«Teeth»

      «Тодзи, вы не участвуете ни в интервью, ни в ответах на какие-либо вопросы журналистов. Вы остаетесь в тени, ничего не комментируя и даже избегая вопросов. На всех фотографиях остаетесь неизменными себе — отсутствие каких-либо эмоций. Вас также нет в соцсетей, но, как нам подсказал Годжо, это было ваше осознанное решение. Помните, когда на первом туре вас попросили сыграть на бис и вы сыграли? Вы поразили даже мою дочь! Подскажите: что или кто является вашим вечным двигателем?       Тодзи не знал, что ответить настойчивой репортерше, которая ранее подходила к Сукуне и, судя по его выражению лица, нужно было слать ее на первой же гласной. Но, он в окружении огромного количества людей, везде камеры, и прямым текстом, увы, не послать.       «Семья»       Тодзи был ребенком, полным любопытства и настойчивости, но в то же время самым младшим, самым нелюбимым, отдаленным от радостей и привилегий своей семьи. Ему было суждено рано повзрослеть и пробивать себе путь — родные принадлежали к религиозной секте.       Все члены семьи были погружены в этот странный образ жизни, оправдывая свои поступки святыми наставлениями и благами, разрешенными им Богом. Тодзи родился в общине, и его мать, испытывая гордость, радовалась, что смогла подарить жизнь такому благословенному существу в кругу большой семьи, где связи были не только кровные, но и духовные. Община опекала маленького Тодзи, заботясь о его воспитании, в то время как его родители были поглощены служением.       Тодзи был мал, но пиздецки удал.       Когда Тодзи исполнилось девять лет, сестры начали говорить с ним на взрослые темы, наполняя его мир критикой и осуждением. Перестали воспринимать как ребенка, и старейшины секты вручали ему тома их идеологии, утверждая, что он познает истину в этом прогнившем мире. В окружении более пятидесяти людей, стремящихся к одному — Богу, Тодзи рос, проводя свои дни как молодое семя, насаждаемое в жестокой почве.       В возрасте шестнадцати лет Тодзи начал испытывать на себе ужасные, нечеловеческие избиения; такие, что после каждой пытки не оставалось сил дышать. В отчаянной попытке вырваться из-под гнета секты стал убегать, ночуя где придется. Однажды, в ходе одного из своих побегов, подобрал на помойке гитару. Она не была сломана: струны натянуты, колки исправны, гриф цел. Успел укрыть ее в своей комнате, на шкафу, прежде чем снова истязали до полного изнеможения. Учеба становилась невозможной: каждую ноту могли услышать и донести. Но в тайных звучаниях гитары Тодзи находил утешение и надежду, дыша в ритме своей музыки, даже когда мир вокруг него затихал под тяжестью страха. Тихие аккорды становились его молитвой, пока тени насилия не охватывали его жизнь, и он продолжал вырывать ноты из потаенной тьмы, стремясь к свободе, которую не готов был отдать.       В восемнадцать лет на Тодзи обрушилась волна подстрекательств: лишь Бог, лишь одежда, угодная Ему, только разговоры о Боге, лишь благодарность, доброта, служение и почитание. Подобно вегетарианцу, который вынужден раз за разом пережевывать мясо, чтобы затем его выплюнуть, Тодзи глотал давление общины, но так и не мог усвоить навязанную идеологию. Ускользал от секты, ночуя в различных убежищах, но их жадные руки всегда находили его. В секте не было нормального медика, и ему приходилось залечивать свои раны подручными средствами, которые воровал. Община, однако, не проявляла ни капли сострадания, оставляя его наедине с болью и одиночеством.       — Ты действительно обрабатываешь открытую рану спиртом? — голос девчонки, прозвучавший в дверном проеме, заставил Тодзи вздрогнуть; наблюдала за ним долго. — Запереть дверь не удосужился, умник.       Тодзи ее знает: дочь пастора. Высокая брюнетка с небольшой полнотой. Две пышные косы мягко окутывают ее плечи, карие глаза светятся добротой, а на губах играет — как надеется Тодзи — ободряющая улыбка. В ее руках — хлоргексидин и хирургическая игла с нитью. Хмыкнул, задерживая на губах ватный диск со спиртом, который жжет до боли. С ней он общается вполне естественно, но, как крыса, прячется от всех: стоило бы лишь кому-то заподозрить, как их начнут сватать, а секс без зачатия, как известно, запрещен.       — Тебя закроют в подвале, если увидят со мной, — объявил не новость Тодзи, а она, смелая, закрывает дверь изнутри.       — Тогда перейди на шепот.       Она садится рядом на кровать, закинув одну ногу, и поворачивается к окровавленному, как после встречи со зверем, Тодзи. Опухшая щека, разбитая губа и бровь, взъерошенные волосы как у ежа и желтые синяки на руках. На спине — свежие, рябящие кровавые полосы от недавней ласки розги. Тодзи бездумно пялится на нее, а она, с легким дрожанием рук, отбирает проспиртованную ватку и аккуратно смачивает новую хлоргексидином, настойчиво прикладывая к распоротой брови. Тот даже не шикнул, не дернулся, не съежился.       — Будут шрамы, — объявляет она, смотря на него. — Мне придется тебе зашить бровь, а губу не смогу. Слишком мягкое место.       — Все поймут, кто мне помог. У нас только парочка людей умеет зашивать.       — Я еще никого не зашивала и никто не знает, что я умею это делать. Будет первый раз, так что не горячись, ладно? — также поступает с губой, обеззараживая.       — Зачем ты мне помогаешь?       — Потому что я знаю, что тебе плевать на общину. Все моего отца боятся, даже твои родители, которые отдают бешенные суммы, но не ты. Тебе плевать на запугивания и пропаганду. Ты… устойчив ко всему.       Тодзи был худым, чтоб дать настоящий отпор, а, даже если, то получают вдвое сильнее, почти до сотрясения мозга можно дойти, если попробуешь сопротивляться наказанию. И она это знает. Прекрасно знает.       Когда заканчивает с ним, то замечает спрятанную в углу гитару. Тодзи замечает, куда смотрит, и опережает ее:       — Никому не говори, — обращает на себя ее карие глаза. — Музыка помогает мне выжить в этом месте.       — Откуда она у тебя?       — Стащил со свалки целой, а учусь сам.       — Я принесу тебе обучающие книги, — от ее слов Тодзи распахнул глаза, от удивления замолчав. — Я никому не расскажу твой секрет, Тодзи.       