Последняя охота

Якову снилось что-то странное, ощущение реальности зашкаливало за все возможные децибелы. Он будто заново пережил события той роковой ночи. Дело было очень давно, десять лет назад. Яшка только вчера отпраздновал совершеннолетие, а сегодня уже отправлялся на первую свою самостоятельную миссию. Мама перед выходом из дома всучила в руки бутерброды, завернутые в пакет, термос с горячим питьём, поцеловала в щеку и обняла. Её рыжие волосы щекотали нос и пахли весенними цветами. Отец взглянул строго и снова повторил то, что уже отскакивало от зубов и въелось в подкорку мозга. Но всё же добавил в конце, выдав волнение в голосе: — Думай головой и поступай по совести. Яша готовился, усердно учился, знал, как и что будет происходить. Спустя пару дней в поезде и сутки пешего перехода через леса и поля, к ночи он вышел к дому на окраине глухой деревушки. Предельно собранный, сконцентрированный, сосредоточенный, готовый к любому исходу, даже к собственной смерти. Но не к такому. Ведьма была не одна. И дело даже не в клиенте, только что вышедшем за ветхий заборчик, распинаясь в благодарностях. — Дай бог тебе здоровья, Серафима, дорогая, спасибо тебе ещё раз, здоровья, здоровья тебе и внучку твоему, Серафимушка, спасительница наша… Женщина в косынке добродушно улыбнулась, проводив его взглядом, пока тот не скрылся из виду. Она выглядела уставшей. Ситцевое платье-халат было подпоясано фартуком со свежими пятнами, круглое, морщинистое лицо блестело от пота. Она вытерла его тыльной стороной ладони, вместе с тем и смахнув с лица улыбку. Хотела было вернуться в домик, но замерла под пристальным охотничьим взглядом. Яков вышел на свет. Снял капюшон. Он был зловеще спокоен. Ведьма смотрела с интересом, страх выдавали лишь узловатые пальцы, вцепившиеся в косяк двери. То, что охотник был ещё молод и неопытен, Серафима понимала прекрасно, как и то, что это ей ничем не поможет. Юный ведьмолов явно был силён и умён, а она почти растратила остатки сил на старого деревенского алкаша только за то, чтобы древнюю печку наладил. Ночи тут холодные. — Ну здравствуй, что ли. — Здравствуй, ведьма. В руке ведьмолова блеснули наручники. Серафиме пока удавалось избежать знакомства с ними, молодухой она от десятков охотников сбегала, в зрелости предпочитала прятаться и таиться, а в старости… Даже глушь необъятной тайги её всё-таки не спасла. — Постой, охотник. Постой… — Не кричи и не дёргайся. Сопротивляться не будешь — боли не причиню. Яков шагнул вперед, она попятилась, закрывая собой проход. Из-за её спины раздался глухой, протяжный стон. Ведьма только теперь испуганно сглотнула. Покорно протянула руки. Яков защёлкнул оковы, не глядя ведьме в глаза, как учили. Но вглубь домишка всё же вгляделся, увидев лишь темноту. — Только его не трогай, молю. Пошли. По щеке побежала слеза. Ведьма смахнула её кончиками пальцев. Беспомощная и разбитая, спустилась с двух деревянных ступенек. Яков следом. — Бабушка. Бабушка-а-а! Детский голосок разрезал густой воздух словно катана, пронзил самую душу. — Пошли скорее, что стоишь? — ведьма торопливо дергала дверцу заборчика связанными руками. Яков понимал, что она права, и, наверное, так будет лучше. Пошел следом, запер дверцу на задвижку. Тропинка уводила в ночной, черный, дремучий лес. Ведьма ускорила шаг, силясь не оборачиваться на оставшийся позади домишко с покосившейся крышей. — Нет, стой. — Пошли, охотник, пошли. — Да стой ты, ведьма. Он ухватил её за плечо, развернул на себя. Серафима поверить не могла своим глазам. Она уже отчаялась, уже смирилась со своей участью. Уже мысленно умирала в этом лесу, где её грешной душе