«Teeth»

      «Кенто, ваши харизма и мастерство, светские вечера, роскошные смокинги, пентхаусы, стоимостью в шестизначные суммы… Нет слов! Скажите, вы, как неформальный лидер группы «Teeth», единственный пианист, в чем сила?»       Нанами, с леопардовым галстуком на шее и аккуратной прической, зализанной бриолином, не спешил с ответом, но всегда знал его:       «В цели»       У Нанами, жадного до крайности и сообразительного до предела, нет проблем.       Нанами вырос в скромной семье в небольшом городке. С родным отцом мать развелась из-за бесконечных измен, повторно вышла замуж, когда Нанами было пятнадцать лет. Отчима любил, ведь тот любил его как своего сына. Его мать — страстная любительница музыки, привившая любовь к искусству, а отчим, инженер, хоть и был технического склада ума, поддерживал творческие порывы. Нанами рано проявил интерес к музыке из-за винилового проигрывателя, который извечно работал на кухне, пока мать готовила. Звук на виниловых пластинках, конечно, совершенно другой. Мама заметила, как Нанами отбивал пальцами в муке ритм, пока помогал ей лепить печенье.       И отдавала все деньги на его обучение. Правда, вместе с талантом, у Нанами рождался уникальный, эксцентричный образ, который мало кому нравился. Отчим подарил ему с премии фортепиано, и Нанами отдавал всего себя на него и создание песен.       Экспериментировал с внешностью, музыкой, образом жизни, вдохновляясь артистами, которые бросали вызов общественным нормам. Много внутренних конфликтов, внешних, недопониманий. В пятнадцать лет впервые услышал альбом Элтона Джона — возможно, этот самый альбом и стал отправной точкой, где всемирноизвестный артист не боялся быть собой. Познакомился с Элвисом Пресли, Дэвидом Боуи, The Platters, The Beatles. Скупал пластинки, если только слышал о их продаже. В подарок дали укулеле, а друзья помогали устраивать скиффл-сессии, не забывая про синтезатор. Нанами с легкостью сдал экзамен и поступил в музыкальную школу.       Пошел дальше в экспериментах: звучание, смешивание классических мелодий с рок-ритмами и текстами, полными метафор и скрытых смыслов. Нанами не боялся экспериментировать: красил волосы, макияж, яркие цвета в одежде, музыке, текстах. Его образы вызывали пиздец в глазах учителей, но для него это был способ найти себя. Так, не боясь экспериментов, Нанами поступил в престижный университет с углубленным изучением музыки и искусства, открыл свой канал и… понял, что обожает леопардовый.       Университетская жизнь была бурной: знакомства, первая совместная группа, девушки, парни, первый секс, второй секс, прогулы, гулянки, пересдачи, сон на паре, новые видео на свой канал. Нанами пользовался популярностью, несмотря, на самом деле, на закрытый характер, но всегда был открыт общению и новому. Нанами знает простую вещь: ему нравятся как парни, так и девушки, а групповой секс, пожалуй, самое вкусное, что бывает в пятницу после четырех пар.       Конечно, групповой секс, где все в масках и голые.       Сейчас не об этом.       Искал любые возможности продвинуть себя и свое творчество, выискивая либо выступления, либо приглашения. Так смог пробиться в университетский музыкальный кружок, где были довольно симпатичные девчонки, и обе охотно к нему подсаживались или даже сами заводили разговор. Конечно, это ничего не значит, но в его окружении не было подруг. Нанами был симпатичным, высоким, с грамотной речью и точными амбициями на ближайшие тридцать лет молодым человеком. Он, конечно, не впадает в истерику при виде девушки, но в романтике мало разбирался. У него перед глазами высоты музыкальной индустрии, а не женские каблуки — его приоритеты были расставлены.       Нанами любит синтезатор и гитару. И умел на них играть лучше всех.       Его брали на концерты и выступления. Профессора обожали его, зная: где есть Нанами — там есть успех.       В перерывах между выступлениями, чтоб не терять хватку, записывал каверы на популярные поп-песни в стиле рок. Собирал мало просмотров до такого эксперимента, но потом… почти сто тысяч подписчиков за три месяца. Съемки приносили нормальный заработок. Снимал строго анонимно: никакого лица. Даже шею не захватывал, чтоб отличительные фанатики не смогли узнать по кадыку.       — Я знаю, что это ты.       