«Teeth»

      «Ремен, вы невероятны в этом костюме, а ваша игра на барабанах… Вы же в курсе, что президент ваш ритм постукивает о стол во время конференции? Наша редакция считает, что невозможно делать такую музыку, если не любишь ее. Неужели так сильно влюблены в свое дело?»       Сукуна развернулся на репортершу с гневным взглядом, явно не искрясь от желания отвечать на вопросы. Всматривается в легкий макияж и синее платье, приближается к длинному микрофону, чтоб прошептать, милое, ласковое, лаконичное:       «Больше, чем ты свою никчемную работу с тупыми вопросами»       Сукуна привередлив к музыке, но не к удовольствию и женщинам.       У Сукуны было относительно счастливое детство, хотя его жизнь уже с раннего возраста была обременена утратой: мать умерла от онкологии, оставив только воспоминания о любви, которой так не хватало. Он был старшим сыном, имея младшего брата, что добавляло ему ответственности. Отец, обыкновенный наемный работник, зарабатывал на жизнь тяжелым трудом, а бабушки и дедушки со стороны матери старались восполнить пробелы в воспитании, но мимолетные их появления не могли затмить отсутствие материнской нежности. Музыка вошла в его жизнь, словно свет, когда он впервые услышал The Beatles, Led Zeppelin и Pink Floyd по радио. Это обычное увлечение переросло в страсть: Сукуна стал увлекаться творчеством лучших барабанщиков, включая членов Slipknot. Он начал создавать свои собственные ударные установки из картона и металлических кастрюль, и через три месяца у него уже была настоящая барабанная установка. Вместе с новой, крепкой барабанной установкой, Сукуна обзавелся презрением отца.       Сукуна, по его мнению, значительно уступал младшему брату, увлекающемуся американским футболом, занимающимся «истинным мужским делом». На ужинах, чередуя дни, Сукуна сидел сгорбив спину, безвольно ковыряя мясо на тарелке и слушая одну и ту же пластинку, которая излучала старинные звуки:       — Музыка никогда не была стабильностью и перспективой, сын.       Сукуна не разделял такую точку зрения, однако Юдзи и не стремился возразить: в свои четырнадцать лет он уже имел больше медалей, чем у Сукуны слоев пыли в потемневшей комнате. Младшего любил, обожал; по глазам было видно. Сукуна ел без аппетита, а брат, сидевший напротив, тяжело вздыхал.       — Юдзи первые места берет! Он младше тебя на четыре года! Чем ты хуже? Зачем тебе барабаны? У тебя прекрасные физические данные… а идешь в хрень.       Сукуна был глубоко признателен отцу: он всегда был сыт и не знал нищеты. Отец щедро предоставлял все, что мог, но не одобрял главное увлечение старшего — музыку. Брат, поддерживая творческий порыв, часто говорил: «если твое сердце горит барабанами — действуй».       И Сукуна много лет действовал, пахал днями-ночами, не спал, толком не жрал и умирал от количества практики. Перенес свою страсть в гараж, где неустанно учился, практиковался, учился и практиковался, зарываясь в изучение ритмических фигур: от книг до видеороликов. Он чувствовал музыку, ритм, отстучал до идеала хай-хэт, басы и трещотку. Стены обваливались известными барабанщиками. Не обзавелся идолами — он сам собирался им стать. В школе попал в музыкальный кружок, но вылетел оттуда с треском: стулом избил гитариста, который насмешливо высказался о его искалеченных пальцах. Тогда и стало понятно, что придется себя защищать, в особенности — свой инструмент.       До восемнадцати был строгой самоучкой. Мембраны лопались одна за другой, палочки ломались, в белках глаз лопались сосуды. Сукуна шел за целью, которую услышал по местным новостям: попасть в местный оркестр. И он попал. Ценой всего.       Упорство привело его в оркестр, где не сразу приняли нового человека. Жесткий маэстро моментально не полюбил его, демонстрируя с первой встречи, что здесь — не Дом Любви, где за ним будут щеголять и пресмыкаться. Пришлось пахать вдвое больше: соревнования, борьба за место лучшего, заучивания «до такта» — Сукуна стирал пальцы в кровь, выживая от конкурса до конкурса, стирая со лба пот. Считал целью быть лучшим, самым выдающимся, чтобы подобные ему вешали его плакаты в классах, когда обучали игре на барабанах. И, хотя путь не был легким, в итоге усилия принесли плоды — он завоевал место основного барабанщика в оркестре. Когда отец, услышав эту весть, остался молчалив, в этом заключалась сама суть их отношений.       Его стали окружать талантливые начинающие музыканты, которые, на самом деле, являлись приятными людьми, но не были настолько одержимы, как он: трубы, тромбоны, кларнеты, саксофоны, флаготы. Сукуна молча уважал каждого, никого не пытался учить или упрекать: каждый из них получал от маэстро унижений охапку, поэтому друг другу даже на мелкие недочеты не хотелось указывать. Сукуна жил мечтой, пока маэстро не посчитал, что одну из пяти труб стоить заменить.       И пришла девчонка, которая играла на трубе так, будто родилась с ней в руке.       Она была воплощением красоты: стройная, с безупречной осанкой идеальная блондинка. Курносый нос, небесно-голубые глаза и потрясающая голливудская улыбка подчеркивали очарование. Каждый шаг был наполнен грацией, аккуратный маникюр сверкал, а ровная кожа сияла без малейших изъянов; в ее гардеробе царствовали платья и юбки, которые подчеркивали ее природную элегантность. В нее, красивую и талантливую, невозможно было не влюбиться. Сукуна забывал про палочки, когда трубы, стоящие впереди него, первыми начинали распев: как она прикасалась губами к мундштуку, как смотрела на маэстро, как всегда улыбалась и была вежливой. Была не единственной девушкой в оркестре, но для Сукуны — единственной. Он таких видел только на глянцевых обложках. И восхищался ее профессиональной игрой.       Вместе с внешней красотой, девчонка была душевна красива: никому в помощи не отказывала, была отзывчивой и экспрессивной, с удовольствием громко смеясь и поддерживая разговор о тонкостях музыкальной теории. Сукуна, хоть и играл на громком инструменте, был застенчивым барабанщиком, в душе же таил жестокость. Видел, что большая часть парней откровенно запали на нее и хотят трахнуть, и понимал, что ни один не имеет искренних намерений: знал этих парней дольше и знает, что движет парнями, потому что сам им является. В одну пятницу, когда маэстро задержал их до двенадцати ночи, Сукуна перебинтовывал себе пальцы и убирал палочки в чехол, красавица задержалась вместе с ним. Она заметила, как кровь капнула ему на бедро, словно напоминание о его внутренней борьбе и невысказанном.       — Ты совсем не жалеешь себя.       Сукуна поднял взгляд на ее спокойный, немного волнующийся голос. Сидела на месте духовика, через сиденье, и хлопала ресницами. Происходит она из очень состоятельной и влиятельной семьи музыкантов, а ее дядя — знаменитый тромбонист. Здесь она, можно сказать, благодаря как семейному наследию, так и собственному стремлению. Хотя, маэстро не устает ее унижать и оскорблять, что талант в ней только один — сосательно-причмокивающий.       — Ну, кто-то пашет, а кому-то достается все, — Сукуна хотел проще, но характер вылез.       — Я пытаюсь избавиться от мысли, что все мне достается только благодаря семье, Ремен. Не будь ко мне жесток.       — Я констатирую факт, милая. Восемьдесят процентов оркестра имеют подвязки.       — Но не ты. Ты пашешь до крови и пота.       Сукуна смотрит ей в голубые, как лазурь, глаза. И впервые в своей жизни — и последний — по-настоящему влюбляется.       Он бегал за ней, словно в ее руках — его еда. Мысли о ней маячили в сознании круглосуточно, задерживался на репетициях чуть ли не на два часа как и она, подглядывал в коридорах, мечтал, хотел, желал. Красавица с невозмутимым обликом поддерживала разговоры и охотно позволяла себя провожать и даже ухаживать, и для Сукуны это было счастьем. Он поддерживал беседы, пронизанные его невежеством, но каждая секунда, проведенная вместе, была для него бесценна. В его взгляде легко читалось, насколько был влюблен в нее, как гребаный ребенок. Перед ней он был безоружен, открыт, искренен. Всегда на связи. Всегда прибежит. Всегда.       Она не отвечала ему ни намеком, ни жестом три месяца. Любила шутки, которые летели в воздухе, и та искрящаяся энергия, что исходила от его игры на барабанах. Сукуна, иногда, в полушутливом тоне, заявлял, что ненавидит новшества в музыке и современные поп-стили, предпочитая чистый рок. Она смеялась над его упрямством и тем, какое направление выбрал, играя в оркестре с духовиками и тромбонистами. Но находила в этом выражение несокрушимой мощи. Видела в нем потенциал, внутренний свет и творческий дар, но не могла ответить на его картины увлечения. Полгода она принимала красные тюльпаны — символ любви на языке цветов — забирала их домой, искренне благодарила за каждый букет. Всегда был рядом, готовый помочь с любыми мелочами, а иногда с живым интересом спрашивал о «ми малых» и «си-бемолях». В такие моменты она заливалась удивлением, с восторгом объясняя ему азы игры на трубе, хотя он мечтал только о ней.       Сукуна был искренен с ней, но не откровенен. И сочинил серенаду. Серенаду, которую исполнит на гитаре, на которой не умел, но научился, ради нее, хотя бы на раз. Боялся, что не понравится до такой степени, что хотел отложить эту идею. Его чувства, увы, опередил другой: кларнетист, попавший в оркестр благодаря кошельку родителей, отобрал ее у него на глазах. Ведь кто-то оказался смелее.       Поэтому Сукуна, много лет назад, после долгой репетиции, сидя на стуле за барабанной установкой, с перебинтованными пальцами, мешками под глазами, сутулой спиной и пустым желудком, когда она, красивая, ухоженная, прятала трубу в чехол, открыл свой ебаный рот:       — Какого хрена?       Он смотрел прямо ей в затылок и ждал ее реакции, как результата жюри. Ее глаза-алмазы смотрели не удивленно, а Сукуна, словно разъяренный фактом предательства, не сдал позиции.       — О чем ты? — ее голос для него был как, сука, бальзам, как кинжал, как топор, как гребаное оружие.       — Ты все знала, видела, принимала и улыбалась, но ушла к другому. Я, блять, влюблен в тебя, если ты этого не заметила.       — Я знаю. У тебя все с первого дня на лице написано.       Сукуне это говорил даже брат, поэтому вместо экспрессивной реакции вылез смех. Нет, он на нее никогда не был зол или в обиде: правда считает ее самой талантливой девушкой, которую только видел вживую, и не мог на нее долго зла держать. Его первая пылкая любовь искрилась в его глазах, и она с легкостью видела это, ведь дурой вовсе не была. Легко подошла к нему, обходя барабаны, заставила развернуться телом. С жалостью и тревогой смотрела на покалеченные пальцы, недосып и усталость, которую так пытается спрятать. Сукуна настолько влюблен в нее, что все остальные девушки были без лица. Струсил — и вот зарплата.       — Ты же знаешь, что…       — Я знаю, что ты любишь другого.       — Почему ты никакой инициативы не проявил? Ни свиданий, ни встреч, ни поцелуя… Мне откуда было знать, что все настолько серьезно?       — Боялся спугнуть, но разве это уже имеет какой-то смысл?       Сукуна, спустя много лет, не помнит тот день, но помнит вечер. Самая пылкая, сильная, яркая и страстная любовь студенчества, которая затмевала разум и заставляла внутри груди болеть, в тот вечер, его поцеловала в губы. Сукуна помнит мягкость губ, ее бархатные руки на своем лице, ее горячее дыхание и сердцебиение в висках, которое никогда, никогда не повторится вновь. Она не просто целовала его, она открыла ему двери в мир искренней, неподдельной, кристально чистой страсти, запертой в черном ящике его души на протяжении трех долгих месяцев. Каждый штрих этого мгновения остался в его памяти — от нежной мягкости ее губ до обволакивающих пепельных локонов.       И попал в страшнейшую автомобильную аварию.       Сотрясение мозга, нога, превращенная в мясо, выбитая почка, приведшая к ее удалению, и сломанная правая рука.       Медикаментозная кома, размытые границы реальности, собирание себя по кусочкам; амнезия, утерянная почка, утрата мелкой моторики правой руки. Ссадины. Синяки. Гематомы. Шрамы. Много шрамов. Много боли. Много боли — много ненависти.       После выхода из комы, к нему в первый же день пришел отец и брат; медсестры рассказывали, что чаще всех приходил Юдзи, когда тот был в коме, а отец — как получалось. Брат приносил цветы и фрукты, беседовал с братом, но последний не слышал. Весь в бинтах, с уткой в члене, загипсованным телом и капельницами. Юдзи смотрел жалким взглядом, сожалеющим, а в Сукуне не было даже сил сказать: «поправь морду, брат». Пока, как оказалось, не пришла та самая красавица с букетом белых гортензий в белом платье. Ни поцелуя ни в губы, ни в лоб, ни в щеку, только резкие, грубые, как нож, слова: «главный барабанщик больше не ты».       Эти мрази не дали даже шанса. Ни маэстро, ни оркестр, ни, сука, ты.       Смотря на свою, сука, любовь, из которой вылетели эти слова, не сразу понял, за что он ее возненавидел.       