«Teeth»

      «Сатору, ваш голос вызывает искреннее восхищение. Вы — вдохновитель многих. Ваша команда, вы сами… Ваша музыка! Ни одна группа за последние десять лет не смогла так подняться и так вызывать интерес. Вы — очень вызывающая и эпатажная личность, вечно приковывающее к себе внимание, а оно не всегда хорошее. Скажите, что служит вашим мотором внутри?»       Годжо, тогда, на интервью, не сразу ответил, но всегда знал ответ:       «Разбитое сердце»       У Годжо, главного олицетворения группы, есть неурядицы: гиперактивность и сильнейшая наркозависимость.       Не сказать, что он из неблагополучной семьи или наблюдал как родители с соседями грели на ложке сахар и потом этот сахар пускали по исчезающей вене. Годжо имел нормальное детство, полноценную большую семью, где каждому ребенку давалось внимание. Не воспитывали повесой, моральным кретином или ублюдком, с которым нельзя иметь дел. Всегда родители рядом, братья-сестры как поддержка, друзья и интересы; социальная жизнь присутствовала как и улыбка на лице. Семья никогда не препятствовала интересам и хобби, всегда отдавая на кружки. Обожал кино и кинопроизводство, а когда решил стать актером, выпросил у родителей курсы по актерскому мастерству, а там ему обеспечили место в актерской академии. Годжо по всем меркам был нормальным, но, увы, всему в его жизни приходит конец.       Ненавидел учиться, но обожал играть: талант переключаться и перевоплощаться нравился всем, ему предвещали огромные проекты и будущее, стоит Годжо переодеться и нанести грим. Любил внимание, похвалу и выпученные глаза. Быть кем-то еще, помимо своего «я», которое никогда не считал лучшим. Кем угодно, главное, сука, не собой. Не пользовался популярностью в академии из-за внешнего вида, а девушки рассматривали его сугубо как молодого профессионала; парни называли тощим, несуразным, актером малого калибра и выскочкой, который не сыграет тоже стул. Голос называли манерным и сухим, таланты — скучноватыми и скудными. Некоторых, конечно, Годжо знатно выебал в комнате общежития в коленно-локтевой, заставляя их ущемленную ориентацию стонать и кончать, а потом ущемленное начало травить собственного мецената! Годжо не обижался на оскорбления: профессора заметили его потенциал и посоветовали уроки вокала.       Актерство и вокал позволяли выйти из амплуа Годжо Сатору, показывая всем свое мастерство, и все забывали, кто перед ними на сцене. Но, даже в академии, где строго-настрого царит дружелюбная атмосфера, найдутся ублюдки: в варьете «Мастер и Маргарита», где играл Маргариту, его облили краской. Тогда, в том самом гнилом моменте, когда весь свет на нем, десятки глаз преподавателей и однокурсников, когда с костюма капает термоядерная зеленая краска, в голове стучит сердце, понял: либо он, либо его.       А когда начинаешь перекраивать себя с нуля, изменения невозможно не заметить. Что, собственно, его напарника по сценке не прошло мимо: Годжо стал пропускать репетиции или играть вполсилы, забывать текст, самовольничать и идти наперекор. Напарник пригласил его на выступление местной рок-группы, сказав, что вход абсолютно бесплатный. И он, в этот прекрасный день, с гримом на лице и в костюме барда, пришел в паб и понял еще раз: нет, не актерство — музыка. Тяжелая, сука, музыка. Музыка, которая исправляет, лечит, помогает, поддерживает и убивает в тебе все, что пожелаешь.       Академия имела музыкальный кружок. Какие-то непонятные дутые телки, у которых в губах по пять миллилитров и что-то пытаются исполнять на трубе и флейте, какие-то конченные задроты и шансонщики, кряхтящие и фонящие, а не пытающиеся. Годжо в свободное время всегда посещал кружок, пытался поговорить с кем-то про рок — даже подошел с этим вопросом к преподавателю, — но встретил полное отрицание. Его тянуло в рок. Научился играть на ритм-гитаре и бас-гитаре, не более, потому что большее не позволяли «ванильные взгляды на музыку у людей в этом злоебучем месте». Рок тянул своей бешеной энергетикой, и если выступали в соседнем городе — брал билет и мчал туда, ночуя в мотеле. У него большая коллекция автографов и фотографий с фронтменами западных и американских рок-групп, даже присутствует хэйви-металл. Годжо видел со второго ряда Мэрлина Мэнсона. Кричал громче телочек с первого.       