Правда, его план не был надежным как швейцарские часы. Как раз-таки девчонка-вокалистка из кружка подловила его около лекционной, ошарашивая внезапным заявлением. Ее звали Немец — девчонка с плоским юмором, короткими разговорами и огромной жопой. Симпатичная европейка, а в их университете в принципе было мало европейцев. Парочка — и то по обмену студентами, и то парни. Симпатичные парни.       Немец подносит телефон, и на экране мерцает его рок-версия песни Леди Гаги. В кадре он предстает в белоснежной рубашке, окруженный клубами неонового света, где яркие вывески прячут черты его лица и облик прически в таинственном полумраке. Он, завороженный, переводит взгляд с телефона на нее, а затем снова на экран, и в воздухе повисает напряжение ожидания. Она приподнимает бровь, призывая его разум к действию.       Просто Нанами на секунду испугался, что она имеет в виду его излюбленные вечеринки.       — Это не я, — бросил он, уходя по коридору. Немец за ним.       — Да-да, конечно. А еще не ты снял рок-версию на Бритни Спирс, Адель, Селену Гомез… Ты набрал за несколько месяцев почти двести тысяч подписчиков, у тебя сотни и даже миллион просмотров. Почему ты скрываешься?       — Ты можешь не орать? — остановился он. Немец на него. — С чего ты вообще взяла, что это я?       — Ох, так это реально ты…       Немец давит лыбу, раскусив главную звезду университета.       — Что?       — Твоя реакция — твой ответ.       — Если кому-то расскажешь…       — Давай делать вместе, — внезапно заявляет Немец, на что Нанами проглотил ком. — Женские каверы хорошо просматриваются.       — Тебя сразу узнают.       — И что?       Нанами улыбается — Немец улыбается в ответ.       И они делали вместе музыку. Нанами жил на съемной квартире, и Немец заглядывала к нему, ибо сама жила в общежитии. У них не было хорошей, качественной аппаратуры, а с университета не разрешали выносить даже поломанные микрофоны. Довольствовались синтезатором, гитарой и покупным микрофоном с распродажи. Ютуб приносил хорошие деньги, поэтому Немец не была удивлена, когда увидела хороший алкоголь в холодильнике, каждодневные доставки еды и такси во все стороны. Нанами не был жадный на деньги, но тратил только на хорошие, эффективные вещи, в которых он был уверен или которые приносили комфорт. Немец имела талантливый голос — об этом сразу начали говорить миллионные просмотры ее каверов на песни. Женский вокал брал свое, зрителей и индустрию. Вскоре, Нанами пришла серебряная кнопка, и амбиции хотели золотую.       Они снимали так: Немец лица не скрывала, Нанами — скрывал.       Ее узнавали. И требовали раскрытия личности гитариста-пианиста, но она была непреклонна: Нанами попросил — значит, обещание сдерживать нужно.       Потом, кажется, когда отсняли с Немец новое видео на Lady Gaga, Нанами понял: он ее хочет. Грубо, сильно, глубоко. Ведь Немец была талантлива, а у Нанами встает только на талантливых.       Они выпили вина, заказали суши. Все как подобает красивому домашнему романтику, где сначала Немец отворачивается на какой-то шум, а Нанами хватает ее за щеку и разворачивает в поцелуй. Отказ не получил — наоборот. Скрывали свои отношения, говоря всем, что их связывает только музыка. Конечно, все все подозревали, но напрямую подтверждений не было.       Вскоре, когда они закончили сессию, Нанами понимал, что, на самом-то деле, не хочет вести канал — он хочет свою мощную рокерскую группу. Начнется истинная слава, истинные деньги, истинное уважение, а не только фальшивая похвала профессоров. Нанами мало кому доверял в этом мире, да и Немец доверял по началу скверно, так, что всегда следил за ее руками в квартире. Так что к подбору людей подошел максимально серьезно.       Подобрал Тодзи на улице. Худого, морально сбитого, с гитарой, паспортом, единственными трусами и черной рясой.       С ним было очень, очень просто, но и сложно до опизденения. Тодзи был черной собакой, которая вышла из-под гнета токсичных хозяев, напрочь не желая слушаться. Тодзи не пойдет за кем-то, не побежим за мячиком, не будет есть, потому что приказали. Тодзи делал то, что считал нужным, и полностью разделял взгляды Нанами на формирование группы. Нанами, конечно, не понимал, как молодой человек в рясе сможет прижиться в рок-группу, но Тодзи не подвел: работа в магазине музыкальных инструментов, вечные репетиции и эксперименты привели его к прекрасным результатам.       