бесполезный спор, длящийся не один день.       — Ты что-то скрываешь. Но почему-то мне не говоришь. В чем дело?       — Ни в чем. Я просто выполняю свою работу. Мне нужно его доверие, чтобы добывать кровь.       — Я слышу в твоем голосе ложь.       Рене покачала головой и шепотом добавила:       — Я буду осторожна.       Щека Жана дернулась, когда он горько усмехнулся и сказал:       — Уж постарайся. Будет проблематично объяснить Джереми и Элисон о том, как ты лишилась всех конечностей.       Рене на это слабо улыбнулась.       Почти неделю она не приближалась к аквариуму. Рене пыталась с расстояния разглядеть русала, но тот практически сразу после погружения прижался к дальней стене и свернулся клубком. Возможно, он плавал ночью, когда здесь никого не было, но факт оставался фактом: русал прятался от них, как мог.       Рене пришлось нарушить его спокойствие, ведь в последнее время Рико зачастил с визитами, а это значит, что и Тэцуджи знал о ее бездействии.       Поначалу русал не отреагировал, пока она робко не постучала ладонью по толстому стеклу. Лишь тогда он лениво приподнял хвостовой плавник, до этого закрывающий лицо, и замер. Рене открыла рот, но так и обмерла, не зная, что можно сказать. Русал выждал секунду, после чего попытался спрятаться вновь, когда она позвала:       — Эй.       Возможно, он не услышал, потому продолжил лежать. Рене вновь постучала, но и на этот раз русал не отреагировал. Только тогда она догадалась, что ее игнорируют намеренно.       — Я знаю: ты находишься в отвратительной ситуации, но мне нужно, чтобы ты посмотрел на меня, — ее рука коснулась стекла, но больше не посмела ударить. — Мы должны помочь друг другу.       Вновь ничего.       Рене тяжело вздохнула и, закрыв глаза, прижалась лбом к прохладному стеклу аквариума.       — Глупо. Просто глупо. Ты ведь скорее всего не понимаешь, о чем я. У вас, наверное, свой язык. Просто… иногда, смотря на тебя, у меня складывалось впечатление, что тебе все ясно.       Она коротко усмехнулась.       — Мы никогда не хотели делать тебе больно. Я никогда не была в восторге от этой идее, — шепотом призналась Рене, боясь, что спрятанные камеры могут записать ее обычный голос. — Неспроста же вы хотели скрыться от нас, но вас нашли и так жестоко пытаются встроить в эту систему.       Она свистяще выдохнула.       — Мы все заложники этой системы. Только если у нас был выбор, у тебя его не было.       Ее глаза медленно открылись и часто заморгали, пытаясь справиться с ярким светом. Дыхание в груди замерло, когда она подняла взгляд и увидела едва ли не вплотную к своему лицу золотистые глаза. Подумать только: их лица разделяло стекло. Простого человека и смертоносного существа.       Она едва отстранилась, не от испуга и страха, а для того, чтобы лучше рассмотреть русала. Он не выглядел угрожающим. Наоборот: в глазах были настороженность и робкое любопытство. Возможно, ее взгляд был ответным.       — У тебя, наверное, была семья. Возможно, они волнуются за тебя. Скучают. А ты скучаешь по ним? Наверное, да. Взываешь ночами к ним в надежде, что они вернут тебя домой. А они зовут тебя… У всего должно быть имя и дом. У вас же есть имена, верно? Как тебя зовут?       Русал молчал.       — Надеюсь, тебе тут удобнее, чем было там. В том ящике.       На одно мгновение золотистые радужки поглотили вытянувшийся в острую линию зрачок, однако глаза вернулись в прежнее состояние быстрее, чем Рене успела это подметить. Ей даже подумалось, что все привиделось, если бы не ощутимые изменения, произошедшие в русале. Теперь он смотрел презрительно.       — Ты меня понимаешь? — нерешительно спросила она, но русал не ответил. Его сверлящий взгляд заставлял чувствовать неуютно, будто пытался наказать за бездействие.       Или пытался пристыдить.       Она отвернулась, но уйти не смогла. Чувство вины перед ним и глубокого страха за друзей не позволяли отнять руку от нагретого стекла аквариума.       На секунду Рене зажмурилась и, резко выдохнув несколько раз, вновь посмотрела на русала, который, казалось, этого ждал. Он продолжал смотреть, но будто осознал свое влияние на нее и сжалился. Она видела понимание в опущенных уголках рта и подрагивающих белых ресницах. Чего быть совсем не могло. Он не мог сжалиться над ней. Он всего лишь русал, а она тот, кто помог его пленить.       Рене до металлического привкуса закупила щеку изнутри, прежде чем прошептать:       — Прости меня. Прости…       Глаза предательски защипало, но она не позволила ни единой слезе упасть на щеки.       — Мы так виноваты перед вами. Нам не искупить этого даже через несколько жизней.       Русал смотрел, пока Рене пыталась бороться с собой, но это казалось бессмысленным. Все бессмысленно. То, что она здесь. Ее друзья здесь. Ее семья и маленький русал, между которыми она обязана выбирать. Выбор без выбора.       За стеклом показалась перепончатая ладонь, которая прижалась к стеклу по ту сторону от ее руки. Русал экспериментально подвигал пальцами, пока не расставил их так, как это раннее сделала Рене.       Она не знала, к чему он это делал, но почему-то этот бесполезный жест не показался ей бессмысленным.       Со временем Рене осознала, что это была поддержка. Своеобразная, но поддержка. Что-то ей подсказывало, что русал догадался об их незавидном положении. И пусть она не была пленницей в аквариуме, но в стенах лаборатории.       Ей хотелось в это верить.       Она часто говорила с ним. Русал никак не показывал, что понимает, но тем не менее Рене видела, как шевелятся перепончатые уши, когда с ее губ срывалась очередная история. Возможно, он не понимал, но все же она старалась объяснять все, что рассказывала.       В какой-то момент Рене решила научить его человеческому языку. Затея изначально была провальной, но ей хотелось верить, что задуманное непременно осуществится.       Она притащила доску на колесиках и поставила напротив аквариума, чтобы при проговаривании букв одновременно писать их и показывать русалу. Поначалу ее сильно забавляла реакция русала: он морщился и часто вертел головой, склоняя от одного плеча к другому. Один раз Рене даже подумала, что он хочет повторить за ней, когда открыл рот одновременно с ней. Но на деле русал просто зевнул, а после демонстративно вильнул хвостом и развернулся, стремительно уплывая к дальней стене аквариума.       Так идея с уроками английского быстро выгорела. Рене пыталась неоднократно, но после русал стал ее игнорировать, поэтому она вновь вернулась к своим рассказам.       И что удивительно, русал их слушал.       Так проходили их дни. Иногда усталость была так сильна, что ей не хватало сил уйти, и она засыпала прямо в лаборатории. Сон был не таким крепким, как в теплой и мягкой постели, но Рене не жаловалась. Разве что изредка на боль в шее из-за неудобного положения и лишь русалу, который, не факт, что понимал.       Однажды Рене уснула в лаборатории вновь, только на этот раз не на столе, заваленном бумагами, а на полу, прислонившись головой к аквариуму. Ее разбудили толчки, отдающие тупой болью в затылке. Едва разлепив глаза, она не сразу соорентировалась в пространстве, а когда сделала это, тут же подорвалась с ног.       Русал метался по аквариуму, яростно дергая кожаные ремни. Безуспешные попытки выводили его из себя, отчего он начал биться телом о стеклянную стену, будто пытаясь прорваться.       Рене пыталась достучаться до него, кричала, желая успокоить, но русал не слышал. Продолжал биться и дергать ремни, и с каждой затраченной секундой становился более нервным и напуганным.       Рене не думала, когда мчалась наверх аквариума. Не думала, когда быстро облачалась в костюм аквалангиста и вытаскивала баллон с кислородом. Лишь на мгновение задумалась, когда остановилась у люка, но тут же отбросила все сомнения и ухватилась за вентиль.       Жан убил бы, если бы узнал.                    Русал не замечал ее присутствия до последнего, что натолкнуло Рене на мысль о том, что тому мог присниться кошмар. Оттого и паника, и сильное желание избавиться от пут.       Она не до конца осознавала на какой риск идет, ведь вблизи русал оказался больше ее на голову из-за длинного хвоста. Стоило бы позаботиться о своей безопасности, взять какое оружие или другое средство защиты, но страх за него и то, что он себе навредит, оказался превыше всего.       Она не успела коснуться его, как чешуйчатый хвост легко, будто тряпичную куклу, отбросил ее в стену, да так сильно, что из легких выбило весь воздух, а с глаз посыпались искры. Боль в позвоночнике оказалась адской (Рене зажмурилась на несколько секунд, пытаясь подавить вой), но до чего же она была рада, что баллон остался цел.       Хрипло кашляя и поддерживая ноющую спину, Рене вновь медленно двинулась в его сторону. Русал продолжал дергаться и взбешенно махать хвостом, но ничего не помогало.       Она попыталась докричаться.       — Хватит! Перестань!       Ее разразил приступ кашля, отчего она согнулась пополам. Дышать становилось труднее, но Рене не позволяла себе сдаться.       — Слышишь?! Остановись! Ты вредишь себе!       