Годжо скитался, не мог понять, почему даже такие мощные концерты, где пиротехника, не вызывают истинное восхищение и удовлетворение, почему эти овации, крики, лопнувшие вены в глазах от восхищения не были разделены. Почему, стоя на концерте своих кумиров, попивая пиво, устраивая мощнейший рейв, после которого хочешь неистово ебаться, чувствует зыблемую пустоту; Годжо, спустя много лет, разобрался, где последний кусочек пазла: быть частью рока, быть им, делать его.       Отчислился на следующий день.       После многих лет скитаний по концертам и отелям, от музыканта к музыканту в поиске той самой группы и людей, — а жил он на деньги родителей, ведь младшенький все еще ищет себя, — и наткнулся на объявление на столбе: требуются вокалист и ритм-гитарист. Чья-то задроченная квартира на втором этаже, все вокруг было или обшарпанным, или обоссаным, или требовало капитальный ремонт, а сама квартира была двухкомнатной с двумя мужиками, которые представились ему Тодзи и Нанами. Два ебаных взрослых мужика собирали команду и имели огромные амбиции. Не сразу с ними подружился, а они не сразу его приняли, молодого, тупого, ветренного и дрищавого. С первого взгляда, Годжо немного боялся Нанами из-за максимально серьезного настроя, но, вроде как, к себе располагает:       — То есть, три года ты шлялся по стране, занимался вокалом и «искал себя»? — встретил любезно Нанами, предлагая кофе. — Звучит так, словно ты очень хочешь оправдать свое тунеядство.       — Я хочу делать тяжелую музыку, а вы, судя по всему, ее делаете.       — Три причины, почему мы должны взять тебя, — Нанами ставит ему кофе, садится напротив стола с тремя пальцами. Ожидает ответов, удовлетворяющие его.       — Чувак, что за «три причины»? — Годжо не понял, насмешливо реагируя. — У вас даже барабанщика нет, а высокомерия в тебе, как в греческом боге.       — За три года ты выступал? У тебя есть кейсы? — спрашивает обычно он, жестикулируя. — До тебя у нас был вокалист и ритм-гитарист, но они уволены.       — Почему?       — Ответь на мой вопрос.       — Яркая внешность, прекрасные вокальные данные и харизма, — загибает Годжо свои три пальца, Нанами — два. — Харизма тебя не устраивает?       — Твоя харизма, скорее всего, называется «дотошность», вот тогда я бы согнул палец, — убирает руку. Годжо отпил кофе.       — Сколько выступлений в неделю?       — Три-четыре, вышка — клубы и бары, у нас солд-аут, конечно, но нельзя на этом останавливаться, а постоянная смена состава ничем хорошим не пахнет. Как оцениваешь себя, как вокалиста?       — Ровное дыхание, свободная дикция, подвижный голос. Что еще надо?       — Приходи завтра. Оценим твое мастерство.       — С каких пор ты даешь педикам садиться на мой стул?       Четыре глаза обернулись — Тодзи вышел из туалета с мокрыми руками, нахмурено смотря на Годжо. Нанами подумал, наверное, теперь от этого факта Тодзи захочет подолбиться в задницу.       Годжо цыкнул, ничего не ответив тогда, много лет назад. Кофе вкусный, зловоние квартиры — нет.       Спустя три месяца, к ним присоединился Сукуна, но не по объявлению на столбе. Человека, с характером тяжелее, Годжо еще не встречал.       Прошло три года. Двухкомнатная обдроченная квартира сместилась на стадионы. Их начали печатать в газетах и разносить сарафанным радио, а тупые девки только удваивали их популярность: каждая, зависимо от вкуса, западала на одного из них. Росла узнаваемость, нужда в пиар-агентах и менеджерах, гонорары и зависимость Годжо. Больше денег — лучше наркотики. Секс под наркотиками: что может быть лучше?