Немец стала выезжать в командировки. Она не хотела реализовываться как вокалистка, о чем Нанами всегда знал. Нанами и Тодзи часто бухали вместе, о чем Немец не должна знать.       — Какое название группы нужно?       Разговор о создании группы тянулся долго, упорно и неизменно сопровождался выпивкой. Нанами, одержимый символизмом, жаждал облечь их музыку в покровы недосказанности, намеков и тайн, считая, что именно это придаст ей неповторимый шарм и ощущение ускользающей незаконченности. Тодзи же, напротив, ратовал за прямоту и откровенность, не признавая никаких «заскоков». Впрочем, особо спорить он и не собирался — идея ведь не его. Но и оставаться в стороне от возможного прорыва в рок-индустрии он тоже не хотел. Тодзи видел, как загорались глаза Нанами при одной лишь мысли о группе, и предчувствовал, что этот неистовый энтузиазм непременно будет вознагражден.       — Я хочу построить все на символизме. И маске Хання.       — Чтоб мы все сдохли на сцене в ней?       — Тодзи, не тупи. Их можно заказать с сеткой и хорошей вентиляцией.       — Окей. В чем смысл всего?       — Название будет «Teeth». И маски Хання. Все сладко, — Нанами делает шот виски, сидя в баре с Тодзи. — Зубы. Сила, агрессия, борьба, темная эстетика.       — Блять, Хання — это ревнивый демон.       — Мы ревнуем ко всему и становимся еще лучше.       — Ну… коротко и легко запоминается. Если начнутся туры, то по маске сразу можно понять наше происхождение.       — Три в одном.

***

      Стартовал тур. Перелеты, трансфер, новые впечатления и бесконечная усталость после. Участники давно подготовили свои инструменты и вещи, а Утахиме следит за соблюдением райдеров. Гонорары обещают огромные, которые обеспечат до пенсии или до смерти, так что дело только в том, что много времени уйдет на дорогу. Конечно, не у всех это вызывает страх и ужас. Сукуна запасается травой и забирает у Нобары полный флакон таблеток. Есть одно «но»: они снижают концентрацию и либидо, поэтому у него нет выбора, кроме как употреблять их как можно реже, рассчитывая время действия. В общем, Годжо тоже немного волнуется: в некоторых городах он знает, где достать наркотики, а в некоторых — нет. Гето дал ему пару граммов, но этого не хватит на три месяца.       Сейчас его не это волнует.       Вообще, сука, не это.       Они сидят в автобусе, направляясь с аэропорта в гостиницу. Перелет был шестичасовой, так что хочется все, кроме еще раз быть в воздухе.       Тодзи сидит в самом конце, втыкая в телефон, а Нанами молча наблюдает, как Годжо и Сукуна на грани драки: конфликт из-за употребления. Ехать, между прочим, три часа.       — Почему я должен это выслушивать?       — Тебе не привыкать принимать в жопу, Сатору, так что слушай меня…       — Ты просто многого не знаешь.       — Ох, — вспылил Сукуна, когда Годжо сидит слева от него на другой стороне автобуса. — Хочешь мне порассказывать, как мне делать свою работу?       — Ну… ты итак получаешь от мерча больше, чем я. Так что суть в другом.       — Я не получаю больше тебя с мерча! Все делится между нами!       — Потом покажу тебе все, окей? — смотрит Годжо. — Суть в том, что твой характер портит все и ты умудряешься выходить на сцену обдолбанным. Ты и сейчас обдолбан и чуть не втащил водителю за то, что тот на механике один раз заглох.       — Я въебу тебе сейчас.       — Попробуй.       — Я ни разу не выходил обдолбанным на сцену и не нюхаю, как ебаный пылесос!       — Все все видели.       — Может мне вспомнить, как ты приносил проблемы своей наркотой? Припомнить, как пару раз капельницу вызывали? Или как твой характер вызывает вечные резонансы в СМИ? Как твой хер гуляет по интернету? Ты правда говоришь мне за характер, когда сидишь на наркоте? Бля, да я тебе пять процентов верну в следующую выплату с мерча, лишь бы тебе на дозу хватило! Сколько на этот раз в трусах грамм спрятал?!       — Показать? — уже тянется к ширинке.       — Да иди ты нахуй, сука тупая. Фронтмен еще называется!       — Вы меня очень заебали уже! — отзывается тут же Тодзи, обращая всех на себя. — Завалите ебальники, я хочу тишины!       — Ну так, ебать, Тодзи, наушники просто существуют!       — Иди нахуй. Дешевле тебе еблет снести!       — После тура, договорились?       — Тебя все равно под маской не увидят!       — Тогда дай мне возможность заработать на стоматолога!       — Завались, сука!       Нанами фыркает. Вот, блять, и поговорили.