Юдзи ему сказал: «я знаю пару человек, которые знают других, а те уже знают, что какая-то группа ищет себе барабанщика».       Сукуна это взъебало. Нет, расстроило до такой степени, что боль, спрятанная много лет назад, вылезла и преобразовалось во всеобъемлющую злость. Стал зол на бывших друзей, на весь оркестр, на маэстро, на учебу, на красавицу, на себя, машину, отца, брата. Озлобился как дикий зверь. Перекроил себя с нуля как тряпичную куклу: вытащил всю вату изнутри, до грамма, и запихнул порох. Его рука была в шрамах от открытого перелома и от Аппарата Илизарова, которые ненавидел и не хотел видеть, и перекроил себя еще раз: набил по всему телу, включая лицо, татуировки. Никаких шрамов, никаких воспоминаний. Только новый он.       Сукуна больше не желал смотреть на себя тогдашнего, наивного, влюбленного, мягкого. Больше нет его. Убил собственными руками.       После ДТП, у Сукуны появились проблемы: беспорядочные половые связи, боязнь вождения и пристрастие к любому роду успокоительных. Его бросает из холода в жар от одной только мысли сесть за руль, а при вспоминании момента происшествия, в груди все сжимается, начинает болеть и скручивать, даже почку, которой давно нет; а перед глазами сразу всплывает торчащая из руки кость и раздробленная нога. Беспорядочный секс стал отдушиной: он теперь делает то, что по-настоящему любит и хочет, а именно — секс и женщин. Отшили один раз — значит, ему не потребуется чей-то ответ и взаимность, чтоб взять то, что лежит перед носом. Сукуна не касался палочек год, а когда вернулся на костылях в отцовский дом, в гараж, спустя полтора года, смотря на свою барабанную установку, старую, пыльную, неактуальную и не такую крутую, как в оркестре, вспоминает, что дает ему силы.       Блядский, сука, рок!       Начал ходить на пробы. На первые, вторые, третьи, по каким-то объявлениям и слухам, но везде или попадались конченные дилетанты, которые, блять, вообще не могли найти общий язык и понять, что нужно переделать, или ему отказывали из-за травмы руки, мол: «прости, дружище, боимся, ты будешь не дотягивать до нашего уровня». Если бы Сукуна услышал это когда был в оркестре, то просто бы отошел назад и не стал бы спорить, но, после всего, эту машину не остановить: при грубом отказе он брал первую попавшуюся гитару и хуярил об его голову.       Сукуна разочаровался во всем, кроме музыки. Помнит день, когда позвонил Юдзи и спросил за группу, которая искала барабанщика. Вкратце объяснил, что их трое, и нужен барабанщик с минимальными знаниями клавишных. В сущности, больших сцен и сумасшедших гонораров уже не светило, так что решился рискнуть и отправиться в убогую двухкомнатную квартиру с потрепанным подъездом, адрес которой Юдзи передал через своих людей. Был готов смириться с любыми неудобствами, лишь бы иметь возможность заниматься тем, что глубоко желает, несмотря на травмы и собственный скверный характер. Его первым встретил Тодзи с сигаретой в губе, представился, и провел в квартиру для полного знакомства. Годжо и Нанами сидели в гостиной комнате, а на журнальном столике был полный хаос: от фантиков конфет до раскинутой бумаги. Нанами тогда сидел в кресле, закинув ногу на ногу, в строгом костюме; Годжо жевал сладкую жвачку и слушал радио.       Они разговаривали весь вечер. Сукуна про себя был краток, отчего показался Нанами крайне надежным и талантливым, а Годжо долго не мог понять, как к нему относиться: все тело в татуировках, крашенные волосы, злой взгляд, хромая походка и серьезный настрой.       — Где-то учился или самоучка? — спросил Нанами.       — Я был в оркестре пару лет, а с четырех лет интересуюсь музыкой, с семи — активно играю на барабанах. До гранд-при не дошел.       — Почему?       — Я попал в тяжелую аварию. И прохожу реабилитацию до сих пор, — Сукуна пытается максимально абстрагироваться от воспоминаний, попивая пиво, которое Тодзи великодушно достал из холодильника. Темное нефильтрованное.       — Я вижу у тебя шрамы на правой руке, — внезапно начал Тодзи, сидя по правую руку от Сукуны, на диване. В нем уже две банки пива. Сукуна оценил, что сам Тодзи весь покрыт, как якудза. — Открытый перелом? К тому же, ты хромаешь.       — Составной со смещением, а в ноге… полный пиздец, — Сукуна усмехнулся, — защитная реакция, — когда на самом деле ему чуть ногу не ампутировали: ногу порвали металлические конструкции, а сдавливание чуть не привело к некрозу. — Ну, к бонусу, с одной почкой, — и делает мощный глоток пива. Сукуна рефлекторно оценил реакцию каждого на такую новость, и, к своей радости, не увидел ничего странного.       — А ты не бегаешь ссать каждые пять минут? — самый интересный вопрос, естественно, достался Годжо. — У тебя же, типа, теперь почка за двоих работает.       — Раньше да, сейчас нет. Остались только боли, но несущественные.       — То есть, после аварии, ты сколько не брал палочки в руки? — влезает Нанами. Самые умные вопросы достались, конечно, ему.       — Год не брал, но три месяца назад вернулся встрой.       — Довольно долго.       — В оркестр мне уже не вернуться: требования, которые я мог выполнять, уже не выполню. Меня ничего не интересует, кроме музыки и барабанов. Я в курсе, что вы — рок-группа и прочая поебота, но я и не был в духовенстве и понимаю, что требуется и в какой темпе вы играете. Мне просто нужно немного времени и услышать вас.       — Проблема в том, Ремен, что у нас есть заготовленные песни, и там не хватает барабанов. До этого мы выступали с низкопрофильными барабанщиками, которым платили за выступление и они исчезали, но так больше не может продолжаться и нам нужен полноценный компаньон, — говорит Нанами, смотря на него. — У тебя немалый опыт игры и ты знаешь теорию музыки, но, я думаю, тебе стоит забыть все, чему ты учился, потому что здесь тебе не золотые сцены и гладковыбритые мужики в темно-синих костюмах тройке, которые отдают тысячи долларов за билет на твое выступление. Если ты боишься за перелом руки и что мы скажем тебе «прощай» — можешь на этот счет не переживать.       — Короче, ебать, скажу проще, — прерывает тираду Тодзи, держа в руке банку пива, экспрессивно начиная свой диалог. — Мы делаем альтернативный рок, где требуется разъеб. А жизнь рокера сопутствует с алкоголем, скандалами, слухами, папарацци, постоянным поиском лучшего. Ты будешь писать музыку, чтобы люди приходили, пили, кричали твое имя и отбивали твои барабаны об деревяшки.       — Я в курсе.       — Нам плевать на твою поломанную руку и однояйцевость, — подвинулся Годжо, сидя на полу в позе лотоса. — Просто чувствуй.

