May thy knife chip and shatter

Если религия и политика едут в одной колеснице, то неопытные ездоки считают, что ничего не сможет преградить им путь. Поводьями в своих руках они убыстрят скачку и погонят лошадей быстрее. Отбросят самую мысль о препятствиях. Забудут, что мчащиеся сломя голову слишком поздно замечает пропасть.

Когда каждая песчинка знаменует путь и, подобно цепочке, приносит знаки, то всякий шаг тяжело отрывает от земли. Поэтому последнее время мысли Муад'Диба имели вес и грузом ложились на худые плечи. Откидывая седой от пыли капюшон бурнуса, Пол чувствовал, как надвигался вечер, унося за собой сухую жару. В глубине пещеры Джессика запропастилась где-то там, в суете и спешке, в толчее с жителями впадин. — Устал? — Низкий голос, которому впору кричать боевой клич, вибрациями летал в душном воздухе. Такой простой вопрос, но заданный с искренностью, с заботой. Гурни аккуратно тронул худое плечо, легонько сжал ткань стилсьюта. Некоторое время они стояли в дружеском молчании. — Немного, — ответил наконец Муад'Диб. Между ними больше нет этого каньона длиной в два года. Они с Гурни прошли дальше и оказались в одиноком зале. По ту сторону песчаной стены затянулись громкие распевы молящихся фрименов. Махди поглощён думами, что песчаными червями ползали в голове. — Тебе нужно отдохнуть и какое-то время ни о чём не думать. Чувствуя, как по шее медленно стекала горячая капелька пота, Пол вытер её рукой. Внутри зарождалось неприятное чувство, хотя внешне Атрейдес, как всегда, оставался невозмутимым. — Уже забыл, как сам учил меня, что легкомыслие — сильный порок? — Знаешь, я многому тебя учил, в том числе и проветривать мозги от всякой дряни, — во взгляде Халлека мелькало сочувствие, которое Пол ожидал увидеть. Не допуская и тени печали на лице, мужчина сменил тему, — кстати, та твоя девчонка, с кислой рожей, она скоро дыру во мне проделает. Постоянно смотрит на меня, как на угрозу. Ощутив власть над разумом, Пол выстроил мысли в ряд, неспешно принимая каждую и отпуская. Юноша повёл плечами на слова Халлека. — Чани не доверяет чужеземцам, всем, кто не фримены и… волнуется за меня. — Естественно, естественно, но… Мессия вернул всё усталое внимание наставнику. — Но? — Густые ресницы, такого же угольно-черного цвета, как и свалявшиеся пряди, медленно поднялись. — Эта мышь сутулая явно не принцесса Дома Коррино. Девчонка знает, что когда ты найдёшь себе выгодную партию, то она потеряет тебя, — спокойно говорил воин. — Ну а сейчас… Гурни пытался спрятать свой взгляд где угодно, лишь бы не смотреть в глаза. — Что «сейчас»? Чани глядит на тебя, будто ты встанешь между нами двумя? Или ревнует, потому что считает, что мой наставник — наилучшая мне партия? — Пол! — Трубадур слегка закатил глаза и немного сердито посмотрел на парня. Пол карикатурно приподнял бровь.  — Что? Ты же поёшь много песен о любви, — на устах уже мелькала улыбка, — но я ни разу не видел тебя с женщиной. Гурни искоса глядел на него пару мгновений в молчании. Челюсти мужчины напряглись: — Уже давно откинуты мои года для подобного. Хочешь совета от вояки и горе-музыкантишки? — Халлек ухмыльнулся, — ему следовало обучить сына герцога музыке, чтобы мальчик не потратил столь драгоценное время в пустую и мог сейчас утешить даму игрой. — Лучше сам пой баллады, — с озорством на лице ответил Пол, — будет хороший образец того, как этого не следует делать, — хитро прищурился парень, вспомнив одну непристойную песню, — спой «девочек галактики». — Чтобы твоя мать сразу же прибежала сюда и за подобную похабщину приказала оторвать мне голову? Их резкий смех был, пожалуй, слишком громок. Тёмные глаза искрились весельем. Вернулась лёгкость. Удивительно, но у них никогда не было глухоты между поколениями. Мужчина мог веселить песнями: пробегая пальцами по струнам любимого старенького балисета, воин извлекал дивные мелодии. Мог вернуть в любимые воспоминания, создавая новые, не опасаясь того, что прошлое рано или поздно отнимут. Мог даже увлечь разумной беседой. Пол всегда с интересом слушал его. Гурни — верный друг, а