***

      К нему липнут как к колье от Картье, его хотят как Меган Фокс — с которой пересекался однажды, — о нем думают чаще, чем о завтрашнем дне.       О нем пишут издания. Годжо знают как неприкасаемую роскошь, как избалованного мальчика. Деньги для него не пахнут: он зарабатывает их своим трудом, гребаным телом и идеальным лицом. Годжо — любимчик камер, модельеров, стилистов, фанатов. Все хотят прибрать к своим рукам, чтобы продемонстрировать, какой джекпот сорвали. Только, вот, косяк: Годжо — раб наркотиков. Его высокие замашки загоняют в рамки, а если у кого-то с рамками проблема, то он просто в них не укладывается. Его глаза красивее алмаза — и ему в качестве оплаты предлагают пятизначную сумму? Требуешь — соответствуй.       Годжо знает себе цену — значит, его можно купить.       Даже когда на нем блядский костюм горничной и чулки в мелкую сетку. Даже когда танцует на огромном журнальном столике, щелкает пальцами, грохочет каблуками под ритмичную музыку из огромных стереоколонок пентхауса. Три этажа, четыре санузла, личная игровая комната, двадцать на двадцать гардероб, парковка для трех машин и одного танка. Да, Годжо зовут в гости такие влиятельные личности, слушающие женский вокал и сильные басы. Танцы завораживают, несмотря на вызывающий наряд и то, что Годжо обнюхан попперсом. Ему вообще похуй, что происходит во внешнем мире.       Качает головой в такт, подпевает и вспоминает танцевальные движения, которым научили девчонки-танцовщицы по постановке много лет назад. Уже не такой молодой, не такой энергичный, но пластика, движения, хореография… Абьянс и экстаз от наркотика уводят в свои цепи, закрывая намертво в удовольствии. Один грязный танец, форма горничной, тощие ноги в чулках и нуль морали — и это Годжо делает забесплатно, не требуя предоплаты. Потому что он, персона нон гранта, сидящая в десяти метрах на кожаном диване, требует к себе особого подхода и внимательности: удовлетворить желания своеобразной персоны необходимо.       Азартную улыбку и скрытое желание не спрячут обстоятельства. Такой грязной мразью, которую видели абсолютно все, не грех воспользоваться. Даже когда порно-ролики Годжо давно слиты в сеть, как и его член, умение сосать, грязно говорить и забывать про удовольствие чужого. Годжо зависим от секса, но зависим сугубо наркотическим сексом — это когда мозг плавится от тройной дозы гормонов, а кончики пальцев не чувствуются, а после — рвота, боль, ненависть и отвращение.       Но, карие глаза, говорящие за хозяина, не позволят боли вырваться. Эротический, незамысловатый и пьяный танец приносит эстетический восторг. Любовник пьет рокс Бакарди, поправляет длинные смольные волосы, умудряется ухмыляться от экспрессии. Смотрит на двухметровое тело, нелепо смотрящееся в костюме горничной.       — Ты так легко можешь обмануть команду, чтобы просто станцевать на столике? — спрашивает любовник, делая глоток. — А я думал, ты оцениваешь себя выше плинтуса.       — Я же должен хоть что-то от своих держать в секрете, например, что спускаюсь на твой уровень, — язвит Годжо, смаргивая влагу с наклеенных ресниц.       — Какой мой уровень?       — Смотреть на пьяного фронтмена в костюме горничной и не трогать. Точнее, строить из себя лицемерную недотрогу, упрекающего меня за ложь команде.       — Иногда твоя логика для меня непонятлива, — пожимает плечами. — Сказал бы напрямую, все и так знают твое гнилое естество. Лейблы не любят, когда их обманывают и заставляют ждать, сложа руки. Любишь портить все собой?       Годжо усмехнулся от последнего, аж зубы оголил.       — Меня-то знают все, а тебе приходиться притворяться, — рассмеялся; не выдержал. Пьяно садится на столик и, кажется, его возбуждение не спрячет даже платье.       — Не особо страдаю.       — Тогда не трать мое время, если переживаешь за мою команду.       — Вновь улетаешь?       — Тур с новым альбомом, — Годжо говорит заторможено; интонацией просит себя трахнуть. — Нам придется расстаться на… две тысячи сто девяносто часов. Если без форс-мажоров.       — Форс-мажоры в виде твоего передоза или внезапной гонореи у Сукуны?       — Смешно, — Годжо сползает, сокращает дистанцию, становится коленями на журнальный столик. — Еще одно слово про кого-то из парней, и вся страна узнает, что у тебя не встает на женщин, а только на переодетых мужиков и меня, — Годжо смотрит упрямо в глаза, как может, как позволяет наркотик, а Сугуру, не менее упрямый, замечает, насколько у него расширенные зрачки. — В прошлый раз я уехал на три дня, а когда приехал, ты выглядел просто ужасно. Твоя мать не выдержит, когда узнает, что ее миллионер-сын ловит со мной фееричные оргазмы.       — Твой рекорд: три оргазма на ночь, а потом ты тупо вырубился, — ухмыляется в рокс Сугуру. — Я ничего не делаю, чтобы ты столько за ночь кончал. Одно мое присутствие заменяет тебе полностью толпу?       — Всегда.       — Прискорбно, — хмыкает; констатирует факты. — Сделай переоценку ценностей и отправься в рехаб, пока не сдох на концерте.       Годжо садится на столик перед Гето, демонстративно раздвинув ноги. Но выставил руку между.       — Это ты меня зовешь в этот пентхаус, покупаешь костюмы и кокаин. Не я прошу надевать чулки и каблуки. Это все твое. И блядский попперс — тоже. Ты — латентный, не признающий даже себе.       — Не нужно мне угрожать, — Гето улыбается в рокс. — Выглядишь нелепо.       — Радуйся, что я держу язык за зубами.       — Радуйся, что ты кому-то, Сатору, в своей никчемной жизни, нужен.       — Альбом меньше, чем через месяц, а сниппеты собирают миллионы, — Годжо засмеялся. — Ты такой… такой…       Гето пожимает плечами и многозначительно отпивает, поправляя шелковое кимоно.       — Миллионы, а все такой же одинокий и кокаиновый.       Выуживает из-под подушек припрятанный заранее резиновый член, смазку на водной основе и зиплок порошка. Кристально чистого порошка.       Годжо улыбается, несмотря на разбитое сердце, а глаза, разбивающие сердце и кости, рентгенят.       — Я тебе нужен только таким? — зиплок падает в мягкую ладонь, а в атмосфере — двенадцать единиц. — Неадекватным, больным, кокаиновым и податливым?       — Безотказным, жалким, убитым и похеренным.       Передает все Годжо аккуратно, без единого прикосновения: омерзительно даже мизинцем тронуть продажную дрянь, на которую обдрочились все твинки и старики. Сугуру согласен смотреть, как это божество выгибается на журнальном столике, как раздвигает бесконечные ноги, как демонстрирует женские, кружевные трусики от Victoria’s Secret, слабо скрывающий мужской стояк. Годжо аккуратно присасывает фаллос к столику, устраиваясь сверху, и смотрит исподлобья на фетишиста. Гето смотрит в ответ, делая глоток, дает понять: быстрее, дрянь.       Годжо не нужно слов. Годжо делает молча, а голубые глаза, которые отражают свет, которые всегда в камере ярче звезды, не сводят взгляд с Сугуру, пока он, главная персона этой недели, делает на столике дорожку, рядом с бутылочкой лубриканта, и снюхивает в одно движение. Сжимает нос, глаза, громко вздыхает — новая доза, новая реальность, новые ощущение и физическая угроза разбитого сердца.       — Не осужу, если ты резко захочешь поменять место с ним, — высовывает из мыслей, намекая на резинового друга.       — Замолчи.       — Ты, походу, сегодня трезвый, — улыбка похожа на острие ножа.       — Ничего, кроме алкоголя. Всю наркоту для тебя оставил.       Весь этот мрак продолжается три года и все эти три года Годжо не может залезть Гето в трусы. Приходится трахать себя у него на глазах, громко стонать его имя и закатывать глаза от эйфории. Ублажает прихоти Сугуру житейскими способами: фаллоимитаторы в заднице, пробки, женская одежда, зажимы для сосков, завязывание глаз и прочее. Годжо только для него наряжается как грязная шлюха с Кабуки.       Гето Сугуру — известный кинорежиссер. Берет в свои картины исключительно профессионалов с безупречной репутацией или тех, кто не успел о себе много рассказать. Влиятельное лицо в сфере кино, неоднократно занимавший номинации. Его, как кинорежиссера, не знают только ленивые и дети: гениальность выделяется изобилием красивой съемки, дорогих локаций, насилия и реализма. Рейтинг всегда зашкаливает, отпугивая особо слабеньких мамок, но его аудитория не глупая: понимает, что такого, как он, второго не будет. Прямолинейного и чистого реалиста, демонстрирующий истинные проблемы человечества — зависимости.       Гето имеет огромное количество связей, начиная японцами, заканчивая американцами. Модели, актрисы, музыканты всех направлений, ведущие известных телепередач, продюсеры, режиссеры и платежеспособные спонсоры. Сможет достать любого из коммерческой медиа, подтянет любого за счет харизмы и большого процента доверия. Заключает договоры и никогда не обманывает, потому что трясется за свою репутацию, которая работает на него. Заключил с ним контракт — значит, выиграл жизнь.       Гето бывает на показах чисто ради любопытства. Модели, красивая одежда, атмосфера люкса и лаконичной музыки — все это позволяет присмотреться и познакомиться. И, увы, познакомился с Годжо максимально странно: в закрытом кабаре на дрэг-квин шоу, где сливается гламур с комедией. Огромное количество звезд, прекрасных артистов в женских образах в наикрасивейших платьях, Instagram-моделей и бизнесменов. Гето был приглашен как кинорежиссер независимого кино, который любит подобное — по понятным причинам — и всегда поддерживает творческое самовыражение. Годжо в тот вечер был одет в черное обтягивающее платье с ярким, как положено дрэг-квин, — он не выступал, был гостем, но таким образом поддерживал артистов, — макияже, а Гето, как положено высокопоставленному лицу, в строгом черном кимоно. Гето сделал комплимент внешнему виду, а Годжо поморгав ресничками, раскраснелся.       Иногда Годжо думает, что, если присесть на член, то ему не придется отдавать сорок процентов с продаж. Но, пренебрежительный не дает даже руку пожать, не говоря за член в заднице. Правда, если не бывать нормальному сексу, то Годжо даст альтернативу: присядет на резиновый длинный член, обильно смазанный смазкой. Трусы за пятьсот долларов улетели куда-то в сторону, а сам Годжо, облаченный в горничную, прячет юбкой проникновение. От наслаждения забывается, откидывая голову к потолку; выставляет руки назад, аккуратно садится на резину. Попперс и кокаин бьют наотмашь, удаляя рационализм.       Гето вернул рокс к губам, смотрит, как платье скрывает весь нарратив.       А потом происходит откровенная хуйня: стереосистема, подключенная через блютуз с телефона Годжо, транслирует телефонный звонок; музыка затыкается. Годжо вновь садится на смазанный член полностью, ударяя приятно простату, и выдыхает последний жгучий кислород. Бросает взгляд вперед — Сугуру смотрит на дисплей телефон, читая имя.       — Менеджер, — холодно говорит Сугуру, держа телефон у лица. — Будешь брать?       — Сбрось.       