***

      Сукуна поселился подальше от всех парней на одном этаже. Тодзи ближе всех к лифту. Отель охраняем, гарантирует конфиденциальность и зону комфорта для исполнителей. Сотрудники и владелец в курсе, что здесь поселился «Teeth», поэтому тринадцатый этаж полностью предоставлен группе. В общем, Сукуне похуй на все: они находятся за кулисами сцены, натягивая маски. Парочка ребят с Ютуба бегают с камерами, задавая вопросы менеджерам, гримерам и прочим ребятам. На нем кожаные брюки и шипованный ремень, наверху — голый торс, а татуировки обмазаны ненастоящей кровью; Годжо одет в черный женский топик; Нанами и Тодзи в черные рубашки с черными брюками; на каждом — узнаваемые во всем мире маски. Годжо, естественно, без маски. Каждый перед выступлением волнуется, слышится лик толпы, каждый фанат ждет их выход. Нанами выглядывает через кулису — через один в маске кого-то из парней, ожидая.       Ради этого разрывного, убийственного чувства, когда существует сцена, музыка, народ, объединяющийся в эти минуты в одно целое — самое ценное, что есть в их жизни.       Нанами не первый год занимается музыкой и знаком с толпой. Нанами знает, что это за чувство — когда тебя любят за то, что ты делаешь собственными руками. Его ютуб-канал со студенческих времен давно всплыл в сеть, где находится и Немец, но, по его мнению, он оправдал себя: одногруппница — не более.       Первые три города отыграли без проблем: организаторы выполнили все райдеры и предоставили все условия для выступления. Нет никаких форс-мажоров, пробелов и проблем. Даже Сукуна не выебывался, а лишь фыркал и прощал, что уже является огромным показателем выполненной работы. Концертные залы скупались под чистую, народ рейвовал и разрывал. Парни играли на бис. Парни рвали толпу. Годжо даже разговаривал с толпой при помощи микрофона:       — …что ты самое бешеное делал под нашу музыку? — спросил он фаната в маске Тодзи. — Да, ты, в маске Тодзи. Тебя спрашиваю.       — Трахался с двумя сразу! — ответил парень, что Годжо повторил в микрофон для всех в зале — все рассмеялись в голос.       — Трахал в ритм?       — Конечно. По-другому не умею!       В общем-то, туры проводят достойно: они понимают ответственность перед собой и людьми, никогда не подводя. Тур начался — началась жесткая работа, где проебы не прощаются никем в коллективе. Утахиме, конечно же, старается следить за распорядком дня парней и всегда быть в курсе, кто где находится, но, если кто-то потерялся — все начинают искать. Суть одна: тур — это сначала работа, а потом уже все остальное. Промоутеры и менеджеры группы поработали на славу: о предстоящем туре узнали все через радио, телевидение и соцсети, отчего продажа билетов закончилась за три часа. Парни объехали города без препятствий, устраивая встречи с фанатами и автограф-сессии, где также продавались маски. Транспортировка оборудования и инструментов заняли один автобус.       Но, ничего и никогда не может проходить гладко.       Сукуну поймали врасплох, когда разгромил номер отеля. Два стула, как покоренные в бою, валялись на полу, рядом со столом, расколотым до трещин. Рваный матрас и разорванные подушки разлили белоснежные перья и наполнители по всей комнате, подобно терзанным снежинкам. Удары кулака разбили зеркала, и они лежали осколками, сверкающими под тусклым светом. Трехдневный мусор, бутылки из-под пива, библия беспорядка — все это прячется в тени и углах, где даже остаток лапши нашел укрытие. В ванной неслышно течет вода, а с кулаков — ручьи крови, прикрывающие застрявшие осколки стекла, делая движения пальцами мучительными. Нанами, словно призрак, наблюдает за этим ужасом, погруженный в молчаливое созерцание, без слов комментируя пульсирующее горе. Сукуну постигло мгновение ярости, но он даже не догадывался, насколько разрушительной может быть мощь урагана. Они освободились с концерта три часа назад, макияж не смыт, но Сукуна уже успел испортить жизнь всем.       Нанами смотрит на него — Сукуна смотрит в ответ.       На Сукуне кровь, слезы, боль, дрожание рук и приоткрытые губы. Рядом, на изорванной кровати, телефон. На дисплее — чья-то открытая страничка Инстаграма.       — Ты в порядке?       