***

      «Кое-кто в Америке предлагает с рок-н-роллом обходиться проще: делить его на «черный» и «белый». При этом вовсе не требуется гадать, какой из них воплощение добродетели, а какой — зла. Не требует подобная классификация и музыкальных познаний. Ибо разбираться-то нужно не в музыке, а в ее исполнителях, точнее — в цвете их кожи. Нет, не о той, что вы подумали… Метафора.       В начале этого года на музыкальной арене засияла группа «Teeth», привнося в мир звука свое агрессивное и провокационное обаяние. Интригующий интерес, который они разожгли, поднял на новую высоту волну увлечения гитарной музыкой, известной как «скиффл». Состав группы состоит из четырех участников, двое из которых уже не раз оказывались в неблаговидном свете — в частности, Годжо Сатору, чья бурная жизнь и откровенное признание в нетрадиционной ориентации неизменно привлекают внимание. Музыканты уверяют, что наркотики не имеют к ним отношения, и, хотя я отрицаю их отрицание, в этом контексте стоит отметить, что все это не мешает им прорываться в топ-чарты и собирать миллионы прослушиваний каждую неделю! Не желая быть лицемером в своем эфире, откровенно признаю: их музыка заставляет меня постукивать ногой, когда я еду домой. Гитара Нанами навевает воспоминания о группе «Kiss», футболку с которой я когда-то с гордостью носил. Как видите, обсуждая рок-группу, я открываю новые грани своих музыкальных предпочтений.       Но, повторюсь, скажу правду: я купил билет на концерт в первый ряд в городе, где будет у них тур. Кто мне запретит?»        О них говорили по радио, что гладило по самолюбию просто пиздецки. Статьи, интернет-форумы, фан-клубы и прочее, что связывало людей любовью к ним. Также, про них писали статьи независимые издания, которые пиздецки подливали масла в огонь. Иногда, на удивление всех, узнавали что-то новое:       «По свидетельствам двадцатидвухлетней девушки, имя которой мы не имеем права раскрывать, около десяти часов вечера позавчера у бара с заманчивым названием «***», известного своими изысканными угощениями, демократичными ценами и приветливым обслуживанием, был замечен бессменный барабанщик нашумевшей рок-группы Ремен Сукуна. В отличие от своих коллег, предпочитающих оставаться в тени, он не уклонялся от внимания поклонников и охотно раздавал автографы. После нескольких бокалов пива у его стола разразилась драка, в которую Ремен оказался втянут. Чтобы одержать верх в этом остроумном противостоянии, он воспользовался деревянным стулом. Свидетельница утверждает, что Ремен проявил нешуточную жестокость по отношению к молодому мужчине, распускавшему язык в столь многолюдном месте. Бармен спешно нажал тревожную кнопку, и патруль полиции прибыл на место происшествия через пятнадцать минут. Предварительные данные сообщают, что он задержан, в то время как потерпевший, протрезвев, не предъявил никаких требований…»       «Папарацци ухватили момент, запечатлев Тодзи Фушигуро, виртуозного бас-гитариста рок-группы «Teeth», в немеркнущем блеске его G-Wagen на пути к тренировке. Взоры поклонников прикованы к его стройным икрам… Как оцениваете их великолепие?»       «Нанами Кенто был запечатлен в шикарном Michelin-ресторане в окружении молодого человека и светловолосой девушки, увлеченно обсуждающими какие-то важные и насущные вопросы, судя по их активной мимике и ярким жестам. Мужчина, их звуковой продюсер, с живостью делился мыслями, а что касается загадочной девушки, ее контуры сдержанно обрисовывались со спины, оставляя зрителям лишь догадываться о том, какая звезда скрыта за этим образом»       «Годжо Сатору, вдохновленный предвкушением, с радостью поделился в своих социальных сетях вестью о предстоящем туре по Европе. Он представил список городов и даты выступлений, словно набросок большой картины, готовящейся к воплощению. Однако цены на билеты оказались далеко не скромными — ведь стадионы, на которых они собираются выступать, требуют значительных вложений для их окупаемости. В этом ярком путешествии, полном музыкального волшебства и эмоций, каждая деталь, от площадки до атмосферы, создает образ незабываемого события»

***

      «You go down just like Holy Mary»       Когда он играет, правило одно: смотреть, вникать, слушать и прыгать в такт. Когда он играет, создается новый мир, где только барабаны и Сукуна.       «Mary on a, Mary on a cross»       Когда Сукуна выходит на сцену, в толпе рождается единственное стремление: забыться, закинуться наркотой и пробить пол до основания. Сукуна, в свою очередь, не возражает, когда люди рвут на себе волосы и распродают последние органы лишь бы заполучить билет на его выступление. Его барабаны — легенда, его мастерство и таланты вызывают восхищение у юных музыкантов, которые хватаются за любую платформу, надеясь разобрать его игру на молекулы. Когда журналисты задают ему вопросы о том, как он достиг таких высот, лишь ухмыляется, обнажая все зубы, а в сознании мелькает мысль: «желание доказать».       «Not just another bloody Mary»       Нанами погружается в ритм с такой мощью, что забывает о толпе внизу, о ярких софитах и оглушительном гуле, заполнившем уши. Его взгляд сосредоточен на барабанщике: искусная игра ног, ловкие движения рук, голова в неистовом хоре, при этом под маской виднеется пот и дикий, горящий взгляд. На пальцах — пластыри, но боль в ногах осталась в сторонке: педали, бас-бочка, тарелки, барабаны — здесь и сейчас существует только Сукуна, где музыка сливается с великолепием голоса Годжо, а кровь бурлит в жилах, ритмизируя биение сердечного пульса. Колебания звуков проникают в каждую клетку, наполняя пространство энергией и игольчатым возбуждением. Нанами сливается с мелодией, становясь частью этого необыкновенного момента, когда время замирает, а музыка обнимает его душу, словно долгожданный друг. Он живет в каждом такте, во мгновении, которое, несмотря на свою краткость, остается вечным в его сердце.       «Mary on a, Mary on a cross»       «If you choose to run away with me,       Годжо смотрит в зал, на нем только кожаные брюки с броским ремнем, его тощее тело ни для кого не секрет. Сукуна качает головой, играет, получает то удовольствие, что получал много лет назад, в оркестре, когда маэстро орет, ненавидит тебя и готов уебать стулом, но те эмоции — неповторимы. Те эмоции, испытываемые много лет назад в здании музыкального училища, не повторить. Вечный ритм музыки окутывает его, подобно мягкому покрывалу, и все, что он может сделать, это унести в себе эту дробь времени, поднимая воспоминания к новым вершинам.       I will tickle you internally»       «And I see nothing wrong with that»       