Гето сбрасывает. Музыка возвращается. Ненадолго.       — А она настойчивая. Тебе стоит ответить, иначе не отлипнет. Вдруг что-то важное? — Гето демонстративно убирает телефон, заправляет волосы назад, рассматривая сладострастного Годжо. — Могу фейстайм включить: она не удивится.       — Дай телефон… — Годжо не прекращает фрикции из принципа, стимулируя комок нервов. — Быстрее.       Гето филигранно, будто что-то заразное, передает Годжо телефон, держа его кончиками пальцев через кимоно. Годжо игнорирует эти замашки, ждет три секунды, поднимает звонок:       — Слышишь, красавчик, я без понятия, какого хера ты всем сказал, что отравился собу, которую не ешь, но собирай манатки.       — Утахиме, мхм… Пожалуйста, не так быстро, — Годжо устраивается поудобнее, возвращая фрикции в более медленном ритме; Гето внимает каждому слову. — Я сейчас не могу говорить, зайка моя… Правда не могу. Я перезвоню тебе через… час.       Годжо сбрасывает, откидывает на столик.       Гето смотрит, вздернул бровью.       Утахиме не остановилась на этом, опять набирая его номер. Годжо опять поднял, но сильно проебался: застонал на придыхании.       — Ясно. Я даже знать не хочу, с кем ты там долбишься. Ты должен меня выслушать. Главная модель на съемку отказалась, когда узнала, что ей придется сниматься ню. Съемки через неделю, а девочку искать некогда!       — Сладкая моя, Утахиме, солнце мое, прямо сейчас во мне, блять, попперс и дорожка кокаина, я вообще не понимаю, что происходит, а телефон мне кажется каким-то жидким, так что, давай сойдемся на том, что ты сама все сделаешь, ладно? Ты, все-таки, менеджер, а я, все-таки, прямо сейчас трахаюсь!       Годжо слепо сбросил звонок, нажимая на дисплей триста раз. Музыка заглохла намертво. Глубоко выдохнул, пытается утрамбовать накатившийся пиздец на его голову, член и задницу. Возбуждение срочно нужно снять ледяным пятиминутным душем. Годжо не понял как, но руки начинают слегка дрожать. Сползает с члена, заставляя Гето молча, ожидая объяснения ситуации, выпить рокс до дна.       — Мне нужна рыжая модель для клипа, — сообщает Годжо, восстанавливая дыхание на журнальном столике. — Завтра. Незамедлительно.       — Это ты мне?       — Желательно невысокого роста и худая.       — Не могу помочь.       Годжо аж фыркнул, аж присел на край столика, аж в темные глаза напротив смотрит.       — Я сказал: завтра.       Гето, самый высокооплачиваемый кинорежиссер с «Оскар», не понял такого тона в свой адрес, и сделал проще: рокс Бакарди полетел в Годжо, прямо в грудь, разливаясь по дорогому костюму горничной и чулкам в крупную сетку. Годжо не смог вовремя среагировать из-за наркотиков, а удар оказался слишком слабым по его ощущениям, но всплывет гематомами. А потом, как ни в чем не бывало, хватает бракованную дрянь за щеки, натянув на пальцы кимоно. Черные волосы от резкости движений выбились из толстых темно-синих шпилек в волосах, а взгляд кажется Годжо таким… глубоким, ненавистным, утешаемым.       — Мне повторить?       Годжо прикусывает язык. Наркотическая пелена так тепло обнимает, так спину греет, как душ теплый, а Гето напротив, тот самый Гето, который не дает к себе дотронуться, на расстоянии поцелуя. Резкое движение — и кокаиновый поцелуй мог бы случиться, но, Боженька, Годжо не готов совершать ошибку и лишаться своего идола, который даст ему все, даже порошок и недосягаемую влюбленность. Годжо даст извращение, Гето даст извращения.       — Нет.       — В душ и выметайся.       — Куда…       — Куда угодно. Мне плевать.       Грязная шлюха. Безнравственная кукла. Бездуховный сосуд.       Рок-звезда. Легенда рока. Самое продаваемое лицо в Японии.