Русал впечатался в стену в последний раз, после чего неподъемным мешком рухнул на дно. Из его груди вырвался громкий вой, да такой сильный, что даже сквозь толщу воды Рене ладонями зажала уши, чтобы не оглохнуть.       Испустив последний звук, он умолк и попытался сжаться в комок, но, видимо, из-за полученных ушибов не смог. Потому оставшись лежать на боку, русал молча наблюдал за ней.       Рене выждала паузу, прежде чем отнять руки от головы и выставить их перед собой.       — Я не причиню вреда. Я не хочу вредить тебе, поэтому пришла без оружия. Я хочу помочь тебе.       Русал никак не отреагировал, лишь продолжал безучастно смотреть на нее.       — Ты меня узнаешь? Я Рене. Я рассказывала тебе истории и пыталась научить алфавиту.       А еще обрекла на более изощренную смерть. И не только его.       Русал коротко стрекотнул, но Рене не услышала угрозы, потому неторопливо приблизилась.       — Возможно, я пожалею об этом, но ты и так можешь легко убить меня. Пусть так. Лучше так, чем от его руки.       Русал лишь напрягся, когда она опустилась рядом с ним на колени и осторожно придвинула руки к его предплечьям. Никакой реакции не последовало, будто ему самому было любопытно, что Рене сделает дальше.       Она не колебалась. Было неудобно из-за костюма, к которому Рене не успела приловчиться, но все же ей удалось вытянуть край ремня из кольца и освободить его руки.       Она отбросила ремень в сторону, отчего тело русала вздрогнуло, но и только.       Рене отодвинулась назад и взглянула в его удивленные глаза.       — Я не желаю тебе зла. Я не хочу причинять тебе боль.       Дышать становилось все труднее — кислород кончался. Но она не могла пока уйти.       — Больше не могу делать тебе больно.       Русал переводил взгляд с ее лица на свои освободившиеся предплечья и вновь обратно.       — Я тебе не враг.       Ее руки сжались в кулаки, когда она выпалила твердое обещание.       — Я верну тебя домой.       Его уши встрепенулись.       — Я тебе обещаю: ты вернешься домой.       Он стрекотнул, и Рене, не зная, о чем он, часто закивала и слабо улыбнулась.       — Ты будешь дома.       И тут произошло немыслимое. Он повторил за ней на ломанном и шипящем:       — Дома?       Она вновь закивала.       — Да, дома, — теперь Рене улыбалась широко. По щекам стали катиться крупные слезы. От нехватка кислорода легкие сдавливала судорога. — Там, в океане, с твоей колонией. С твоей семьей. Мы вернем тебя домой.       — Домой, — благоговейно повторил он, и Рене вновь кивнула, пусть почувствовала себя глупо. Сознание начинало плыть по краям, но радость была столь велика, что она не понимала, как начинала медленно оседать на дно.       — Верну. Я верну тебя. У всего должно быть имя и дом. Помнишь? Я Рене, а ты… ты…       Веки медленно опустились, но сквозь угасающее сознание ей удалось услышать слово, которого она ни разу не произносила в его присутствии.       Эндрю.       Его зовут Эндрю.       Он дал ей свое имя, и Рене знала, что это была не только благодарность, но и оказанное доверие.       Очнувшись на руках Жана у распахнутого люка, она не обратила ни малейшего внимания на безостановочный поток вопросов. Ее взгляд остановился на шлеме, отброшенном от них на расстоянии. Он выглядел поврежденным. Не сразу, но ей удалось заметить на нем глубокие царапины, будто тот, кто снимал его, не знал, как аккуратно подцепить края и подтянуть к подбородку, потому действовал импульсивно.       Рене обернулась и увидела светловолосую макушку и едва-едва выглядывающие из-за выступа люка золотистые глаза. Жан продолжал что-то говорить, чуть не срывался на крик, когда она продолжала молчать. Рене же не могла отделаться от мысли, что пожалеет об этом, когда обернулась к другу и прошептала:       — Мы освободим его.       Жан озадаченно моргнул, прежде чем выдавить пораженное «Что?!»       — Я хочу вернуть его в океан. Мне нужна твоя помощь.       Рене бросила взгляд на Эндрю, все еще подсматривающего за ними, и добавила:       — И не только твоя. Пора признаться Элисон и Джереми.       — Рене, что ты, — в глазах Жана просматривалась паника. — О чем ты говоришь? Ты головой ударилась? Что произошло?       — Эндрю, — она указала рукой за спину. — Он спас меня. Это долгая история, и ты обязательно ее услышишь, когда мы вернемся к Джереми и Элисон, но сейчас просто доверься мне.       Жан смотрел недоверчиво, но спустя минуты обречено вздохнул и кивнул:       — Ты расскажешь все без утаек.       Рене улыбнулась и вновь обернулась к русалу.       — Эй, Эндрю.       Он отозвался кратким стрекотом. Его перепончатые уши зашевелились.       — Мы скоро вернемся.