Концентрация жизни

      Играть с кем-то одновременно одну и ту же партию — штука довольно противоречивая, особенно, если разный уровень навыка. Но с Максом это не ощущается, хотя он уже играет выбранную мной песню лучше меня. Натренировался. Установки стоят друг напротив друга, чтобы и ученик, и учитель могли видеть, что делает другой.       Я смотрю, как палки в его руках крепко ударяют в пластик малого, и венки на запястьях чуть вздуваются. Обожаю его игру, именно полноценную, когда он отдаётся эмоциям и не особо контролирует выражение лица. И это самое сладкое лицо, которое я видела в своей жизни. Тем не менее, видеть это особо часто не удавалось. А сейчас мне и вовсе параллельно нужно играть самой, поэтому любоваться трудно. Но я через силу продолжаю, и мозг скоро закипит от количества одновременно выполняемых функций.       Макс поднимает глаза и смотрит прямо в мои. Я из-за этого немного сбиваюсь, но быстро втраиваюсь в темп. Он лишь тенью улыбнулся, но глаза не отвёл, и теперь это стало неким соревнованием: кто же первым это сделает? Но, похоже, никто не собирается, я уж точно. Когда играешь так — тела будто объединяются. Сливаются в одно.       Макс напряг и поджал губы, но тут у него вылетает палка и приземляется перед моей бочкой. «Продолжай, на тебе концовка!» — наказывает он, перекрикивая крэш и колонку, и идёт за ней. Я провожаю его взглядом. Он садится на корточки, поднимает палку и снизу вверх наблюдает за мной. С этого ракурса Максим невероятен настолько, что слабеют ноги. «Бочку громче бей, — замечает он, подходит сзади, кладёт руки на плечи. — Жёстче! Жёстче! Жёстче! И не напрягайся так, кайфуй!» Напряглась я именно из-за его слов. Признаться, я представляла, что именно я буду говорить такое, при этом не сидя за установкой. Но, по-моему, получилось даже лучше.       Заключительный удар в бочку, малый и третий том.       — Ты справилась! — поздравляет Макс и начинает разминать мои плечи. — Уже очень хорошо, ещё месяц репетиций и на концерте сыграешь, как родное. Только, пожалуйста, не зажимайся так сильно, — будто в подтверждение, он задевает какую-то болезненную точку и я морщусь. — Я же скидывал тебе видео с советами, ты посмотрела?       — Наполовину, — лукавлю я, накрывая его ладони своими, останавливая, и поворачиваюсь на стуле.       — Да-а?! — со смехом удивляется Макс. — А мне почему-то кажется, что нет. Он прижимает меня к себе так, что я утыкаюсь в его живот. Пусть общение наше стало немного поактивнее, я не привыкла к тому, что вот так просто обняться — теперь норма. И раньше было нормой, но проблема в том, что если мне нравится человек, я стараюсь вести себя отстранённо и ненавязчиво. По крайней мере — старалась. Но общение с активности мёртвой рыбы не продвигалось. Да и общаться, в общем-то, было и не с кем. А с Максом… Что ж, теперь оно — как рыба, только что вытащенная из воды. Ещё не свободное, но борющееся за право на существование. Две смски в день лучше, чем ноль смсок. — Если ты не посмотришь, — доносится откуда-то сверху, — я не допущу тебя до сцены.       — Эй, так нечестно! — возмущаюсь, а он непоколебим.       — Нечестно обманывать. Пошли записываться, у нас время. И, кстати, задержись потом, пожалуйста. На пару минут.