Когда заканчивает с ним, он не благодарит. Девчонка молча оставляет ему бутылочку хлоргексидина и вату, покидая его компанию на цыпочках. Тодзи не знал, что испытывает к ней, ведь она могла быть как и правой рукой отца, который посылает ее таким способом проверять, что говорит о пасторе, так и лучом света в этом гнилом месте. У него здесь не было настоящих друзей, он никого не любил и не принимал, а все истины, непогрешимые ценности, выблевывал из раза в раз. Ему запрещали читать «нормальные» книги, вручая только святые книги. Тодзи не мог никому доверять. Даже сестрам-близняшкам, которые тоже были более-менее адекватные, но не собирались отсюда уходить.       — Пошли на карнавал.       Через месяц Тодзи заставили убираться во внутреннем саду поместья, где жила община. Девчонка принесла книги нового издательства, где все техники были современными, и научился гораздо лучше понимать гитару. Обернулся на нее весь грязный, в земле и перегнивших цветах, сидя на корточках в джинсах. Рядом с ним лежал холщовый мешок, перепиханный гнилью и листвой. Физическая работа отвлекала и закаляла дух, в отличие от избиений, которых в этом месяце было пару штук.       — Какой к черту карнавал? — грубо отозвался он. — Я, вообще-то, работаю.       — Я вижу. Не думаю, что ты настолько горишь желанием дальше выдирать цветы твоей матери.       Тодзи глубоко вздыхает, отворачивается, а она становится перед ним.       — А ты упертая, — характеризирует ее он. — Я не могу уйти.       — Можешь. Скажу, что нужно обход по домам сделать.       — Нет.       Она садится на корточки напротив него, и это заставляет их взгляды встретиться.       — Там будет много вкусной еды и красивых девушек, — улыбается она.       — Ты хочешь, чтоб мне переломали ребра? — Тодзи не отвлекается от работы. — Я не могу пойти на карнавал. Это не я — дочь, блять, пастора, которой можно все.       Она не сразу постигла его слова. Брови нахмурились в недоумении.       — Ты полагаешь, что мне все позволено?       — Уверен. Иначе как объяснить, что тебя ни разу не наказали за передачу мне книг? Как понять, что уборщицы не раз ловили нас за разговором, но ни разу не донесли твоему отцу? Ты помогаешь мне во всем, ухаживаешь за мной, когда в очередной раз кинут в погребную яму, в ночи прибегаешь и слушаешь, как я играю на гитаре, за которую, скорее всего, меня здесь убьют, — Тодзи психует, бросает розу с корнем, сверкая зелеными глазами в карие, словно чайные листья. — Я никому здесь не доверяю. Никому. И, несмотря ни на что, я безмерно хочу верить, что твоя душа столь же благородна как передо мной, так и перед Богом, к которому мы с тобой всегда относились с пренебрежением.       — Так ты пойдешь на карнавал? — она явно услышала все, что он сказал.       — Пойду, блять, пойду.       Они в самом деле отправились на карнавальное торжество через несколько дней. В воздухе витали красота и волшебство: множество очаровательных девушек в завораживающих нарядах, изобилие изысканных угощений, свободного духа и легкого общения. Его отпустили с ней лишь по одной причине: она была дочерью пастора, его верным стражем. Однако на деле ее присутствие не служило преградой для его удовольствия. Угощал себя сладкой ватой, остроперченым угощением, мучными изысками — всем, что могло доставить радость и насытить.       Кульминацией его десертной одиссеи стал канноли, который он, собравшись с духом, вырвал из лавки сладостей и с радостной улыбкой преподнес ей, сидящей за уютным столиком, в окружении ярких огней и звуков веселья. В этот миг, среди всей суеты карнавала, они разделили не только угощение, но и мгновения, напоенные легкостью и радостью, подаренные самой жизнью.       Тодзи стремился избегать глубин собственных эмоций. Никогда не пытался разобраться в них и не желал этого, в его сердце лишь два чувства четко различались — гнев и любовь. Однако она, что удивительно, не вызывала ни гнева, ни его производных, а наоборот — всегда приносила радость своим присутствием. В любых перипетиях она поднимала ему настроение, требуя взамен лишь игру на гитаре и разговоры, которые далеки от службы. Она была воплощением красоты — свежей, яркой, веселой, умной и богохульной.       Тодзи осознал две важные вещи: его влечение к полным девушкам и тот бесшабашный свет богохульства, что искрился в ее глазах.       Как она ест канноли — сливки обтекают ее пальцы, текут, словно живое существо, через них, оставляя сладкие следы.       Как ее полные губы жадно высасывают сливки и фрукты, а язык нежно обводит их, впитывая сок, в то время как крошки теста, как утренняя роса, осыпаются на картонную тарелку.       Как музыка карнавала подавляет его мысли, превращая это буйство красок в холст, где единственным ярким акцентом является она — пламя, сжигающее его разум.       Сердце стучит в ушах, но он не притрагивается к своей канноли, сосредоточенный лишь на ней — как снайпер, прицелившийся в цель, как зритель погруженный в двухчасовой фильм. Карнавальные девушки в перьевых костюмах приближаются, обнимают ее, желают приятного аппетита, восхищаются ее волосами, и шепчут: «У тебя сочная задница, милая». Да, Тодзи это прекрасно известно.       Она сама по себе — сочная.       — Ты в порядке?       Канноли с шоколадом выпадает из его рук — она смотрит на него, улыбаясь.       — Я хочу тебя.       Канноли с клубникой выпадает из ее рук — он смотрит на нее без эмоций.       — Прям здесь? — она даже не испугалась, даже не сбежала, даже не закричала.       — Тебя это не пугает?       — Ну, нет.       Тодзи стряхивает руки, словно в полном забвении от увиденного, и встает с места.       — У тебя есть ключи от молитвенной отца?       — Запасной ключ.       — Вставай. У меня есть идея.       В молитвенной комнате царит атмосфера умиротворения и глубокой сосредоточенности. На стенах, оформленных в теплых пастельных тонах висят иконы, сверкающие позолотой, каждая из которых рассказывает собственную историю. Икона Святой Троицы, с глубокими глазами и нежными лицами, словно наблюдает за происходящими здесь молитвами. В углу комнаты стоит резной стол, на котором расставлены свечи, каждую из которых зажигает молящийся, произнося тихие слова благодарности. Пахнет воском и благовониями, создавая атмосферу уединения и святочного покоя. Напротив входа установлен минималистичный алтарь из светлого дерева, украшенный неброскими символами, отражающими духовную практику. Удобные подушки на полу приглашают к медитации, а мягкий ковер создает уютное пространство для размышлений. В углу стоит полка с книгами, содержащими мудрость различных традиций и философий. Они оказались в этом священном пространстве, обходя все страхи и сомнения.       