не слуга-наёмник. Самый преданный тем, кого любит, и страшнейший враг для тех, кого ненавидит. Общий смех прокатился длинным эхом по помещению и теперь медленно тонул в воздухе. Гурни присмотрелся к нему. Юный герцог… уже не мальчишка. Парень больше не врезался лбом в подбородок трубадура, а вытянулся и слегка перерос своего учителя. Джессика как-то сказала, что все Атрейдесы взрослеют поздно. Чтож… Пол довольно рано распрощался с детством. — А ты вспоминаешь Каладан? Гурни всегда невольно восхищался способностью парня скрывать чувства. Так его учила ведьма-мать. Наедине, эта Бене-Гессеритская маска слетала. — Вспоминаю и часто, — тон говорил о том, что воин не хотел обсуждать былое, и только ради Пола делал исключение. — Помню, как ты мокрый, словно только что из пруда, вышел из лесу. Вымок, продрог до костей. Нитки сухой не было. Из-за плотной пелены дождя мы с Дунканом долго не могли тебя найти. — Но я нашёлся. Трясся от холода, пока ты сам не понёс меня на руках прижимая к себе, — Пол весьма странно рассмеялся: то ли лукаво, то ли с тоской. — Мне было 10. Отец ругал меня тогда. — И меня! Они обменялись серьёзными взглядами, а затем улыбнулись, сдерживая смех. Наконец Пол отважился спросить: — А отца вспоминаешь? Мужчина изменился в лице. Вопрос выпотрошил спрятанные эмоции. В голове Халлека невольно появился образ Красного Герцога. Как будто сам Лето перед ним. Мужественный лик, очи глубоко-коричневого дубового цвета, косматая борода и угольно-дымчатые пряди. Лицо со шрамом скрыла тень и хорошо видны были лишь плотно сжатые губы. Слёзы нагревались, обволакивали взор Гурни. — Да, Пол, — Лето перед ним рассеивался, и воин снова видел его сына, — и вспоминаю слишком часто. Корю себя за всё, что сделал и за всё, что не смог, — слова бритвами резали гортань. Халлек быстро перевёл тему. — Я не привык, что ты уже такой взрослый. Слишком взрослый. Тишина опять располагала к вороху мыслей. И вправду… Острые черты больше не трогала мягкая юность. Молодой человек осунулся. Ну а глаза теперь совсем иные. Раньше изумрудный взгляд скрывался под крыльями чёрных ресниц. Нынче в холодных сапфирах сквозил колючий ветер. — Ты сказал тогда, в последний день на Каладане, что вряд ли в ближайшие годы вернёшься домой. Может быть, вернёшься в старости, а, возможно, и вообще никогда, — голос мужчины становился тише. Он тоскливо провёл ладонью по собственной бороде. — Эту планету травит в своих жадных толстых руках сам барон, мать его Харконнен. И теперь ты один подчищаешь Арракис от этой грязи. Махди фрименов видел как терзаем болью его друг. Планета, где люди выживают без надобного количества воды, произвела не самое удачное впечатление на Халлека. Дом Атрейдес уже тогда загнали в клетку, где маячили либо годы скитаний, либо смерть. Планета обширных пустынь. Без волн, которые сбрасывали на скалы свои белые одежды. Арракис отличался от Каладана. Был полной противоположности. Восходы и закаты на зелёной планете столь красочны. Воину казалось, что здесь лишь огненная земля из убийственных песков. — Да, я столкнулся с тяготами. Но я не один. Все эти люди, они ощущают жажду только тогда, когда могут себе это позволить. Вода – это не просто их политика жизни. Вода – это драгоценная тайна Арракиса. Миндалевидные глаза теперь казались потухшими огнями, а язык - говорящим инструментом, да и только. — Не вижу тут политику, только один фанатизм. Для меня религия фрименов проста. Но ты, я посмотрю, соединяешь эти две вещи, как тебя и учила мать. — Уста трубадура в последний раз скривились в усмешке. — Нет. В вопросах религии ничего простого не бывает, — внезапный гнев слегка обжёг Пола. — Их религия объединяет, даёт силы. В этом её смысл. — Свободные люди… Ха! Они жертвы, подчиняющиеся лишь «воле» пустыни, — Гурни говорил категорически, с присущей ему прямотой, — но сейчас жизнь фрименов более чем осмысленна. Мудрый пророк всё время направляет и внушает им эту силу, — лицо тронула горько-сладкая улыбка, которая говорила о гордости за своего любимого ученика, — твои