———

      Он тянется за поцелуем, и я от неожиданности роняю напульсник из пальцев и зарываюсь ими в короткие волосы на его шее. И дело тут даже не столько в том, кто́ меня целует, сколько в том, что это мой первый в жизни настоящий поцелуй. И делать этого я попросту не умею.       Губы Макса тёплые и очень мягкие, хоть с виду по ним и не скажешь. И всё это как-то… странно, мокро, но почему-то только позволяет разгораться огню, который по тонкой пороховой дорожке подбирается к наполненному кислородом сердцу, которое готово вот-вот разорваться. Руки Макса на моей талии, но уже не так, как раньше, не так, как при будничных обнимашках. Даже не как в тот снежный мартовский день, с которого и разыгралась эта буря. Его дыхание сбито, и осознание этого переворачивает желудок, а пониже начинает ныть.       Внезапно Максим отстраняется, испуганный, тараторит: «Извини», — и хочет сделать ещё шаг назад, но я хватаю его ладонь и останавливаю. Он повинуется, хоть выглядит так, будто боится сам себя:       — Прости пожалуйста, не знаю, что на меня нашло, я… — оправдывается он, и мне становится почти физически больно.       — Сделай это снова… пожалуйста… — мне остаётся только просить, потому что сама повторить не смогу.       — Ты… — он бегло оглядывается на дверь, подходит поближе ко мне, и я отпускаю руку.       Теперь, когда мы почти вплотную стоим в хорошо освещённом помещении, я могу разглядеть каждый отголосок эмоций на его лице. И большинство из них меня устраивают.       — Никогда до этого, — продолжаю вместо Макса, и его глаза будто становятся ещё темнее, будто начинают поглощать все фотоны света вокруг так, что я ничего другого не вижу.       Он гладит меня по щекам, его безымянные пальцы с мизинцами оказываются за ушами, и прикосновения шершавых подушечек в этих местах запускают в теле фейерверки.       Он снова осторожно целует меня, а я пытаюсь повторить за ним. Почти как на уроке. За исключением того, что мои руки сжимают не палки, а плечи Макса. Сквозь чёрную водолазку отлично прощупываются ключицы. Я разгибаю локти и сцепляю пальцы в замо́к за его спиной.       — Ты быстро учишься, — хрипло шепчет он сквозь поцелуй, и эти вибрации проходят по мне, как мощный бас на концерте.       — У меня хороший учитель, — голос стал наудивление податливым.       Самодовольство промелькнуло в его глазах, и Макс, как в последний раз, жмёт меня к себе. Становится даже немного больно, и на время я теряю возможность вдохнуть, но позволяю его музыкальным пальцам впиваться в рёбра, и сама отвечаю тем же. Идеально.

———

      Макс выглядит так, будто в нём щёлкнул переключатель, закрывающий проход эндорфинов и дофаминов в мозг. Апрель начинается не с радостного щебетания птиц и стаивания остатков сугробов.       После поцелуя я думала, что наши отношения встанут на новый уровень. На что-то слишком серьёзное, может, и не надеялась, но уж точно не рассчитывала на то, что всё станет только хуже. Тогда он написал только ещё одно извинение, а на мои сообщения отвечает теперь сухими шаблонными фразами.       И вот сейчас, на уроке, он играет, уже на гитаре, почти без эмоций. Они всё ещё проскакивают в некоторых моментах, что уже больше, чем до того, как он взял инструмент в руки. А игра не клеится, я забываю сбивку, и он со слабым недоумением поднимет бровь.       — Что случилось? — спрашивает он, когда пролетели последние ноты.       — Нет, что случилось у тебя́? — парирую, пока он снимает гитару и устало садится на стул.       — У меня всё хорошо, — он разминает плечи, чуть морщась. Распущенные волосы падают на глаза, что придаёт ему бо́льшее очарование. Тон у него спокойный и даже вялый.       — Макс, я же вижу, что ты как зомби ходишь.       — Не выспался, — отмахивается он. — Так, ладно, сыграй-ка ещё раз под оригинал.

———

      Либо он стабильно не высыпается уже две недели, либо дело в другом. Концерт приближается семимильными шагами, а такими темпами я нормально не подготовлюсь. Макс говорит, что мне не хватает эмоций в игре, но, хоть дома на коленках у меня нормально получается, когда вижу его подбитое состояние драйв куда-то исчезает, хоть песню эту я просто обожаю. А когда вокалист поёт: «Do me a favour, and ask if you need some help!» — вовсе хочется разрыдаться. Однажды я почти это и делаю, но вовремя беру себя в руки. Макс точно видит мои промокшие глаза, но так даже лучше.       Я по миллисекундам анализирую наше общение, пытаясь понять, что я сделала не так. Если он не хотел меня целовать, то зачем сам сделал это и почему так явно наслаждался. Если хотел — должна же быть какая-то вещь, которая повлияла на него. Хотя, может это вообще не связано со мной.       Масло в огонь подливает Кирилл. Он стал слишком активно лезть ко мне тогда, когда мы пересекаемся. С тех пор, как Макс не в своей тарелке. В музыкалке он обрывает Кира, но вне её, вне здания, в переписках или когда Максима нет, тот пытается выкрасть как можно больше моего свободного времени. Спрашивает, как у меня дела, предлагает полгулять. Я заблокировала его везде, но общие чаты остаются в доступности. И остаётся в доступности знание адреса моего проживания.