Их губы встретились в поцелуе, который был не просто выражением страсти, но и настоящим исповеданием. Это был момент, когда все мирские заботы растаяли, оставив только чистую связь душ. Этот первый в их жизни секс на подушках, перед алтарем, со взглядом Святой Троицы, соединял небесное и земное, и сам воздух, казалось, трепетал от силы их чувств. Тодзи не сомневался, она — стонала.       Когда ему исполнилось двадцать пять, его поставили в ряд со старшими. Предстояло взять пастырскую работу, общаться с местным надзирателем, выступать с речами, руководить проповеднической деятельностью, а также ожидать более сурового наказания за нарушения библейских законов и исполнять вспомогательные задачи. Тодзи выпала самая «свободная» и рискованная роль: ему надлежало, облаченным в костюм пастора, обходить дома и рекламировать общину. Однако он не осмеливался делать это в одиночку, опасаясь возможной расправы, и потому взял с собой свою, очевидно, негласную девушку: они вместе уже семь лет, а последние два — готовящиеся к совместному побегу.       — Мы занимаемся полной хуйней, — начал Тодзи, идя с ней по улице в костюме пастора с библией в руке. — Вернусь — и засяду с гитарой.       — Поесть бы.       — Давай в кофейню зайдем. Куплю что-нибудь.       — Не нужно. Дома вкуснее.       Тодзи за эти долгие годы настоялся, как вино, обретая мышцы, уверенные очертания настоящего мужчины, стойкость характера и смелость духа. Теперь он лишь для вида исполняет обязанности, проводя службы лишь для того, чтобы ни один взор не посмел доебаться — ни упреками, ни недовольством. Девчонка, в свою очередь, стала заметно мягче, но не утратила своей силы — это две совершенно разные сущности. Ее улыбка словно луч солнца, согревающего душу, но в глазах горит огонь, способный разжечь бури.       — Я ненавижу эту работу. Я ненавижу людей в общине. Ненавижу.       — У меня есть страх, что если у нас не получится, то меня изобьют.       — Твой отец даст тебя на растерзание? — фыркнул Тодзи. — Нет, конечно. Попаду под раздачу я, а там уже разберемся.       — Ты не можешь вечно терпеть избиения. А с совершеннолетием тебя стали резать и изолировать от солнечного света.       — Я уже ничего к этому не испытываю.       Тодзи внезапно осенило: у него нет никаких чувств, эмоций, переживаний и сожалений. Сотни тысяч издевательств над ним не оставили даже месту этим гнусным эмоциям, а только тихое, опасное чувство, которое он не может выпустить из-под кожи. Он останавливается, вздыхает, понимая, что, ему — двадцать пять лет, у него нет даже среднего образования, за ним всю жизнь ухаживали гувернантки и горничные, а все умения, которые приобрел — игра на гитаре и забота о ком-то другом. Она, его первая сильная любовь в изоляции, девчонка с пухлыми щеками и мягкой кожей, девчонка, что помогала ему после каждого избиения, ни разу не спалила отцу про гитару, а только принесла обучающие книги, смотрит на него, также остановившись. Она поддерживает его больше, чем родная кровь.       Через месяц жизнь наполняется новым смыслом: она беременеет от Тодзи. Эта новость, тем не менее, погружает в ужас — они не успели сбежать.       Тодзи же оказывается на улице, брошенный на произвол судьбы, лишенный любых средств к существованию. Вместе с тем, в его скромном владении остаются лишь паспорт, крестик, Библия и гитара, найденная в хаосе его существования. Когда попробовал вернуться, переполненный животным гневом и ненавистью, ему в живот выставили дробовик: либо сам уходишь, либо заставим. Моя дочь забеременела от исчадья ада, уйдя с нравственного пути, но ребенок не виноват, поэтому ни в ее, ни в его жизни больше не будет тебя.       Тодзи не смог вернуться.       Тодзи жил на улице. Но недолго: сидя на лавочке, играя на гитаре, к нему подъехала машина с мощными звуками рока и панка. Тодзи был одет в пасторское обличие — в чем выкинули — в том, мразь, и выживай, — и посигналила ему. За светлой машиной со светлым салоном сидела парочка блондинов, и Тодзи, остановив игру на гитаре, обратил внимание на остановившуюся напротив машину.       — Что это за жанр? — спросил парень, а на шее — леопардовый галстук. — Для пастора хорошо играешь не-пасторский жанр.       — Блюз.       — А почему ты на улице? — спрашивает девчонка, сидящая на переднем пассажирском.       — Потому что, блять, на улице.       Они удивились: вау, пастор, который играет блюз и матерится.       — Садись.       Заползает на заднее сиденье. Парень с блондинистыми волосами и девушка с яркими локонами, мгновенно оборачиваясь к молодому пастору, сидящему в своей светлой машине. Тишина наполнила салон, прерываемая лишь эхом резко обрывающихся аккордов. Взгляды, полные недоумения и любопытства, соединяются на мгновение, как будто время замерло в этом странном пересечении миров. В этом мгновении возрастает противоречие: святость и бунт, покой и энергия, свет и тьма.       — Только не надо сейчас говорить за вонь травки, сэр.       — Отвезите меня отсюда подальше. Я заплачу.       — Как тебя зовут?       — Тодзи Фушигуро. А вас?       — Нанами Кенто.       — Можешь просто Немец.

***

      — Какой ужас, — реагирует Нанами, сидя в собственной квартире с Тодзи и Немец. — Тебя избивали за то, что ты отказывался ужинать?       — Строгое вегетарианство, никакого мяса, продукты которые строго соответствуют предписаниям, — Тодзи откусывает бургер, который ему купил Нанами. Доброй души человек. — Молишься перед едой, пока готовишь еду, как заканчиваешь с едой… Но, я этой хуйней больше не занимаюсь. Я всегда ел мясо в забегаловках, которым объедался, когда делал обходы по жителям с агитацией. А вы, насколько понимаю, музыканты?       — Мы — студенты на последнем курсе университета, но я умею играть на ритм- и бас-гитарах, а она нормально поет.       — Я занимаюсь иллюстрацией и вокалом, а вскоре будет командировка в Китай. Мы хотим создать свою рок-группу.       — Амбициозно, — бросил Тодзи, кусая бургер.       — Воплотимо, — ответил Нанами. — Ты шикарно играешь на гитаре. Так что, договоримся: поживешь у меня, я устрою тебя на работу, а ты будешь искать новых участников и изредка убираться. Конечно, при этом следить за собой и жить жизнь.       — С меня достаточно жить по чьим-то условиям, Кенто, — тычет на него пальцем. — Трахаться и жрать по расписанию не буду. Мой максимум — работать и музыка.       — Договорились.       — А ты упрямый, — влезает Немец.       — Простите за неудобства.       Тодзи и Нанами стали друзьями. Нанами, хоть и был легок на подъем, не терпел неуважительного отношения к себе. Тодзи безмерно ценил его доброту и отзывчивость. Он работал в магазине музыкальных инструментов, пока Нанами и его подруга завершали учебу. У Нанами же была странная одержимость леопардовым цветом, что Немец описывала как «непередаваемую особенностью стиля, выделяющую его из толпы». Нанами мечтал создать музыкальную группу, но не знал, где найти настоящих профессионалов. Квартира была, инструменты имелись, а знания основ были в достатке. Университет наполнялся талантливыми ребятами, однако Нанами всех их поголовно называл идиотами. Тодзи, веря его суждениям, при встречах с постоянными покупателями в магазине старался обсудить желание собрать группу. Каждый новый разговор превращался в надежду, что однажды они найдут тех, кто оценит искусство и дополнят мечту.       В самом сердце города, где улицы наполнены ритмом жизни, расположился магазин музыкальных инструментов в рок стиле. Яркий неон с изображением гитары притягивает взоры прохожих и создает атмосферу вечного концерта. За стеклянными дверями расстилается мир, где царит дух креативности и искренности. Стены украшены плакатами легендарных рок-групп, а в углу слышны лихие аккорды, исходящие от подмостков, где местные музыканты пробуют свои силы. В магазине можно найти все: от легендарных гитар Fender и Gibson до мощных усилителей Marshall и Vox, которые наполнят звук мощной энергией. Каждая деталь, каждый инструмент пропитаны духом эпохи.       — Ты здесь появляешься уже третий раз за месяц. Тебе не кажется, что стоит быть аккуратней с палочками?       — Они не для меня, а для брата.       — Заядлый барабанщик?       — Ох, ты бы видел насколько.       Со временем, Тодзи стал отпускать ту проклятую часть жизни, где была община — точнее, секта, — избиения, служба и прочее дерьмо. Нет, это осталось в его жизни прошлым, от него не уйти, но он не хотел больше к нему обращаться и вспоминать. За много лет он ни разу не возвращался ни к ним, ни в те улицы, и, тем более, не писал родне и ей. Он не хотел вспоминать. Просто не хотел.       Прошел год. Тодзи восстановил моральные силы, оживился в квартире Нанами, а Немец отказывалась переезжать из-за условий квартиры. Тот чересчур грезил группой, и Тодзи не останавливался в поиске людей и стал Нанами близким другом: легко распивали пиво за разговорами, прошлом, будущем и настоящем. Кенто был добр к нему, и Тодзи помогал ему со всем. Со временем, когда его стали узнавать в магазине на регулярной основе, обзавелся связями не столь высокого характера, вскоре — забил все тело татуировками, ограждая себя от мира, мыслей и прошлого. Броня. Непробиваемая броня. Стальная броня.       В один прекрасный день, сидя на смене, смотря на выступление группы Limp Bizkit, в магазин снова врывается розовоголовый парень. Сейчас с ним в магазине Нанами, у которого перерыв между парами в сорок минут. Оба обернулись на Юдзи, у которого в руках объявление о поиске людей для рок-группы.       — Давно не виделись, — бросает Тодзи, закинув ноги на стеклянный прилавок, подперев голову кулаком.       — Тебе нужен барабанщик? — спрашивает Юдзи.       — Нам нужен барабанщик, — влезает Нанами, читая музыкальный журнал. — Бас-гитарист, вокалист, бэк-вокалист, ритм-гитарист. Много кто нужен.       — Я могу предложить вам барабанщика.       — Твоего брата? — бросил Тодзи, не сбрасывая ноги с прилавка.       — Вы не знаете, как он играет…       — Зови его, — бросил тут же Нанами, не отвлекаясь от журнала. — Познакомимся, раз аж брат рекомендует.       — Серьезно? — Юдзи не поверил в такое быстрое решение.       — Кенто легок на подъем. Богом клянусь.

***

      Когда Годжо трахается, ему нужны стимуляторы в виде наркотиков. Попробовав раз химсекс — химсекс навсегда.       На стеклянном столике простиралась дорожка. В руке стодолларовая трубочка — Годжо вдыхает сладкий порошок, зажав одну ноздрю, и, отстранившись, издает громкий вздох. Оказался на свадьбе старшей сестры: долбаебка вышла замуж за охотника на аллигаторов — парадокс, ведь она зарабатывает в сотни раз больше, ее статус выше в сто раз, и, сука, внутренний стержень у нее значительно крепче. Годжо не осуждает ее; что ему знать о их любви. Спасибо, что позвала на свадьбу, на которой спустя годы он встретил всех родственников, с которыми, на самом деле, не хотел бы видеться. Торжество происходит в роскошном старинном замке девятнадцатого века. Сам он сидит в какой-то спальне с балдахином, в то время как напротив, в кресле, уютно устроился пацан, младше его на пять лет. Годжо одним глазом оценивает его, зависает на пару секунд, прислушиваясь к хрупкому настроению, витавшему в воздухе.       — Никогда так не делай, ясно? — отчеканил он, а пацан кивнул. — Так, напомни: кто ты здесь?       — Какая разница?       — Мне важно, кого я сейчас смачно трахну, — ухмыляется и расстегивает ремень.       — Коллега невесты. А ты?       Годжо ухмыляется. Ремень летит на пол.       — Ты еще обо мне услышишь. А теперь раздеваемся, коллега.       Когда Годжо заявляется в офис к Гето, то его не ждет даже секретарша на входе. Офис пропитан утонченностью, минимализмом и нескромным кошельком хозяина, а милая-милая молодая девчонка, та самая секретарша, сияет улыбкой и лучами солнца, согревающих даже самых грозных. Годжо бы поморщился на нее, не понимая такой радости работы здесь, и посоветовал бы найти другую работу. Ей к лицу здоровое ментальное здоровье.       Когда Годжо нагло захлопывает дверь за тысячу долларов, Гето отрывает взгляд от документов, сидя за своим большим Т-образным столом из темного дерева. Годжо выравнивается в спине, абсолютно не боясь ни гнева, ни угроз Гето; любого, что бы сейчас не сплюнул. Слева, по стене, расположились стеллажи с огромным количеством наград за вклад в киноиндустрии, включая статуэтку «Оскар», от которой у Годжо всплывают лишь сомнения в честности данного мероприятия. Годжо одет в кроп-топ с мелкой сеткой и заниженные скинни джинсы, а Гето, не изменяя традициям, в белую рубашку и строгие брюки. Годжо стоит у двери, смотрит то на награды, то на Гето, и пожимает плечами.       — Коррупция решает все, да? — ехидничает, а Гето никак не реагирует на укол. — Ди Каприо столько лет без «Оскара» был, а ты после двух фильмов?       — Я тебе не приемная. Запишись на встречу, — бросил Гето, желая отъебаться, но Годжо упрям: подходит к стеллажам, смотря на подарки: дорогие статуэтки каких-то богов, сервизы, книги, зажигалки, сигары и наручные часы.       — Нет.       Гето фыркает. Глаза вновь на документы.       — Тебе не кажется, что девочку нужно уволить? — намекает на секретаршу. — Она не заслуживает такого убогого места рядом с тобой, у нее появились синяки под глазами, и, возможно, от стресса в тридцать начнется климакс, — осматривает статуэтки, не отвлекаясь на Гето. — Кто тебе вообще сказал, что тебе нужна секретарша? Тебе нужен секретарь.       Годжо оборачивается на него, ожидая реакции на подкол — Гето уже смотрит на него исподлобья.       — Зачем ты пришел?       — Облапать здесь все, чтоб ты вызвал дезинфектора, — делает шаги к столу, отодвигает стул у него, садится. — Или мы друг другу чужие, на кофе не могу зайти? Вон, — кивает на пиздатую кофемашину позади него, — сделай мне, как гостье. Или девчонку позвать и она в турке сварит? Что лучше?       — И выглядишь как педик, — фыркает пренебрежительно Гето, смотря на внешний вид Годжо.       — Главное, что ты на натурала похож. Я пришел сюда поговорить.       Гето откладывает важную документную работу и встает с места, уходя к капсульной кофемашине. Годжо оглядывает широкую спину, которую бы исцарапал, на смольные волосы, собранные в аккуратный пучок благодаря острым шпилькам темно-фиолетового цвета, и, в общем-то, убеждается, что даже на трезвую голову — а Годжо не употребляет три дня к ряду — влюблен в этого ублюдка. Даже спустя полтора года, сколько они знакомы, это блядское дерьмо не отпускает. Годжо ногтями впивается в мягкие подлокотники, отгоняя мысли. Нет. Не время думать, каков он в постели, как хватает за волосы и приказывает завалить ебало, пока доминирует сзади.       — Долго запрягаешь, — отозвался Гето, пока заваривается кофе.       — Нам нужна команда для клипов, а также продакшн в виде менеджера и звукорежиссера. У тебя наверняка есть достойные подвязки.       Годжо, тогда, впервые к нему обратился за помощью: Нанами знал совсем мало в этом, а выпускать полноценные и качественные треки означало расширить продакшн-команду. Гето не может не иметь таких людей, но Годжо не знал, к каким последствиям это приведет.       — Есть, — Гето льет молоко в кружку, достав из мини-холодильника, и ставит перед Годжо; их взгляды соприкоснулись. — Они работают только по контракту.       — Сделай все.       — Я буду брать сорок процентов, — внезапно заявляет Гето, садясь за свой стол со своим американо. — С каждого трека.       Годжо просто охуел, отрицательно кивая головой.       — Никаких сорок, Сугуру. Я соглашусь только на пятнадцать процентов, а за двадцать ты должен мне жопу. Кстати, не откажусь.       — Омерзительно.       — Никаких сорок.       — Ладно, — пожимает плечами Гето, а Годжо, кажется, предельно серьезен:       — Ты ебанулся брать с наших треков, где нет даже тебя, сорок процентов? — Годжо в напряжении приподнялся на стуле, выпрямил спину. — Их пишем мы, тратим свои силы!       — Ну, страховка на машину тоже сначала бешенная по цене…       — Наша музыка формирует будущее, ясно?       — Ты пришел сюда и говоришь мне, что делать, хотя, на самом деле, ты приполз ко мне за помощью, будто сам себе отстрелил колени, и умоляешь меня дать тебе команду для музыки, потому что у вас не хватает знаний. Ты согласен на пятнадцать процентов, а я говорю, что минимум сорок и никаких меньше. У вас стремительный рост, а я не намерен терпеть убытки при таком успехе. Если ваш второй альбом пробудет в чартах месяц, тогда мы пересмотрим условия и я дам лишь пятнадцать процентов.       — Ты, блять, даже с музыкой не работаешь… Откуда такая напыщенность?       — Да, ты прав, разные сферы, но, ты забыл, кто я.       Годжо сжимает зубы, переводит взгляд на кофе с молоком и не может ничего ему противопоставить. Гето — умная сука, бизнес-акула и умелец договариваться с любым клиентом. Годжо надеялся на поблажки, раз устраивает извращения для главного зрителя в отелях и гостиницах, но, видимо, нет.       

***

      — Ты для кого так нарядилась?       — Для тебя, сладкий.       — Я польщен. Снимай трусы.       Сукуна не церемонится с фанатками, которых трахает как сук. Каждую, кого пускает в свои трусы, трепетно любит и обожает, ведь благодаря им у него есть все, о чем может мечтать — кроме, конечно, здоровой менталки — но, в целом, спасибо. И трахает не так, как они хотят, а как сам хочет: грубо, жестко, как в последний раз. Перед этим всегда забирает телефон у девочки, ведет в свой номер в отеле и чтоб всегда было минимум одежды. Ему не нужны сливы его члена, а то вдруг с наплывом не справится? Хотя, справится. Теперь он с любой бабой справится. Иногда, безусловно, к нему попадаются такие конченные кадры, что по ней видно, что завтра ко второму уроку:       — Тебе сколько лет?       — Восемнадцать.       Сукуна ей не верит: она ниже него на две головы и весом как скелет в кабинете биологии.       — Паспорт.       — Тебе не похуй, сколько мне лет?       — Я, что, еблан? Иди нахуй отсюда!       Сукуне порой было сложно. После каждого выступления погружался в состояние эйфории, начисто забыв о реальности, благодаря таблеткам Нобары. Друзья неоднократно настаивали на визите к психиатру, но любые попытки уверял, что справится сам. Если же нет, то Нобара всегда была рядом — и как любовница, и как источник спасительных таблеток. У инстаграмной красавицы не было недостатков, кроме как ее характер, который ему совершенно не интересен. Когда она начинала выяснять отношения, Сукуна лишь вздыхал — ни на мгновение не пытался понять, что она бормочет. Нобара знала его не первый год, и ее также не волновало его отношение. Их связь была основана на глубоком, хоть и странном, взаимопонимании; в системе их отношений не было места ненужным чувствам, лишь необходимость и привычка пересекались в их жизни.       — Почему ты не поговорил с ними? — одергивает его она, стоило выйти из ресторана.       — Я тебе ответил.       — Ты меня кормил завтраками три недели, три, и сейчас пиздишь!       Они не были на свидании, а решали деловые вопросики: ей требовались симпатичные молодые люди для фотосессии, чтобы продвигать ателье люксовых костюмов. Она попросила Сукуну поговорить со своими, чтобы охваты были впечатляющими, но тот, к сожалению, не справился с задачей. Сначала пообещал, что поговорил с кем-то, но Нобара сразу уловила фальшь. Когда в разговоре прозвучал вопрос: «Что они сказали?», Сукуна начал путаться, и в его глазах проявилось смятение. Он не умел врать и никогда не стремился к этому, разве что из желания отделаться. Однако в этот раз он явно забыл, с кем ведет беседу. Каждое слово, произнесенное им, как бы отражало его внутренний конфликт — между искренностью и необходимостью послать нахуй. Нобара знала, что у Сукуны есть талант к манипуляциям, но в этот момент он слишком сильно проебался.       — Ты очевидно наврал, что поговорил. Я тебе сказала, что у меня сроки… Ты что сказал? «Да-да, поговорю на выходных, отъебись»? Ты кого из меня делаешь?       — Послушай меня, — Сукуна делает два тяжелых шага на нее, отойдя от входа в ресторан на пять метров. — Ты общаешься со мной, а мои пацаны никак не должны тебя касаться. Ты хочешь с ними познакомиться? Внедриться? На кой хуй им фотосессия в костюмах? Всем делать нехуй? Хуйней, наверное, страдают?       — Ты, мразь, даже не попытался! — шипит на него она с крашенный красный губами. — Ты даже свой ебучий рот не открыл, чтоб поинтересоваться. Ты спросил Тодзи, Кенто? Сатору? Не знаю, вероятно, он вечно занят, откуда мне знать? Я прошу тебя просто спросить, а не купить мне, черт побери, Бентли, Ремен. Моя просьба была предельно ясна, и даже здесь ты умудрился облажаться!       — Никто не будет участвовать в этой затее, которая хер пойми, сработает и принесет ли денег. Кенто не горит желанием работать со шлюхами, Нобара, а Тодзи с тобой даже не поговорит, — резко ответил он, и в ее глазах тут же отразилось недоумение. — Иди, блять, на показах знакомься, столько людей вокруг!       — Ты меня назвал «шлюхой»? — тут же брови в кучу от гнева. — Да что я, блять, сделала тебе такого?       — Я ненавижу, когда мне делают мозги. Если я тебе сказал, что никто из них не согласится — значит, так и будет, потому что я с ними, блять, работаю уже херову тучу времени! Так что, знаешь, умоляю тебя, хватит, пока тот милый администратор не понял, что случилось, садись в свою тачку и езжай домой.       — Я могу тебя подбросить… Если, конечно, ты мне потом отлижешь.       Сукуна молча достает из кармана брюк пачку сигарет, расстегивает красный пиджак и закуривает. Нет, ну, отлизать-то можно, но сегодня у него в планах обкуриться. Ну… и немного перед этим поработать.       — За мной заедет шофер. На студию нужно. Я Тодзи обещал доделать барабаны, а он как раз сейчас там.       — Я бы переспала с ним, — усмехается она, облокотившись на фонарный столб. — Будет повыше тебя и посерьезнее.       — У тебя нет шансов, — выдыхает сизый дым. Ему правда похуй, если она переспит с Тодзи. — С ним — точно нет, хах.       — У него целибат?       — Нет. По его мнению, у тебя нет жопы.              Нобара взглянула на свое отражение в припаркованной BMW: объективно, задница есть, достаточно привлекательная — и Сукуна явно одобряет ее размеры. Но, похоже, у Тодзи совершенно иные представления о женских прелестях.       Впрочем, он все равно снялся с ней, так никого и не спросив. Съемки принесли миллионы долларов.

***

      — Ты… что?       — У меня не было выбора… Нам нужен Лейбл, потому что тогда пойдут нормальные деньги, а Сугуру мог это все дать. У него есть люди, деньги, связи, власть… У него есть все. Он может дать все, с него можно вытрясти знаешь сколько можно? Это безумие. Это безумие… Там столько денег… Там такие масштабы… Это стопроцентные прослушивания!       — Сколько процентов?       — Сорок.       Нанами аж фыркнул, аж сжал челюсть, аж отвращение словил.       — Он всего лишь жалкий кинорежиссер.       — У него огромное влияние в сфере кино и музыки, Кенто, просто огромное!       Нанами Кенто — личность яркая и нестандартная, чье мышление уходит далеко за пределы общепринятого. Он с гордостью отождествляет себя с творческими умами, однако окружающие часто видят в нем другой аспект: расчетливый и логичный ум, здравый взгляд на мир, психологическая устойчивость к давлению и хейту; он — не человек-настроения. В момент, когда Кенто, сосредоточившись на своей новой ритм-гитаре, настроенной на тонкие колебания звука, продолжает свою работу в звукозаписывающей студии, его телефон звенит — это Годжо с просьбой поговорить здесь и сейчас. Годжо внушает ему и уважение, и стремление прийти на помощь, но также вызывает ощущение некоторой эмоциональной отчужденности перед лицом инфантилизма, которому сложно найти объяснение. Нанами внутренне презирает наркоманов, и когда в его близком окружении человек, плотно сидящий на тяжелых наркотиках и который делает с ним великолепную музыку, он не может дать однозначную оценку. Годжо — талант, и Нанами любит таланты, но не любит наркоманов.       После разговора с Гето, Годжо нужна была консультация: Гето не пошел на уступки, вклинивая свои сорок процентов на альбомы, но при этом гарантировал великолепную команду от гримеров до операторов. Нанами выслушал все, и понял: сделка с дьяволом, которая гарантирует грандиозный, блестящий успех, но взамен отдаешь душу. Нанами, может, не дурак, имеет умные мозги и внимательность, но не может вывозить на своих плечах весь продакшн. Им правда нужна команда, Лейбл, который занялся их выпуском и продвижением. Купить качество, продав себя.       — Откуда ты его знаешь?       — Мы были на одной дрэг-квин вечеринке. Ты никогда не видел его фильмы?       — Я не интересуюсь, кто в них режиссер. Может, и видел. Сейчас не об этом. Он готов договор подписать?       — Он сделает все как надо с юридической стороны, но я не могу позволить ему сорок процентов забирать. Это, блять, варварство.       — Мы можем заключить не на срок, а на количество альбомов. Два альбома — потом или сами, или потребуем пониженные проценты.       Гето на такое не пошел: не он заказывает музыку.