***

      Когда в апартаментах раздается звонок длиною в десять секунд, то не подойти к двери означает или нервный срыв от звонка, или желание убивать. А когда дверь распахивается, звонок не прекращается: Сукуна зажал кнопку, а его взгляд, тяжелый и убийственный, полон нетерпения. В нос ударяет четкий и свежий аромат диффузора с лавандой, словно противоречащий буре эмоций, разразившейся в его взгляде.       — Какого хрена ты приперся? — отвечает ненавистью она.       — Выглядишь как блядь, — отжимает кнопку, выравниваясь в спине. — Поэтому выключила телефон?       — Тебя, кажется, вообще не должно волновать.       — Ты заставила меня сесть в машину. Тебе пиздец.       Сукуна, как хозяин квартиры, разгневанно перешагивает порог. Его внимание привлекают мужские туфли у этажерки не его размера, и тут же Нобара понимает, в чем дело. Ухмылка распускается на его губах, когда он скользит взглядом по ее фигуре в ярко-красном платье с глубоким декольте; такое, что даже тонкие бретельки не способны поддержать грудь.       — Кажется, я не ношу блядские оксфорды.       — Только вякни, Ремен, — и охрана на пороге.       Девчонка снимает хорошие современные апартаменты с панорамными окнами на пятидесятом этаже, а старичок-консьерж уже наизусть знает, к кому Сукуна каждый раз наведается, — и мужик даже не в курсе, кем Сукуна является. Огромный и очень дорогой небоскреб, где живут инвесторы, шейхи, различные бизнесмены и проститутки, которым снимают здесь жилье. Камеры у дверей и в лифтах, живые растения. Мягкий бархатистый ковер, тянущийся вдоль всего коридора, словно призывает ступни гостей к безмятежности. Здесь царит атмосфера богатства: лишь бы были деньги — и мир у ваших ног, готовый исполнить любые желания. Даже уборщицу можно вызвать на каждую субботу, чтобы поддерживать идеальный порядок в этом царстве роскоши.       В спальне, залитой мягким светом, глаза останавливаются на огромной и уютной кровати с ортопедическим матрасом, где спит мужик, чья задница прикрыта куском одеяла, а рядом с ним, словно тень, уютно сопит брюнетка. Сукуна хмыкнул, его взгляд сначала скользнул по парочке, затем вернулся к Нобаре, и на губах его расцвела ядовитая усмешка: конечно, он догадывался о том, что здесь происходит, раз телефон недоступен именно тогда, когда срочно нужна. Его не наебать, если сам не позволит. Нобара босая за ним, хватает за запястье, а Сукуна в ухмылке приподнимает брови:       — Серьезно, блять? — громким шепотом, смотря на Нобару с высоты своего роста. — Тебя могли заметить.       — Кто? Камеры, которые проверяют только с постановлением копов? Или, мудила, ты, который чуть не сломал звонок?       — Слышишь, дура, я явился не по приколу, ясно? — Сукуна резко, как выстрел, отрывает свою руку с ее хвата. — Хотя, все, не еби мозги. Колеса у тебя есть?       — Есть, иди на кухню.       Идет на кухню, открывает дрожащими руками двухстворчатый холодильник и достает воду. Нобара идет на балкон, забирает оттуда электронную сигарету с флаконом таблеток и возвращается к нему, щеголяя в платье без нижнего белья. Воздух сгустился от напряжения. Сукуна выглядит тревожным и разгневанным, но точно трезвым, что уже обеспечивает чуть больше десяти процентов адекватных разговоры и ответов на вопросы. А вопросов миллион.       — В следующий раз, если ты подумаешь, что заявиться ко мне без предупреждения в квартиру — очень крутая идея, я обзаведусь дробовиком и выстрелю тебе в милую морду, — начала она, вручая ему флакон таблеток, садясь напротив за мраморную барную стойку. Сукуна закидывает в себя сразу две таблетки, запивает водой, смотря на нее без доли эмоций.       — Когда тебя долбят и лижут, то, да, не до телефона, согласен…       — Ревнуешь? Или к чему такие монологи?       — Хорошо, ревную, — на отъебись ответил. — Мне похуй и на них, и на дробовик. Я по делу.       — Это может подождать завтра? — выдыхает сладкий пар.       — Нет, не может. У нас съемки клипа на трек из альбома, а супермодель в последний момент дала заднюю.       — Почему?       — Не знаю, — Сукуна отвел взгляд, не желая отвечать. Лишние вопросы не нужны. — Кенто сказал, дело в обнаженной съемке, а на деле — хер знает.       — Ты хочешь, чтоб я снялась в вашем клипе на трек? — уточняет она, Сукуна утвердительно кивает головой. — Голой? При всех твоих? — еще раз кивает. — Ты больной?       Сукуна закатывает глаза и не раскатывал бы, тяжело вздыхая.       — Мозги не еби.       Кугисаки Нобара — та самая скандальная модель, чья жизнь каждый день становится объектом неумолимого внимания папарацци и бурных обсуждений в медиа. Эпатажная, дерзкая, как вихрь холерического темперамента и неукротимая, чьи интересы сужены до собственных. Главное лицо известного косметического бренда, обладающее взрывным характером и проницательным взглядом. С безупречной фигурой, симметрией лица и густыми рыжими волосами, цвет которых невозможно повторить ни одной краской. Настоящая транжира, любящая драгоценности, насыщенную жизнь и страсть; даже сидя на психостимуляторах из-за диагностированного СДВГ, она не теряет своей яркости. Сукуна крайне редко одалживает у нее пару таблеток, когда вынужден перемещаться на дальние расстояния. Она — бесспорная красавица и любимица объективов, работа с ее телом и лицом доставляет наслаждение в любой форме, но, знающая себе цену, не позволяет эксплуатировать себя бездумно. Вне карьеры модели Нобара становится ходячей проблемой с обратным отсчетом.       