суждено покинуть старое, уставшее от долгой и трудной жизни тело. Внука лишь было жаль, а больше жалеть ей было не о чем. Яков расстегнул оковы, спрятал наручники в карман. — Тебя сдали. Кто — не знаю. Вряд ли кто-то из местных, потому что про ребенка мне не было известно. Я своим скажу, что тебя не нашел. Какое-то время здесь будет безопасно, но потом придут проверять. Скройтесь. Среди людей затеряйтесь, так проще, сложнее найти. Ребенка в школу отдай, сама на работу устройся, не выдавай себя, не колдуй и не травничай. — Спасибо тебе. Спасибо. Яков только нервно дернул губой. Но в душе чувствовал — поступил правильно. Поступил по совести, не стал с нею торговаться. Он накинул капюшон отточенным жестом и направился в густую темень леса. — Стой, охотник. Устал ведь, голоден. Позволь хоть так отблагодарить. — Не нужно. Он уже успел скрыться, как вдруг снова. Жалобное, звонкое: — Бабушка! Ребенок лет десяти шатался из стороны в сторону по тропинке. Худой и длинный, одни косточки под кожей, бледный. Больной. Медные всклоченные волосы налипли на лицо. Руки плетьми болтались вдоль тела. Серафима уже подбегала к нему, но не успела подхватить — мальчик сделал шаг и упал, растянувшись на земле. — Кирочка! Кирюшенька! Солнышко моё! Яков знал, что должен уйти. Он уже столько нарушил правил. Но разве он мог? Подхватив пацана на руки, он помчался к дому. Серафима за ним, срываясь на бег. Тельце лёгкое, как пух, ледяные тощие руки обхватили шею. Яков шагнул в распахнутые настежь двери, уложил на лавку у печи. Мальчик весь горел, зубы стучали от лихорадки. Серафима уже возилась со своими травами и ступками. — Вот. Нужно напоить. Руки дрожат, пролью… Яков взял кувшин с терпким, резко-пахнущим отваром. Приложил к иссушенным губам мальчишки. Ему стало лучше сразу, исчезла дрожь, сошел с щек болезненный багряный румянец. Через ещё несколько глотков, выпив всё до конца, мальчик на миг распахнул большие раскосые глаза. В голову Якова успела прокрасться мысль: «Ведьмёнок что ли?», но тут же исчезла. Пацан вскоре уснул, свернувшись, как кошка, на лавке. — Поешь, поспи, охотник, — шепнула ведьма. — Пойду… Берегите себя. — Как-звать-то тебя, добрый человек? Яков промолчал, накинул капюшон. — Может доведётся свидеться ещё, — сказала Серафима, затушив свечу. Свет погас. В ночи тихонько пели сверчки. Охотника уже не было, хоть ведьма и услышала брошенное на прощанье: «Молись, чтобы больше не свиделись». На поржавевших рельсах стыли лужи и грязь, в них терялись падавшие с серого неба холодные капли. Яков шагал так уже больше пяти часов. Кроссовки предательски вымокли, ноги продрогли, с капюшона на плечи стекали струйки воды. До ближайшей станции оставалось всего-ничего. — Привет! — раздался знакомый раздражающе-бодрый голос. Дима сел на лавку рядом и попытался взглянуть под капюшон Якова. — Следил за мной? — рыкнул Яша, отворачиваясь. — Да нет… — Так да или нет? Не беси. Дима молча отвернулся, сунул руки в карманы куцей дубленки. Яков презрительно прыснул. — Крыса. — Мне сказали — я пошел. Ты бы не пошел? На этот раз промолчал Яков, ответ был известен им обоим. Конечно, пошел бы. — Где ведьма? — Улизнула. До моего прихода. — Как так? — А я ебу? — Яш, — Дима сменил тон, спросил мягче. — Что-то случилось? — Отъебись. Подошел поезд. Оставшийся путь до их города они провели во взаимном молчании. Через два дня после возвращения Якова публично отчитали за покрывательство ведьмы и сделали выговор. Дима, теперь известный как Борисыч, победно усмехнулся, а потом подумал, что ему наверняка пошли бы усы. Но последнее уже не снилось Якову, только всколыхнуло пелену воспоминаний.