твёрдость, целеустремленность, уверенность, восхищают. Этим фанатизмом можно выковать меч, который вернёт тебе место среди Великих Домов. Сердце мужчины заколотилось чаще обычного, а непривычные слова оставили странный привкус. Да, его протеже не по годам мудр и… красив. Халлек завороженно замер, когда закатный свет коснулся лица герцога. Словно лёгкими мазками Полу нарисовали острые скулы, тонкий высокомерный нос и точечно украсили гладкую кожу родинкам. Слегка хрупкая, но уже не женоподобная внешность манила, вызывая ассоциации со змеёй. Ведь эти хладнокровные всегда притягивали необычным, столь ярким окрасом. Халлек всё-таки не сдержался и обнял его. На пару секунд утопил пальцы правой руки в родных лохматых кудряшках, пропитанных уже не влагой утреннего дождя, а скрипучим песком. Уронив руку вдоль тела, Гурни хотел уже было оставить Муад'Диба в одиночестве, но тонкие пальцы аккуратно взяли грубую ладонь. Глаза Халлека сияли от мимолётного взора на Атрейдеса. А Пол не был слеп. — Я вижу, как ты смотришь на меня, — с нотками заигрывания шептал ему Атрейдес. Дыхание щекоткой отправилось в путешествие от уха наставника до щеки, где красовался длинный шрам. — Не надо ревновать меня к Чани. Теперь ореховые глаза Халлека занимали половину его лица, потому что шок от услышанного из уст парня достиг своего пика. Румянец, багрящий на впалых щеках Гурни, почти не виден за бородой. Пол заметил, в какое смущение он вверг своего наставника этим поведением. — Чего? — истерично усмехнулся мужчина лающем смехом. В бою смел, а пред герцогом скромен… Юноша хмурился, отчего меж бровей его пролегла едва заметная морщинка. Их взгляды сцепились на пять долгих секунд: Пол искал в гречишных крапинках тайны, хотел соединить их, но Гурни отвёл взгляд. Правая рука герцога вела по волосам, в которых пробивалась седина. Густая тишина обжигала итак раскаленный воздух. У Халлека не хватало мужества или же наоборот его было слишком много, чтобы поддаться этой слабости. Тогда Муад'Диб сам шагнул вперёд, дёрнул головой, убирая свои длинные волосы. — Нет, Пол, прекрати! — горячий полушёпот жаром осел на губах пророка. Казалось, что звезда упала с неба, и зажглась прямо в груди у Халлека. — С-стой! Голос наставника прозвучал злобно, но взгляд был взволнованным. Пол уже давно раскрыл в себе способности приказывать и воспользовался этим сполна. — Не сопротивляйся! Поцелуй — оазис со вкусом корицы. Язык мятежного пророка требовательно прошёлся по тонкой губе. Закалённый боями Гурни прорычал еле слышное ругательство. Их дом отныне — пустыня и небо. Мир сотканный из догм звенел от напряжения. Казалось, что этот самый мир готов вот-вот рухнуть и уничтожить самого Халлека. Гурни ответил на поцелуй. Настойчиво, уже без тени стеснения. Словно до жути голодный любовник, который давно не предавался страсти. На нём больше не затянут поводок запретов. Никто не ослаблял и позже не сжимал покрепче. Пол обхватил широкие плечи, тронул сильную шею. Юноша целовал исступленно, вдыхал до распирающей боли запах каштаново-серых волос. — Мне не нужно место среди Великих Домов. Мне необходимо стать новым Императором, — голос гулким эхом перекатывался по комнате. — Поверь мне, Гурни. Придёт день, и всякий будет брать воду невозбранно. Но для этого необходимо истребить Дом Харконненов и отомстить Императору. Я глас Внешнего Мира! Я поведу тебя в рай! Он увидел не вождя и не кровь Лето. Знал, что грядущая война ходила за Муад'Дибом рука об руку. Трубадур чувствовал тьму внутри Пола, непроницаемую для простого взора. После секундного ощущения слепоты Халлеку впервые пришла мысль, что он являлся всего лишь частицей колоссально сложного и запутанного Полом замысла, непосильного для его скудного ума. Гурни прошёл через ад, но он отличался от того, в котором побывал любимый фриманами Лисан аль-Гаиб. Халлек ловко орудовал над тканью стилсьюта своего герцога, и сильные пальцы с мозолями тронули мягкую кожу. Воин поцеловал на сей раз спокойнее. Дразня прикусил и оттянул нижнюю губу. Муад'Диб отвечал на все ласки с такой же охотой, с какой Гурни давал их юноше.