***

      Тодзи закуривает Мальборо спичкой, потому что ненавидит зажигалки. Чтоб ненавидеть, ему причины не нужны. Стоит у паба в полночь в черной кепке с широким козырьком, на шее висит крестик. Ему прямо сейчас вообще не хочется ни фотографироваться, ни отвечать благодарностями, ни заигрыванием глаз двадцатилетней девчонке. Тодзи, на самом-то деле, пришел сюда поесть, потому что именно в этом ирландском пабе готовят самые вкусные ребрышки. Он скоро забудет их вкус из-за долгого тура, так что, нужно освежить вкусовые рецепторы.       — …Серьезно? — говорит сбоку Нанами по телефону, надев маскировку, сняв гребаные леопардовые элементы одежды. — Плохо, но не настолько… Да, я знаю, решим все… Нет, потому что это затянется… У меня? Нет, конечно. Послезавтра на студии будем, вот и поговорю с мужиками на этот счет, а то у меня есть пару мыслей… Да, да… Хорошо. На связи.       Нанами бросает трубку, начинает кому-то писать. Тодзи молча смотрит на него, втягивая сизый, горький дым, ожидая ответа.       — Рыжая супермодель отказалась сниматься из-за наготы, — фыркает Нанами, отлипая от стены. — Остальные на месте.       — У нее есть кейс с ню-фотками, в смысле голой не снимается? Это не может быть причиной.       — Дело в другом, я думаю: она знала, что будет голой, и согласилась, но только потом узнала, что будет в клипе у нас, — Нанами смотрит на него. — Или же, она вспомнила, что супермодель и становиться раком голой — не ее стезя.       Тодзи усмехнулся, делая затяжку.       — Становиться раком и быть женщиной — одно и тоже, Кенто.       — Ты знаешь, где Сатору? Я не наблюдаю его уже неделю, — Тодзи кивает головой, соглашаясь с его словами. — Если он опять будет согласовывать девчонку неделю…       — Не будет, — уверяет Тодзи, намекая, что сам решит вопрос.       — Надеюсь. Пойду выпью, а то новости третьесортные.       — Подойду через пять минут.       Тодзи докуривает сигарету, бросает бычок на асфальт, растирает ботинком и возвращается в паб.

***

      Сукуна готов засунуть себе в задницу ручку, но не согласен быть больше за рулем. Никогда и ни за что. Все гастроли и туры, которые устраивают, они передвигаются либо на поезде, либо самолетом: у него панический страх руля. Передвижение по городу обеспечивает шофер, который специально водит не больше шестидесяти и только по главной дороге и всегда перепроверяет, есть ли в салоне крепкий алкоголь. Сукуну трясет от машин, но только на заднем правом — почему так — сам не знает — кроет меньше всего. Не поднимает голову на окна — сугубо в телефон, сугубо в разговоре с шофером, сугубо громкая музыка. Если кто-то резко тормозит на дороге или сам шофер — Сукуна выключится от мира, а вернет только время или поддерживающий человек рядом.       Прямо сейчас, вечером на студии звукозаписи, парни закончили сведение последней альбомной песни. Годжо разбивает таблетки дном стакана в крошку, чтоб ни грамма твердого не было, а Сукуна самозабвенно смотрит на это, пытаясь скрутить себе косяк индики; два горя, размазанные по асфальту кокаиново-травяной крошкой. В студии играет ненавязчивая музыка, а атмосфера не позволяет им ни подраться, ни посраться: мир, дружба, жвачка, новая дорожка и дебетовая карта.       — Хочешь попробовать? — спросил у Сукуны.       Нанами оборачивается в наушниках у панели, замечает, что Годжо делает, и моментально, без нареканий, бросает на идеальную дорожку бутылку воды. Ни дорожки, ни крошки, ни следа, — только ахуй Годжо, распростертые в стороны руки и истерика Сукуны.       — Какого…       — Я тебе сказал не нюхать в студии? — строго, жестко, грубо.       — Ты знаешь, сколько сейчас пять грамм стоят?!       — Потухни, — Нанами отворачивается вновь на панель саундпродюссера.       — А что этот траву крутит тебя, что, не волнует?!       — А мы все знаем, зачем он это делает, — влезает Тодзи, — а ты — тупой.       — Суки!       Годжо откинулся на спинку дивана, закрыл глаза, морда в потолок. Приходит в себя через пару секунд, смотря на Сукуну в оба глаза. Ладно. И без кокса его мозг работает на двести процентов:       — Я придумал! Момент, где Сукуна начинает бласт-бит, мы добавим резкую твою гитару, а потом Тодзи подключиться!       — В пулеметной стрельбе не вставляются другие инструменты, — ответил Кенто. — Стена звука на то и придумана, что сто восемьдесят ударов в минуту ничем не перебиваются, а в конце так вообще ускоряются.       — Я предлагал барабаны оставить на протяжении всей композиции, — влез Тодзи.       — Пиздуй в дэт-метал, — отозвался Сукуна, оборачиваясь на него. — В этом треке неуместно оставлять барабаны на всю дорожку.       — Мы сделаем так, как я сказал, нам нужна разрывная подводка к припеву.       — Мы уже полностью согласовали трек! — с такой же интонацией отвечает Сукуна. — Ты напрасно сейчас всем мозги ебешь!       — У нас альбом через месяц, а у нас сбежала рыжая сука и мы переписываем одну и ту же песню три недели!       — Наш звукач завтра все скажет, — говорит Нанами и садится в кресло, снимая наушники, оборачиваясь на парней. — Я смог поговорить с девчонкой, почему резко ушла от съемок, — Нанами тут же давит многозначительную улыбку и уводит взгляд на татуированную голую спину, намекая на своего барабанщика. Тодзи и Годжо тут же перевели взгляд на затягивающего косяк, а тот в непонимании осуждения обернулся на гитариста. — Он ее жестко трахал, пообещал отношения, цветы и конфеты, а по итогу сбежал как плешивая крыса без объяснений.       Тодзи не удивился, неэмоционально хмыкнув.       — Она знала, с кем трахается, — спокойно сказал он.       — Ты трахал супермодель? — Годжо искренне, кажется, охуел.       — А ты — нет? — не понял Сукуна.       — Еще и сказочник, — подливает масла в огонь, хлопнув в ладоши.       — В модельных агентствах сотни рыжих разной размерной сетки.       — Я хочу на альбом чертовски стервозную девушку. Знаешь, чтоб по глазам было видно, что она жрет мужские сердца, а в гардеробе у нее сугубо чулки и корсеты. Представь: сексуальная стервозная сучка в полный рост, с подыгрывающим взглядом, которая манит и хочет, чтоб ты подошел. Открываешь ее, а там наши песни! Сексуальные песни и сексуальная обложка… Нужна сучка! А сучка, которая все могла, сбежала из-за тебя! Мразь!       Сукуна пожимает плечами. Трава не позволяет разозлиться. Но, кажется, в памяти всплывает знакомая рыжая сучка, которая может абсолютно все.       — Я в ахуе, — подал голос Тодзи.       — Должен был уже привыкнуть, — огрызся Сукуна.       — Ты найдешь нам новую рыжую, — назначил Нанами ему. — Раз ты у нас имеешь подвязки с моделями, то…       — Кенто, у нас есть менеджер.       — А обосрался, кажется, ты.       Сукуна фыркает, долго и упрямо смотрит на Кенто.       — Не смотри на меня так.       — Суть в том, что у меня есть рыжая подруга, но, она может принести… проблемы.       — Наши проблемы — ее проблемы, — перенял внимание Тодзи на себя. — Приведи ее сюда. Завтра. Живо.       — Блять, ну, я вас предупреждал, — Сукуна делает затяжку поглубже, представляя, какой пиздец они заказали.