***

      До начала тура осталось всего полторы недели. Билеты куплены, гостиницы забронированы, трансфер организован, а райдеры тщательно заполнены и выполняются организаторами концертов в городах, куда они направляются. Все парни собираются, как физически, так и морально, готовясь к трехмесячному путешествию, охватывающему семнадцать городов. Некоторые локации уже знакомы, другие подарят совершенно новые впечатления и непредсказуемую атмосферу, с которой придется находить общий язык.       Годжо всегда отличался страстью к импровизации с аудиторией, стремясь внести в свои образы максимально эпатажные и яркие элементы одежды. Остальные участники на каждом выступлении появляются в масках — это неотъемлемая часть их стиля, прочно укоренившаяся в общественном восприятии и самой сути их коллектива. Каждый этап этого увлекательного путешествия обещает быть не только работой, но и искусством, где каждое мгновение, каждый световой поглотитель и каждый звук сольются в незабываемую симфонию. Годжо обожает и любит то, что делает, и когда он это делает, то отдает всю душу, все силы и весь пот, который только есть в его теле. Рок — его муж, жена, любовница и друг. Его мания, страсть, одержимость и лучшее, что случилось в его жизни. Рок — его вселенная, которая окутывает теплом, светом и безбрежной любовью, даря ему возможность быть истинным.       Годжо находится у Гето в пентхаусе.       — Когда человек стабильно употребляет, то у него начинаются огромные проблемы. Может сильно испортиться кожа, гнить зубы, ломить кости, не стоять член и меняться личность, — говорит ему Гето, сидя на балконе, смотря на шикарный город с холмов. — Знаешь, я не наблюдаю у тебя особых проблем, хотя ты стабильно нюхаешь и глотаешь таблетки. В чем твой секрет?       — Во-первых, я употребляю не каждый день… — Годжо пытается, правда пытается скрыть гнев, пока сидит на свежеем воздухе на балконе с бокалом просекко. — В-третьих, я — молодой организм, в-четвертых…       — Ты пропустил «во-вторых», Сатору, и даже этого не заметил, — голос стальной, холодный, безнравственный.       Годжо взглянул на него, словно на назойливую суку, что бесконечно поправляет людей в каждом ударении и неправильном окончании, но не решился на замечание: он действительно пропустил «во-вторых» и даже не осознал этого. Альбом вышел в свет, прослушивания растут как на дрожжах, Утахиме еле удается отбиваться от настырных рекламодателей. Впрочем, тур принесет около ста миллионов долларов, и Годжо даже не представляет, как потратит эти деньги. Или, быть может, знает. Зависимость все знает.       Годжо не понимает, какие истинные чувства испытывает к Гето. Очевидны пару моментов: он привязан к нему как дворовая псина к человеку, который лишь изредка бросает ей объедки. Он бегает к нему, пытается найти ласку, доброе слово, сердечный взгляд и понимание, но каждый раз, каждый раз, как перешагивает его порог, не встречает ничего, кроме открытого презрения, отвращения и очевидного желания его трахнуть. Гето, безусловно, помогает как может, к примеру, подкидывает наркотики, дает ночлег, если ехать домой просто не вариант, с легкостью поддержит любую тему для диалога и даже безвозмездно подскажет, что следует поправить в новом клипе. Гето — не идиот, а круглый профессионал с таким переполненным шкафом скелетами, что уже вываливаются за края.       — У меня нет проблем с импотенцией, — отрезал Годжо, продолжая другую нить. — И с остальным — тоже. Я могу как другой любой что-то забыть, ровно также, как и ты забыть, выключил ли свет в доме. Не нужно меня пугать.       — Общественность начинает подозревать в том, что вы связаны наркотиками. Радиоведущий не раз сказал, что ты подозрительно выглядишь, и, знаешь, начнутся расследования.       — Я худой с рождения, а фотографии моей семьи, которая вся худая, давно в сети, так что моя генетика ни для кого не секрет, к тому же, на мне постоянно грим, а на парнях — маски.       — Нет, Сатору, наркоманские изменения и генетика — разные вещи, — делает глоток Гето своего просекко, и, наконец-то, оборачивается на Годжо, чтоб посмотреть в его красивые глаза. — Ты очень хорошо выглядишь.       Годжо хмыкает, будто не верит в такой дешевый комплимент от него, но не перечит. Перечить Гето — значит, заявить, что ты можешь противопоставить ему что-то, ты имеешь силу и волю, но Годжо ничего из этого не имеет. Он может лишь гаркнуть, а потом пожалеть.       — У меня к тебе вопрос, — начал Годжо, смотря в темные, карие глаза Гето. — Отвечай честно.       — Говори.       — Ты в курсе, что я влюблен в тебя три года, что я пресмыкаюсь перед тобой как гребаное животное, всегда стремлюсь к тебе, вру своим, что у меня нет тебя и что ты у меня даже в телефоне не записан.       — Ты после каждого выступления размениваешься как последняя проститутка, — Гето приступает загибать пальцы, — употребляешь, провоцируешь общество, ведешь себя неадекватно и твоя музыка стала болезнью, поглотившей жизнь. Ты отвернулся от семьи, которую бесконечно используешь в интервью, хотя на самом деле не знаешь, что там происходит. Твои извинения, немыслимая откровенность шокируют. Ты — воплощение грязи, аморальности и разрушения. Ты создаешь музыку, но за кулисами ты, вот, — и он показывает на него ладонью.       Вот, Сатору, каков ты: жалкий, немощный, бесхребетный, беспомощный влюбленный мальчик, пытающийся изобразить из себя рок-звезду, столь необходимую всем. Никто из группы тебя не ценит и не жаждет твоего присутствия, а без денежных средств твоя семья не примет обратно. Ты никогда не протягивал руку помощи, лишь наказывал и унижал в ответ. Твоя страсть к случайным связям не знает преград — ни возраст, ни документы, ни сантиметры не волнуют тебя. Ты стремишься к утешению, заполняя свою гнилую дыру чужими телами, словно ищешь временные узы схожих эмоций, которые не можешь получить от ближайших. Каждый миг твоей жизни ослепляет иллюзией, что в запутанном мире, полном призраков, есть место для любви, пусть и мимолетной. Ты бродишь в тени своих мечтаний, с надеждой заполняя пустоту, но не замечаешь, как каждое мгновение уходит, оставляя лишь давление одиночества, яростно бьющееся о стены твоей души.       И, главное: ты всегда это знал.       Годжо молчит, переваривая болезненную информацию, и Гето, достав из кармана шелкового халата, кидает зиплок порошка.       — Заткни свою боль. Самое время.       Годжо быстро, показывая свою боль, делает ровную дорожку и снюхивает. Шмыгает носом, зажмуривает глаза. Ночной город такой красивый… кресло мягкое… и Гето.       — Я бы тебя так трахнул, Сугуру, ты бы визжал, а потом я бы это импровизировал на разгаре концерта, — Годжо копирует его улыбку, поддаваясь охуенным ощущениям наркотика. — Я бы заставил тебя кончить без рук.       Гето молча слушает.       — Твоя бы латентность просто вытекла из тебя, как молоко.       Гето в этом не уверен, но ему нравится, как это звучит.       — Я бы делал тебе так.       Вот так — взять бокал просекко, вылить просекко в себя, и облизнуть идеальное стекло, смотреть ему в глаза, делать имитацию минета, облизывания головки и ствола; сплевывать, вздыхать, кинуть бокал на пол, разбивая вдребезги.       Одна дорожка — и Годжо уже не тот, что был пять минут назад.       — Я бы тебе так отсосал, что земли под ногами не будет.       Улыбка все шире, все хитрее.       — Позволь мне поцеловать тебя, — скулит Годжо.       — Нет.       — В щеку.       — Нет.       — В руку.       — Нет.       Годжо сползает с кресла, падает на колени, и ползет до Гето, касаясь мощных квадрицепсов через шелковый халат. Он бы отлизал каждый сантиметр, принес щемящую эйфорию, показал, как «надо» и «нельзя». Языком проводит по красно-золотому шелку, смотрит исподлобья, и до самой груди, очерчивая фигуру Гето и как он напрягается. Боже, Годжо делает немыслимое, страшное и провокационное, и Гето, у которого на волоске висит желание засадить ему по самые мозги, вот-вот сорвется. Трахнуть грязь. Кончить в грязь. Выебать фронтмена известной группы и оставить ни с чем.       Гето сжимает руку в кулак. Годжо отпрянул, стоит буквально в трех сантиметрах в полный рост, а лицо Гето на уровне его паха. Годжо одет в зауженные черные джинсы и майку с принтом собственной группы. Атмосфера наряжается, как высоковольтный столб, за спиной Годжо — ночной, пылающий в огнях, город. Перед лицом — Гето, тот самый Гето, у которого в офисе «Оскар», а в телефонной книжке — триста тысяч контактов. Годжо здесь, чтоб приносить удовольствие не только себе, но и главному фанату его творчества.       Годжо кладет пальцы на ширинку, не сводя глаз с Гето. Сейчас ему абсолютно поебать на стеснение и запреты. У него стоит.       Годжо знает. Все знает. И улыбается.       Даже когда медленно, растягивая как жгут, расстегивает ширинку, деление за делением.       — Ты думаешь, что у тебя есть власть надо мной из-за кокаина? — Годжо изменился в голосе, а эрекция все тяжелее, все хуже. — Что я сделаю все, ради наркотиков, стоит лишь приказать. Или что у меня крыша едет? Сугуру, у меня так давно крыша поехала, что ты даже опоздал с выводами…       Даже когда демонстрирует гладковыбритый лобок и отсутствие трусов.       — Мое принятие себя — вот, в чем моя сила.       Даже когда демонстрирует собственный член, держа рукой.       — А ты даже себе сказать не можешь, что тебе мой член отсосать хочется.       Даже когда делает шаг назад, прячет все под ширинку, застегивает с трудом и поправляет майку, заодно и белые волосы.       Гето молчит, стойко наблюдая за всем пиздецом, который Годжо устроил.       — Одно мною брошенное слово, что ты пидор — и твоя карьера развалится, — шмыгает Годжо носом, смотря Гето в глаза.       — Тебе никто не поверит.       — Ты правда так считаешь?       — Я могу с легкостью намекнуть на твою зависимость, а если откажешься от освидетельствования, то все станет ясно.       Годжо фыркает, уводя голову.       — А если я еще и скажу, что ты распространяешь наркотики…       Гето в голос смеется, словно проясняет: нет, Годжо, характер — это не только твоя прерогатива.       — Твоя напыщенная храбрость стоит похвал.       — Спасибо. Стараюсь.       Годжо помнит правило: не перечить ему.       Но нет правила: не переигрывать.       Годжо знает: нож уже у глотки, а в спину дышит топор.       — А теперь, Сугуру, вскоре я уезжаю на три месяца и мне нужно потрахаться. Я все принесу.

***

      — Ты не скучаешь по ней?       Тодзи сидит в пентхаусе Нанами, потому что сильно выпил, а Немец, красивая, женственная и милая девушка окружила своей компанией. Сама Немец не пьет, не курит, не употребляет и никогда в жизни группы не участвует: она реализовалась как иллюстратор и фотограф, работая на заказ. Редко бывает в городе, не говоря уже о стране, пока сам Нанами вновь разговаривает по поводу тура. Если говорить честно, то Немец в самом ебучем вкусе Тодзи: ее пышные формы, обширные бедра, выразительные глаза и волосы, ниспадающие до лопаток, захватывают его воображение. Многие годы Тодзи не смог пересмотреть свои предпочтения в женской красоте; он навсегда застрял в плену тяги к девушкам с округлыми формами, которые словно созданы для джинсов на заказ. Он не может трахнуть девушку друга. Просто, блять, не может.       — По кому? — подкуривает Тодзи Мальборо спичками, сидя на террасе с бассейном.       — Мать твоего ребенка. Прошло столько лет, а ты даже не пытался ее найти.       Тодзи от таких поспешных выводов фыркнул, сделал глубокую затяжку, переваривая: ответить адекватно или послать нахуй?       — Я искал ее. Не раз, — выпускает сизый дым. Терпкая горечь оседает на губах. — Община покинула старое место, ибо участок продан администрации под многоэтажное строительство. Если бы в тот день, когда мы последний раз встретились, она могла сделать выбор, я думаю, что осталась бы в общине, ведь она осталась одна, и люди вокруг могли бы поддержать ее в воспитании и прокормлении.       — Ты даже пол ребенка не знаешь?       — Я ничего не знаю. Абсолютно.       — Ты обращался в полицию?       — Сменила имя и фамилию, прописки нет, старые данные указывают на тот самый проданный участок. Она даже в роддоме не числится: эти гниды заставили ее делать домашние роды.       Немец уютно устроилась на шезлонге рядом с ним. Она знает Тодзи чуть меньше, чем Нанами, но, черт возьми, она знает его: хладнокровный мудила, скрывающий под слоями татуировок свою боль — отсутствие как родной, так и собственной семьи. Он одинок. У него никого нет. Только группа. Только рок. Только музыка. В этом мгновении все ненадолго затихает, остается лишь звук виски, который обжигает горло, и память о том, что быть вместе, даже на краю пропасти, значит все.       — Я люблю этого ребенка.       — Думаю, ты был бы ужасным отцом, — бросает Немец, а Тодзи обернулся с мнимой просьбой разъяснений: — Ты был зеленым, двадцатипятилетним жителем общины, а ваша любовь была от всех огромным секретом. О ребенке бы узнали, или ты думал, что все бы подумали, что Бог с неба кинул? Ты бы ничего не смог ему дать. Его бы у вас отобрали.       — Мы планировали побег.       — Нет. У вас ничего не было. Вы бы остались в общине.       — Ты ничего не понимаешь, — вздыхает он, отпивая свой виски еще. — В шестнадцать я был полон злобы, не в силах ответить на жестокие избиения, а теперь я зол, что не могу найти и вытащить их из этого ада. Я не знаю, может, она умерла при родах? Может, ребенок вообще не ебет, кто я, слушая нашу музыку? Я ничего не знаю. Я не знаю, Немец, — оборачивается он к ней, будто вес его слов требует понимания. — Ты сколько лет живешь с Кенто? Хотя, мне похуй, я не считаю ваш гражданский брак, если он даже не удосужился сделать предложение. Не нужно говорить так, будто ты прошла через тот ад, в котором я жил.       — Тебе рассказать, в каком пиздеце жила я, Тодзи? — притягивается к нему лицом ближе: не у тебя одного тяжелый характер. — Мне жаль, Тодзи, мне искренне жаль тебя, твою жену и ребенка. Тебя убивает, что ты не участвуешь в жизни этого ребенка, тебя убивает, что даже пол и имя не знаешь, ты ни разу его на руках не держал, не нянчил, не играл, не вставал ночами от криков. Сколько знаю тебя, ты будто мертв.       — Я умер в тот день.       — Это видят все, Тодзи.       — А знаете причину только ты и Кенто.       — Пусть так и останется. Общество не должно знать.       Тодзи запивает все свои полумертвые чувства, которые, как неугомонные утопленники, внезапно всплывают на поверхность. Эти чувства, не поддающиеся растворению в кислоте, что неустанно вырабатывается в его организме, донимают своей настойчивостью, словно тени из далекого прошлого. Пытается погрузить их вновь в бездну забвения, но они упорно бороздят поверхностные воды его сознания, вызывая недовольные волнения и темные воспоминания. Каждый глоток — это крик о помощи.       Его первая и последняя жена была очень красивой, доброй, смелой и ласковой.