Если Нобаре что-то не по душе, уговорить ее невозможно. Грубое слово, шепот за спиной, косые взгляды или намеки на целлюлит — сумеет разобраться сама, безжалостно отплатив тем, кто смеет задеть ее чувства, как будто предвещая, что жить осталось два понедельника. Тяжелая судьба, тернистая карьера, отсутствие поддержки в чужом городе — лишь амбиции и недоверие к миру вокруг сформировали ее такой, какой является сегодня. Нобара не отдает ни единого процента своих доходов ни в благотворительные фонды, ни близким.       Она, блять, не благотворительный фонд, а деньги зарабатываются нелегким трудом.       Смотрит на него — он на нее, наконец-то расслабляясь. На пальцах вновь пластыри, а костяшки — алые. Сколько знают друг друга, так Сукуна всегда с болезненными руками, словно организм уже не старается заживить. Она знает: Сукуна женат на музыке и не изменяет ей.       — Твой клип будет мне стоить карьеры, — обрубает надежду она. А Сукуна посмотрел, как на идиотку.       — Ты недавно прорекламировала колготки и стала раком, а год назад рекламировала нижнее белье.       — Я была одета, — с нажимом.       — Покажи сиськи, — Нобара, не смущаясь, раздвигает декольте, открывая грудь среднего размера. — Вот и все. Только помимо меня будут камеры и съемочная группа. Работай на перспективу. Клип пересматривают и спустя двадцать лет, а твои съемки кружевного белья — одноразовая хуета.       — Когда ты что-то предлагаешь, я всегда ощущаю подвох, — щурится она, пряча грудь. — В чем подвох?       — Войдут эротические сцены с минетом и позой раком, не переживай, все будет заблюрено, но, как бы то ни было, все будут это видеть, — хмыкает он.       — Парни знают о моем существовании? — намекает она.       — Немного расскажу, но никаких подробностей.       — У меня будут свои условия на съемку, к тому же, мне надо поставить своего менеджера в известность, что «Teeth» хочет меня видеть в клипе.       — С твоим менеджером поговорит наш, при необходимости подпишешь договор. Мне вообще похуй.       — Вижу, таблетки тебя хорошо взяли. Зря две закинул, — оглядывает его, вновь делая затяжку.       — Меня сейчас трясло в машине еще и от злости, — гневно смотрит на нее.       — Моя личная жизнь тебя никак не касается. В общем, я же не говорю тебе за то, что ты трахаешь фанаток каждый час.       — Не забывай, что, как оказалось, ты тоже была моей фанаткой, и поэтому я тебя трахнул, — хитро взглянул исподлобья. — Но, как видишь, между нами возникла удивительная дружба.       — Очень удивительная, — язвит.       — Претензии?       — Нет, — выпускает пар. — Что на счет травы? Ты куришь?       — Сейчас много работы намечается и тур, так что, сократил, — снимает с себя кожанку, бросает на пол, потирает переносицу. — Короче, попытаешься сорвать в последний момент, то, Нобара, я отвечаю…       Нобара усмехается, откидываясь на спинку своего барного стула. Сукуна, на самом-то деле, мало угрозы представляет: женщин не бьет, детей не обижает, животных — тем более, но, если его вывести из себя и провоцировать — превращается в буйного быка, который видит цель и не видит препятствий. Он много раз дрался и магшоты слиты в сеть. Под давлением Тодзи публично извинялся и покрывал расходы на лечение пострадавших. Да, у него есть множество проблем, о которых не принято говорить, но если снять все слои брутальности, мы увидим застрявшего в обидах прошлого молодого человека, чей гнев, как кристально чистый кристалл, лишь ждет момента, чтобы вспрыснуться из глубин его души.       Сукуна вздыхает: таблетки начали медленно действовать, руки перестали трястись, голова успокоилась. Обстановка не вызывает нервное напряжение, и Нобара, сидящая напротив с электронной сигаретой в губах, перестала раздражать. Даже язык во рту расслабился, переставая быть жалом.       — У тебя сигареты есть?       — Тот курит, — намекает на спящего в кровати. — На балконе пачка.       — Я у тебя останусь, — встает с места, хватает за собой бутылку воды.       — Нет, Ремен, домой.       — Это, бля, не вопрос. Диван постели мне.       — А им что скажу? — оборачивается.       — Мне похуй.       Эта сука все равно пустит. Даже когда в спальне спит другой.       Эта сука все равно согласится. Даже когда ненавидит его.

***

      Первый съемочный день не зависел от Нобары: начался с дерганий камеры, темных вибраций, проблесков насилия и великолепной работы оператора. Правильный свет, идеально подобранные локации, одежда и, конечно, актерская игра Годжо, который моментально вживается в образы. Крупным планом застывает ясный виски, блеск алмаза кольца, таинственные голубые глаза, акцент на макияже, проколотые мочки и безупречно ухоженные пальцы — Годжо плавно заполняет кадр, оставляя Тодзи на втором плане. Все необходимое на месте, съемки проходят с такой легкостью, что, когда профессионалы берутся за дело, ошибки сведены к нулю. Работая гладко, они завершили процесс ровно в три ночи, как и планировалось. Ни изъяна, ни пустоты — Сукуна словно мед плавно смешивается с женским телом, ухватывая Нобару, обнаженную, с выпячивающимися ребрами, за талию на кровати. Никакого секса, никакого возбуждения: только мастерство, идеальное освещение и поражающий макияж на рыжей стерве, которая, вопреки всему, играет безупречно.       Ее снимают крупным и средним планом: высокие каблуки, стройные ноги, зеленые глаза, аккуратные губы. Когда появляется Сукуна, искуситель, распрямившийся на роскошной кровати, окутанной красным неоновым светом, камера замирает на их танце. Над кроватью веет множество фотографий Нобары, запечатлевающих ее моменты с группой «Teeth». Старый японский фильм о каннибализме, крутящийся на телевизоре из двухтысячных, создает атмосферу абсурда. Сукуна, подобно хищнику, принимает ее тело, как она изящно закидывает бедра, открывая рот для прикосновения пальца. Камера фокусируется на его фигуре — гримеры укрыли татуировки ярким слоем глиттера, каждая деталь отражает безжалостное совершенство: открытый торс, строгие брюки и черные носки. Сукуна совершает игру, пристально глядя в глаза Нобары, когда она, обнаженная и уязвимая под бесчисленными взглядами, извивается под его полным могущества телом. В конце дня Нанами, в халате с чаем, хвалит Нобару, желая дальнейшего сотрудничества; Годжо раздает ей бурные аплодисменты и свист; лишь Тодзи, с небрежной улыбкой, произносит: «хороша».       