Сукуна смотрит на него, как на идиота. Нанами не собирается обвинять за разгромленный номер: это будет обвинение и обесценивание, а помочь необходимо.       Сукуна молчит. Ему нечего говорить. Абсолютно нечего.       — Что случилось?       — Я не мог найти таблетки Нобары.       Нанами смотрит на косметический столик. На полу — оранжевый флакон, забитый таблетками. Забирает его, передает Сукуне, но тот, почему-то, не принимает.       — Не в них дело, — констатирует Нанами.       — Мне кажется, что я стал ужасно играть, а вы мне об этом тупо не говорите. У меня появился тремор, я не контролирую это дерьмо, отчего у меня бывают осечки по барабану. Мне пиздецки больно, блять, я не вывожу уже такие физические нагрузки, хотя мне, сука, не как моему отцу лет. У меня болит нога, ебаная рука и голова. Я в тачке трясся как ебаная сука, хотя во мне было две ебаных таблетки! Нам было ехать от концерта до отеля полтора часа, а я чуть не сдох! Сколько мне еще таблеток пить? Пять? Семь? Мне их не хватит, а без рецепта не найти. Мне нужно было выплеснуть злость… и я сделал это на номере.       — Ремен, не смей так говорить.       — Я, блять, серьезно. Я пересмотрел выступления оркестра, свои домашние видосы, концерты годовой давности… Я просто…       — Ремен, я лучше барабанщика не знаю.       Сукуна поднял взгляд — Нанами сел рядом, на кровать, игнорируя капли крови на покрывале.       — Я за столько лет ни разу не пожалел, что ты у нас появился.       — Пиздеж. Ты просто хочешь меня успокоить, а на деле думаешь…       — Меня действительно не устраивает твоя репутация и деятельность вне группы, но, кажется, это ты хозяин своей жизни. Ты умеешь делать свое дело как никто другой. Ты идеально слушаешь. Твои дроби и переходы звучат так чисто, будто ты разговариваешь через барабаны. Я хочу взять гитару и играть вместе с тобой, какая из тебя льется невероятная энергия.       Сукуна не находит слов, а говорить гадости не хочет. Ему приятно до глубины души.       — Без твоих барабанов, Ремен, наша группа потеряла бы свою истинную силу.       Нанами молча смотрит. Он всегда умел находить слова для любого человека в любой ситуации.       Даже для такой отбитой от общества псины, как Сукуна.       — Какая ты сука и как ты умеешь находить слова, — спустя молчание, отозвался Сукуна, по-мужски сдерживая слезы. Он же мужик.       — Я искренен. Ты правда талантливый и все это знают. И мне очень жаль, что тебе приходится пить таблетки из-за своей травмы.       — Блять… сейчас разрыдаюсь, как девка, — Сукуна хотел протереть глаза, но острая боль в костяшках не дала.       — Покажи руки.       Сукуна показывает руки — в пробелах между костяшками пальцев застряли осколки стекла и изрезан указательный на правой.       — Пошли в мой номер. Вызовем гостиничную медсестру, чтобы вытащила осколки.       — В пизду. Я и сам могу вытащить.       — У меня есть Hennessy.       Сукуна фыркает. И соглашается.

***

      «Добрый вечер, мои дорогие слушатели, с вами снова я, ваш непревзойденный радиоведущий ***. Как вы знаете, моя манера подачи весьма саркастична, потому что в прошлом хотел стать публицистом-сатириком, но решил, что хочу вещать голосом. Так сказать, переквалифицировался, на что жена отреагировала крайне положительно: мои траты за месяц увеличились в три раза. В общем, сейчас не о ней.       Как вы знаете, в тур отправилась популярная рок-группа «Teeth», чье внимание требует повышенных ставок и визгов. Тур происходит по Европе, и, что удивительно, каждый из участников — японцы. На моей памяти, это первая японская рок-группа, дошедшая до такого уровня — огромный тур по семнадцати городам Европы. Я, конечно, купил билеты, о чем сообщал в прошлом эфире. Меня не пытайтесь искать. Пожалуйста.       Представьте себе: японская рок-группа, завоевывающая Европу. Это как если бы суши вдруг стали популярнее пиццы в Италии. Но, знаете, музыка — это универсальный язык, и «Teeth» явно нашли ключ к сердцам европейских фанатов. Или, может быть, это просто их невероятные прически и сценические костюмы? Кто знает?       В любом случае, я желаю им удачи и надеюсь, что они не забудут нас, простых смертных, когда станут суперзвездами. А вы, дорогие слушатели, не забудьте поддержать своих любимых музыкантов и, конечно же, слушать наше радио. Потому что, как говорится, музыка — это пища для души, а сарказм — это пища для ума.       