———

      Мама просит сходить за кефиром и мукой. Не за хлебом — и то хорошо, хоть, в общем, эти ингредиенты ей и нужны для него. За последние дни потеплело настолько, что можно ходить в одной толстовке, что я и делаю. Надеваю её, кроссовки, напульсник, беру шоппер — я же за экологию, как никак — и подхожу к зеркалу. Волосы заметно отросли и теперь волочатся по плечам. Надо бы постричься. В целом — удовлетворительно. Последний и самый важный штрих — наушники. Задерживаюсь, чтобы выбрать песню. К лифту иду под «My Mistakes Were Made For You» от The Last Shadow Puppets и с минуту спускаюсь вниз.       Моим удивлению и неприязни нет предела, когда вижу недалеко от подъезда вижу Кира. Он стоит, катая носком тёмный камушек по плитке. Я хочу тихо пройти за начавшими зеленеть кустами, но он замечает меня и подходит:       — Привет, — приходится стряхнуть с плеча его руку.       — Ты что, меня караулил? — вынимаю наушники.       — Эй, а поздороваться? — говорит он так, будто это я бегаю за ним.       — Пока, — чеканю я и направляюсь в сторону магазина по короткому пути через дворы, но Кир и не думает отставать.       — Эля, почему ты меня избегаешь? — я выпадаю с этого вопроса, смотрю в его голубые невинные глаза и пытаюсь сказать что-нибудь настолько экспрессивно, чтобы слюна долетела и попала прямо в зрачок.       — Потому что ты. Меня. Задолбал. Ты не нужен мне, твоё присутствие отравляет мою жизнь. Неужели ты всё ещё этого не осознал?! — он не расстроен и не растерян. Он зол.       — Но ты мне нравишься! Неужели ты́ этого ещё не осознала?! — в смятении я. Долгое время я не думала, что вообще могу кому-то понравиться. Со сверстниками не особо общаюсь, внешность средняя, а перспектива поближе познакомиться с кем-то вгоняет в стресс. Ну не люблю я людей. Единственное исключение — родные и все, кто связан с музыкой. А после поцелуя с Максом… Я не думала уже об остальных. Но крошечные подозрения по поводу Кира возникали.       — Допустим осознала, и что?       — Всмысле «и что»? А взаимность будет?       — Какая взаимность, Кирилл, очнись, я избегаю тебя и везде заблокировала, ты тупой? — не люблю переходить на оскорбления личности в лицо и возмущённый тон, но в этот раз я уже не выдерживаю.       — А зачем тогда сначала отвечала? Я знаю, что все вы только пытаетесь казаться недоступными.       — Я даже не удивлена, что тебе не дают сверстницы, — по-моему, это самая грязная вещь, которую я говорила в своей жизни, за что тут же расплачиваюсь.       Кир толкает меня сторону гаражей. Я не успеваю сообразить, что происходит, пока он не прижимает меня к неуспевшему прогреться металлу. Страх вытаскивает голосовые связки, так что я даже не могу позвать на помощь. Шоппер беспомощно падает, мышцы будто окунулись в ледяную воду и перестали слушаться. Кровь стучит в ушах, я слышу только шипение: «Зато ты дашь», — и отчаяние окончательно вытесняет способность сопротивляться. Нет-нет-нет-нет это невзаправду, это не может произойти в свете утра, это не может произойти со мной. Ощущение, будто я во сне, только теперь не восхищённо-очарованное, а до потрясения жуткое.       Руки под кофтой оставляют следы грязи. Когда я пла́чу, из моих глаз никогда не льются слёзы, только перехватывает под горлом. Кир не знает этого, и, наверное, воспринимает как согласие. Он будто снова что-то говорит, но я зажмуриваюсь и уже ничего не слышу, только прошу, чтобы это побыстрее кончилось. И тут я чувствую слабый прилив сил, которого хватает на жалкое: «Отпусти, мне больно!» — после чего ладонь до синяков зажала мой рот. Рука на бедре, и ужас плетью хлещет по ногам, те подкашиваются, но упасть мне не дают. «Не надо, не надо, не надо», — белый шум в голове и перед глазами.       Внезапно он перестаёт касаться меня, но страх ослабил настолько, что я скатываюсь по шершавой стене и утыкаю лицо в колени. Дрожь пробивает, как будильник с утра. Не знаю, что происходит вокруг, только я чуть не захлебнулась в болоте. Проходит минута, или день, или час, или год, прежде чем кто-то не дотрагивается до плеча, от чего я дёргаюсь, как ударенная током. Розоватый свет позднего утра снова попадает на сетчатку. Я поднимаю голову и вижу       Макса.       Вопросы отложили сами себя до тех пор, пока я не смогу нормально разговаривать. Он садится передо мной на колени, и позволяет обнять и разрыдаться в плечо. Ни единой слезинки, только искрящееся напряжение. «Тише, солнышко, тише. Теперь всё хорошо, он больше тебя никогда не тронет, обещаю. Я рядом, всё хорошо, я рядом», — его слова убаюкивают. Макс рядом. От самого́ факта становится легче дышать. Он гладит меня по спине, по волосам, будто счищает следы грязной краски.       — Не оставляй меня, пожалуйста, — сиплый голос едва слушается.       — Не оставлю, — я верю ему.       — Мы поговорим? Обо всём. Потом.       — Обязательно.       — Я люблю тебя. Очень.       — Я тоже. Тоже люблю тебя. Обожаю.