Третий день съемок, завершающий этап, накаляется и приобретает новые оттенки: кровать уступает место другой, локация превращается в гостиничный номер, в кадре появляются все, включая Тодзи. Он делится с операторами кадрами, демонстрируя, как собирает и разбирает оружие: черно-белая картинка с наложением прицела, на белом столе рассыпаны детали М4. Черные перчатки блестят на его руках, тело скрыто в черном рашгарде, лицо закрыто балаклавой. Нобара, звезда клипа, неотрывно стоит позади, с видом сосредоточенным, забивая магазины патронами. Годжо делает свой вход чуть позже, облаченный в красную ливрею швейцара — одежду особого покроя, символизирующую услужливость. В воздухе витает непонятный накал, нарастает напряжение, и в каждой детали, в каждом взгляде просматриваются намеки на месть. Кровавую, жестокую, пронизанную смехом и пустыми гильзами.       Когда съемка подходит к завершению, команда разражается аплодисментами, завершая день щедрым заказом еды. Все, как единое целое, устремляются к столу с угощениями, кроме Тодзи и Нобары: он жаждет сделать перерыв на сигарету, а она стремится сохранить стройность фигуры. На Нобаре теплый халат, а Тодзи не удосужился снять рашгард и перчатки. Все по-прежнему: в воздухе витает запах электронных сигарет и дым Мальборо, напоминая о привычной атмосфере, в которой они творят. В этот момент, когда шум вечеринки начинает нарастать, между ними возникает молчаливое понимание; они оба, выставленные на показ жарким светом мольберта, выбирают уединение и спокойствие.       Нобара заметила, что Тодзи сильно отличается от всех в группе. У него наиболее тяжелая энергетика, грудной голос, отсутствие каких-либо эмоций и расчетливый взгляд на мир. Любое замечание режиссера учитывал с первого раза, не переча — в отличие от Годжо или Сукуны — и не конфликтуя. Может, он и понимал, что лучше сделать по-другому, но доверяет мнению людей, работающих не один год в данной сфере. Кроме того, с Лейблом лучше не ссориться: подписанный контракт обязывает к определенным условиям, и малейшее несоответствие может стоить группе прав на ее творчество, а этого Тодзи совершенно не желает. А это, на самом деле, Тодзи не хочет. Тодзи хочет одно: наебать всех и уйти с жирным плюсом. Нобара краем глаза наблюдает за ним: сидит всего в двух метрах, уткнувшись в телефон. Его тело покрыто татуировками, густые черные волосы блестят, как битум, а рашгард подчеркивает мощную мужскую структуру тела.       — Хорошо сыграла, молодец, — решает он начать диалог, словно странно — сидеть рядом и ни слова не сказать, хотя уже три дня подряд работали над клипом. — Мало дублей пришлось делать, хотя думал, придется ночевать здесь.       — И похвалил, и наругал, — прыснула от смеха.       — Чтоб не зазнавалась, — сухо ответил, не отвлекаясь от телефона. — У тебя с кем контракт?       — Ни с кем. Сама по себе. Веду инсту.       — Неплохо. Я о тебе никогда не слышал.       — Так тебя, по-моему, нет в соцсетях.       — Не отменяет того, что я о тебе никогда не слышал, — обернулся на нее, словно опять жалит, говоря, что не такая уж и ты популярная. — Вообще.       А Нобара, смекалистая девчонка, не станет отвечать на укол:       — Вы уезжаете через три недели? — уточняет Нобара, а Тодзи утвердительно кивает. — Насколько?       — Три месяца. Семнадцать городов.       — Тяжело дается?       — Ощущение покинутого дома уступает место той энергии, которую я получаю от концертов. Это можно сравнить с тем моментом, когда ты улетаешь во Францию ради подиума — радостное волнение наполняет сердце. Но когда я получаю обратную связь… Эти отзывы, реакции… Как люди создают каверы, пытаются воспроизвести мою технику… Все это не проходит даром. Так что, Нобара, нет, мне не тяжело — наоборот, вдохновляет.       Через пару минут, когда Тодзи молча докуривает и уходит внутрь, на улицу залетает с куском пиццы Годжо в костюме швейцара, и с набитым ртом прям кричит, ликует, хвалит во все горло с особой экспрессией ошалевшую Нобару:       — Солнце мое, ты играешь просто прекрасно! — в одной руке пицца, красивейшие глаза расширены, сама Нобара — слушает сумбур. — Твоя пластика, твои эмоции, фигура… Боже, я красивее девочку еще не видел. Ты видела свои скулы? А носик? Он у тебя такой ровный, нет горбинки… Твои волосы… — касается ее витых волос чистой рукой, смотрит ей в изумрудные глаза, расхваливая и не переставая. — Какая ты была в постели, а когда красный свет включился… Господи, Нобара… Откуда ты такая?       Нобара, честно, не понимает, как реагировать на такие искренние комплименты. Она давно обесценивает любую критику даже от профессионалов, но он, Сатору, почему-то так умеет заглядывать в душу, что лед растаял.       — Ремен мне сказал, что вы давно знакомы, — садится рядом, где сидел Тодзи, и двигается к ней. — Ты — модель?       — Инста-модель. Вы же потом вышлете мне материал для согласования?       — Да-да, конечно, не переживай. Сцены с минетом и где ты раком стоишь никто не увидит кроме, конечно, всех нас и монтажера, — кусает пиццу. — В общем, ты мне о-о-очень понравилась, прости, что так все на суете, ладно, и что толком не разговаривали? Ты не против, если в дальнейших проектах я буду тебя звать?       — Да. Если это не будет пересекаться с моими проектами.       — Ну, обсудим все.       — У Сукуны есть мой номер.       — Хорошо. Если что, обращусь к нему, — улыбается.       — Точно? Если нет, то нужно сразу говорить. Любезничать здесь нет смысла.       — Все в порядке.       — Сатору, съеби, прошу, — внезапно объявляется Сукуна, весь в искусственной крови с глиттером на татуировках. — Поговорить с ней нужно.       — Не хочу, — обрубил Годжо.       — Это личное. И там довезли торт.       На торт, конечно, Годжо подорвался, а Сукуна занял его место. Нобара вздыхает, чувствуя, как на молекулярном уровне резонируют различия в их энергетике и манерах. Их объединяет только страсть к делу, к музыке, которую делают первоклассно, в остальном — абсолютно чужие, разные, противоположные. От Сукуны идет шлейф парфюма, а не травы, сам достает пачку сигарет Мальборо, которые одолжил у Тодзи, и спокойно подкуривает собственной зажигалкой. На дворе глубокий вечер, шумят парни за стеной, в гостинице, которую любезно предоставил хозяин для съемок. Сукуна выдыхает горький дым сигарет, наполняя отравой организм, и смотрит вперед, куда-то на трассу. Шум колес заставляет его нервную систему напрягаться, как от выстрелов Калашникова, но они где-то там, далеко.       — Что с Годжо? — внезапно спрашивает Нобара. Сукуна, конечно, может ответить, что ему требуется помощь, но не станет:       — В зал ходишь? — та кивает. — Ну, вот у него такая же эйфория после съемок, как после хорошей тренировки. Не более. И ты ему понравилась аж до визга, — что, конечно, пиздецки гладит Сукуне эго. — Сама что скажешь?       — Мне все понравилось. Даже ничего не хочу говорить про то, что все видели мою киску, — усмехается, смотря на Сукуну, который сидит так, что локтем касается ее локтя. — У вас о-о-очень жесткий стиль, а песни…       — Называется металл-рок. Иногда шок-рок и глэм, но изредка, когда мы с Годжо приходим к общему знаменателю, — Сукуна не докуривает, тушит бычок об асфальт и стреляет в сторону. — Мы здесь до утра. Ты что решила?       — Я тоже никуда не спешу.       Тут уже Сукуна, как хитрый лис, которого Нобара знает не один год, улыбается так, словно губы вешалкой растянул, а взгляд становится красноречивей открытой книги. Она чертовски хорошо выглядит с этим макияжем. И не церемонится: хватает за белый хлопковый халат и тянет на себя, утыкаясь смазанным, ароматным и жестким поцелуем, получая истинное наслаждение с этой стервозной сукой, которая даст любому отпор. Нобара углубляет поцелуй, чувствуя этот отвратительный привкус сигарет, но он не в силе уничтожить магию самого момента. Сукуна целуется страстно, мокро и желанно, а Нобара — остеревенело, зажигательно, провокационно. Ни глиттер, ни съемочная одежда, ни присутствие более тридцати людей на площадке не помешают. Нет.       Даже когда ведет ее в собственную гримерку, закрывает изнутри и жестко, как любит, ее трахает. Даже когда она, вся из себя, модель с миллионами подписчиков, берет в рот так, словно за ней нет слежки каждый день. Сукуна не любит Нобару, никогда не примет и не подпустит ближе, но, она — единственная девушка в его окружении, которая знает о его проблеме с вождением: вблизи татуировки не скрывают огромное количество шрамов от аварии, и тогда пришлось выкладывать суть дела. Нобара требует к себе особого подхода и подбора слов, но Сукуна в рот ебал и ее, и ее прихоти. Они друг другу ничего никогда не обещают.       Даже когда Сукуна ставит ее раком перед зеркалом, на косметический столик, на котором у него лежит телефон, бутылка воды, сухие салфетки и мармелад. Положил ее, как ебаную вещь, и трахает, как ебаную любовницу, которая умоляет развестись с женой, а ты все и пиздишь, и пиздишь, и пиздишь. Нобара не любит Сукуну — за что его любить? — и не питает искренних трепетных чувств, но знает, что он, как бы то ни было, полезен: деньги и связи. Его характер — вот, что по-настоящему тянет ее; то самое, что заставляет ее выключать голову и включать режим «рот». С ним нельзя быть, а трахаться — еще как.       Сукуна — плохой мальчик. А у Нобары слабости на плохих.       Нобара — стервозная девочка. А у Сукуны слабости на стерв.       Когда они заканчивают, то заканчивают на маленьком диване на двух человек, и Нобара сидит на нем, вдоволь сытая и вытраханная, а Сукуна, держа ее за крепкие бедра, смотрит исподлобья и тяжело дышит. Они не понимают, зачем находятся рядом друг с другом и зачем до сих пор трахаются, но, наверное, дело в том, что они умеют трахаться — когда знаешь, как принести не только себе, но и партнеру удовольствие; можешь трахать во всех позах, работать не только частями тела, но и взглядом, дыханием, энергетикой. Нобара медленно скользит с него, губы ее слегка приоткрыты, улыбка придает ее образу игривости, оставляя следы размазанной помады. Сукуна замечает остатки помады на лобке, но не брезгует, продолжая удовольствие даже после того, как поймал ее на тройничке. В общем, Сукуна почти не знает слова «брезговать». А Нобара наслаждается сексом и его бесконечным разнообразием.       Он считает ее красивой — это максимум, что может о ней сказать.       — Иди за стол, там наверняка уже все съели, — начинает она, завязывая на себе белый халат. — И приведи себя в порядок. Весь глиттер размазался.       Сукуна осмотрел себя, что действительно глиттер теперь везде, а не только на татуировках, и фыркнул.       — Тебе правда не похуй, что нас спалят? — спросил он, загибая бровь. — Заботься о глиттере, который прилип к твоей заднице и ногам, если уж на то пошло.       — Нет, мне не похуй, Сукуна, и не хочу на этот счет сраться, — язвит она, подбирая трусы.       Сукуна закатывает глаза.       — Спроси, где здесь душ, а то из тебя при всех потекут явно, блять, не сливки.       — Ты такой смешной, просто пиздец. Почему в юмористы не пошел?       Сукуна не знает, что ответить после охрененного секса, и вместо ответа прыснул от смеха — и Нобара, получив такой ответ, ретировалась из гримерки.       Провожает ее взглядом, хмыкает, встает с дивана и направляется к зеркалу — глиттер размазан повсюду, помада оставила следы на шее, груди и губах. Пытается стереть слюной — безрезультатно. Она знала, что помада влагоустойчивая, и беззастенчиво ласкала его везде, где только могла дотянуться. Эта неистовая натура, словно хищница, охотилась на его чувства, оставляя за собой яркие следы страсти. Словно как будто задумывалась, какой след ее действия оставят. Несмотря на свою эффектность, ослепительность и манящую природу, увлечь за собой Сукуну ей не под силу.       Он не знает любви, не привязывается и не тоскует — эти эмоции, наполнявшие юность, больше не находят места в его сердце. Больше не оставляет никто иного следа: только секс, лишь жесткий и грубый, где имена и лица растворяются в тени. Даже когда его целуют. Даже когда целует в ответ.       Сукуна, смотря в собственное отражение, разбивает зеркало мощным ударом кулака. Зажившие раны снова облились кровью, а осколки придется доставать пинцетом.       Бескрайняя бездна гнева, скорби, злости в каждом осколке. В каждом треске.