С вами был ваш любимый радиоведущий ***, и до новых встреч в эфире!»       Тур — это всегда про «тяжело»: переезды, перелеты, транспортировка инструментов, разговоры, переговоры, уговоры. Все, что так никто не любит, но это все дает последствие — деньги. Много денег. Очень, сука, много денег.       Годжо — любитель денег. Они для него не пахнут. Он их зарабатывает сам, без мам и пап, а только собой, своим голосом и группой, которой гордится больше, чем своей родней. А ему и приходится зарабатывать и прыгать по головам — все дело в жесткой зависимости, которая диктует свои условия существования в этом бренном мире. Годжо старается, честно старается выступать трезвым, но с частой периодичностью не имеет над собой власти: его максимум быть чистым — три дня, а потом — дичайшая ломка. Он в ломке — страшное, мерзкое существо, не достойное жизни. Поэтому он всегда старается держать наркотики при себе, — в смысле, чтоб не лазить на стены и не стонать, а быть всегда «в строю».       Нет… Нет-нет. У Годжо нет проблем с наркотиками. У Годжо с ними только тесное сотрудничество, где один дает деньги, второй — работоспособность и гнилую нервную систему.       Но, люди, огромное их количество, делающие эдиты с его выступлений, люди, оценивающие его образы, люди, слушающие его голос, музыку, подачу и энергетику — вот, что имеет значение. Деньги, внимание, слава, заполнение пустоты из раза в раз, ведь иначе уже нельзя. Город за городом, выступление за выступлением, грязная одежда сменяется чистой, душ по пять раз на дню — Годжо тратит всего себя как в последний раз, словно ему за это дадут все блага мира, а мать снова пустит домой. Словно Тодзи, стоящий сзади с бас-гитарой, наконец-то даст себя, ну, хотя бы на один вечер. Больная зацикленность и высокое либидо диктует ему, как жить и существовать в этом дрянном мире, Годжо крутится как крыса в колесе и падает на самое дно, без сил оттолкнуться. Ему люди дали деньги и всемирную узнаваемость, его называют идолом, о нем говорят по телевизору и радио. Парни, что танцуют с ним один танец, заслуживают больше, чем имеют.       Прямо сейчас, закончив выступление и знатно оттрахав какого-то малолетнего парня, стоит в ванной комнате. Нанами и Тодзи направились в местный бар, а Сукуна, ну, наверное, ебет фанатку. Завтра вылетать в Рим, так что… Перед ним — умная колонка с громким рок-треком, что, если бы парни были здесь, то снесли ему дверь с ноги.       Отражение плескалось в мутном зеркале, искаженное, как воспоминание. Белая плитка ванной комнаты отзывалась холодом. Косметичка, привезенная с собой, зияла переполненным нутром, погребая надежды под слоями пудры и теней. Во взгляде — выжженная пустота, а руки, тонкие, как стебли увядших цветов, безвольно покоились вдоль тела.       Достает телефон и начинает запись — это уйдет на постмортем.       Его тело — не просто оболочка, а живой холст, пейзаж, сотканный из грез о красоте. Консилер, тональный крем, скульптор, тени — Годжо творит с макияжем, словно алхимик, превращая обыденность в магический ритуал. Кисть скользит, разнося тональник, стирая следы времени, пряча морщинки. Скульптор послушно вытачивает и без того острые грани скул, затемняя лоб в искусной игре света и тени. Касание консилера усмиряет буйство красок на губах, подготавливая их к преображению. Карандаш очерчивает чувственный изгиб купидоновой дуги, словно рисуя заново саму суть женственности. Яркая помада ложится плотным слоем, без единой помарки, без малейшего отклонения от намеченного контура. Красит, мажет, чмокает, словно вкладывает частицу своей души в каждое движение. Годжо не нуждается в услугах визажистов — он сам себе художник, творец и безупречный исполнитель. Лишние траты ни к чему, когда в руках сосредоточена такая мощь. Люди видят, люди чувствуют, люди знают. Их не обмануть.       Годжо слышит грохот. Сильный грохот. Правда, музыка ему интересней, чем шум на этаже.       Никаких небрежных мазков. Только искусство. Только любовь к своему делу. Только яркие губы и нет наклеенных ресниц: нужно акцент делать на чем-то одном.       Только слезы. Громкие. Очень громкие.       Только слезы. Только размазанный макияж и плохо отснятое видео.

***

      Если спросить Нанами, любит ли он Немец, его ответ всегда будет утвердителен, но не искренен. Она — его привычка, муза, самая долгая и верная спутница жизни. В чем сложность? Они в браке.       Если спросить Нанами, чего на самом деле хочет от жизни, его ответ будет прост.       Влияние на общество, музыку, будущее, жену. Группу.       Нанами живет в роскошном пентхаусе на возвышенности, приобретенном им, а не взятом в аренду. У него есть парочка люксовых машин — он не стремится к коллекционированию сотен автомобилей: с годами, в отличие от недвижимости, машины теряют ценность и стареют. В его обиходе — бассейн, дворецкий и повар. Не обременяет свою жизнь и жизнь жены лишними заботами. Немец с ним по-прежнему не живет по множеству причин, основная из которых — Тодзи. Каждая девушка, где бы она ни находилась, безошибочно распознает тот самый взгляд, что раздевает ее даже в самый холодный день, укрывшуюся в пуховике. Немец замечает и понимает, как Тодзи смотрит на нее, как он реагирует, как невзначай касается, как смущается. Нет, Нанами не должен и не узнает об этом. Тодзи — его самый близкий, лучший друг и незаменимый бас-гитарист, у которого непонятно где семья.       Ее напрягает присутствие Тодзи, но не отворачивает. Если бы Тодзи был уродом, все было бы гораздо проще, но, Тодзи — двухметровый атлетично слаженный мужик с такими пиздатыми татуировками, что на него необходимо смотреть.       Немец бережет своего мужа как может и умеет. Из-за частых командировок не бывает в Японии толком, а если приезжает, то стык графика Нанами редко сходится. Они, безусловно, пытаются быть мужем и женой, стараются всегда сочетать совместные графики и, тем более, не убирать секс. Дом Нанами — и ее дом, крепость, уют и тепло, который бесконечно любят, правда, в этом доме завсегдатым является Тодзи, но ничего. Когда Нанами нет, Тодзи, конечно же, может предложить свою кандидатуру в жестком сексе, но нет. Ему не нужны лишние проблемы и выгон из группы.       Нанами всегда любит свой дом и старается, чтоб он был чист, свеж и уютен. Немец приехала в Токио на пару недель, а у Нанами через пару недель тур. Они не должны терять время.       Ведь, кажется, когда Нанами связывает ее руки, абсолютно голую на кровати, не до всех.       Кенто всегда берет на себя расходы: в баре, ресторане, бутике, даже в обычном продуктовом. Любая покупка, попадавшая в поле его зрения, тут же становилась его заботой и, разумеется, оплачивалась. Немец, конечно, не отказывалась, но в душе бунтовала ее независимая натура. Так, однажды он преподнес ей Richard Mille — часы запредельной стоимости, о которых Немец давно мечтала и собиралась приобрести на собственные, кровно заработанные.       «Ты серьезно… взял и оплатил?»       Контроль — его наркотик. Власть — тепло, что греет ладони. Кенто смотрит на нее, обнаженную, туго перевязанную веревками, с растрепанной копной пепельно-русых волос, и в голове — вакуум. Он изучил ее наизусть, до мурашек по коже, знал, как вознести на пик наслаждения и отправить в душ с чувством вины. Немка не сопротивляется, не издает ни звука протеста, не жалуется — отдает себя без остатка, кожей и костями, преклоняясь, словно перед королем, чья воля определяет ее завтра. Нанами склоняется над ней, пока она, с ягодицами, объемом с два набитых портфеля, исподтишка наблюдает, скулит тихо и берет в рот.       Кенто сжимает ее платиновые шелковистые волосы, помогает, наблюдает, наслаждается.       «Почему я не должен был этого сделать?»       Кенто всегда за нее платит. Наличкой.       Кенто всегда будет ее прятать от моторов и камер. Зачем ему лишние вопросы и раскрытые тузы? Ему не нужны обсуждения личной жизни, как у парней из группы. Ему нужно, чтоб Немец чувствовала себя защищенной. Чтоб ни в чем не нуждалась, не боялась, не переживала. Немец с ним с самого нуля и пройдет весь путь. Будет двигать то, что не двигается.       Если, конечно, он будет хозяином жизни. Кто, если не он?       «Я могла сделать это сама»       Даже когда Немец отсасывает и при помощи Нанами садится на него в лифчике La Perla. Муж, с миллионами на карте, муж, у которого две машины машины, муж, у которого в обороте сотни акций, муж, которого она видела в университете, муж, который вел канал-полумиллионник, муж, которому лучше ничего не знать. Нанами тут же, не выжидая нужного момента, хватает ее за сочную, жирную задницу, которая требует насилия и красного цвета, приподнимает и засаживает по яйца. Столько лет вместе, видели друг друга во всех проявлениях и кондициях, но, боже, секс — то самое, что открывается по-новому каждый, сука, раз. У нее жопа такая — любвеобильная.       «Могла. Как и я могу просто взять и купить тебе эти часы»       «Ты взял их в долларах, Кенто»       «Могу позволить»       Когда Кенто платит за нее, в подсознанке, он знает: я и есть хозяин своей — и твоей — жизни.       Когда Кенто внутри нее, он знает: никто больше в ней не может быть.       Нет другого для нее. Нет того мужчины, что сможет выдержать ее заскоки, требования, амбиции, плотный график и сто килограммовую задницу. Нет, может, конечно, и есть, что все в черном ходит, весь татуировками покрыт и источает от себя ауру смерти и черной ненависти, где не просто убить хочешь, а заживо закопать, но об этом необязательно знать. Нанами чем меньше знает — тем лучше спит. Когда Нанами держит ее за задницу, а по комнате резонансом гуляют шлепки со стонами, вся концентрация на ней, а не на возможных. Нанами возьмет ее голыми руками, покормит с руки, погладит по щеке и почувствует. Под неоном, в темноте, при свете и полной отключке. Немец такая — живет в тени Нанами, при этом питается всеми благами.       — Я люблю тебя.       Кто, зачем, почему?       — Я тоже тебя люблю.       Мертвый хват в волосах, укус на шее, царапины на спине, жесткий, неконтролируемый, животный секс, где граничит террор и истязания — вот, что дает жизни лимон с солью. Где ее оргазм — это дело языка и пяти секунд.       Нанами знает, что можно, и кончает прям в нее до последней капли. Немец все равно бесплодна, а бесплодным все равно, сколько в нее заливать.       Совместный душ, болезненные царапины, повторный секс в душе — обязательный ритуал каждый ее приезд в Токио.       Совместный просмотр любимого кино, сырный попкорн, кола. Все как подобает десятилетнему браку.       — Ты приехала?       Немец знает, кому вопрос задан, и оглядывается через руку Нанами, на вход в пентхаус — Тодзи с гитарой в чехле. В груди сжался клубок змей.       — Я здесь уже три дня, Тодзи.       — Я должен об этом знать?       — Думаю, да, — с такой интонацией, что Тодзи должен понять намек с первого раза.       — Че еще должен?       — Кто-то не в настроении, — прервал Кенто, не отвлекаясь от фильма. — Ты на студии закончил?       — Да. Продолжу после тура.       Бросает гитару в кресло и уходит на кухню, доставая банку пива. В это время щелкнул таймер на микроволновке, сообщая Немец, что пачка попкорна готова. Конечно, ей придется идти прямо сейчас на кухню за ним, где находится Тодзи.       Немец делает шаг на кухню — Тодзи, никого не стесняясь, ест прямо из горячей пачки сырный попкорн, попутно запивая пивом.       — Ты мог сказать — и мы бы тебе заказали.       — У мамы всегда вкуснее.       Когда Немец подходит к нему ближе, чувствует это — взгляд, запах тела, вибрации.       Тяжелые. Хтонические. Черные. Похотливые.       Когда Тодзи берет охапку сырного попкорна и отдает пачку.       — Видел, как ты умеешь по-французски любить.       — Это как?       Тодзи ухмыляется.       — Утонченно и глубоко. Мне такое нравится.       Немец забирает попкорн и уходит к Нанами.

***

             «Добрый вечер, мои слушатели. Знаю, вы думаете, почему я взял и прервал радиоволну своим томным голосом, пока слушали Limp Bizkit…       — Время смерти?       — Двадцать два часа десять минут.       — Криминал?       — Насильственной смерти нет, но точнее скажут судмедэксперты. Как раз прибудут через пару минут.       — Фото и видеофиксация? Свидетели?       — Зафиксировали. Свидетелей нет. Дверь пришлось вскрывать, соседи шума не слышали.       — Остальные участники группы?       — Кто где, но уже вызвали. По камерам видно, что он один был. Возможно, в телефоне больше информации будет.       — У него нет двойного гражданства?       — Нет. Только японское.       — Перевозка тела обойдется в копеечку.       Детектив делает вдох. Он знает этого человека. Этот человек делал его музыку.       — Это пиздец.       — Да, сэр. Это полный пиздец.       …вот, почему»