Концентрация жизни

      Её трясёт, даже колотит. Меня — тоже, только из-за невыносимой ярости и ненависти. Не только к Киру. К себе. Я же знал, что он за ней «ухаживает», знал что добром это может не кончится, но не смог предпринять ничего, что в конечном итоге не привело бы к тому, что только что произошло. Я бы и здесь не оказался, если бы во время настройки не лопнула пятая струна. Тогда бы мне не пришлось гуглить ближайший музторг, который, опять же, по не от меня зависящим причинам, оказался именно в этой части города. Даже пройдя мимо, я мог бы не заметить, не понять, если бы Эле не удалось выкрикнуть одну фразу. Но мысли о том, что было бы, если бы всё-таки… перекрывают клапаны в сердце. В общем, я, по сути, не сделал ничего, чтобы ей помочь. Только услышал её и расхерачил Киру лицо.       Бегло смотрю на костяшки через её плечо и шаркаю об стену кровавые следы. Потом осторожно прикасаюсь к волосам, боясь напугать. Грубости хватило ей на всю оставшуюся жизнь. Эля доверяет мне, и от этого щемит под рёбрами. Её волосы пахнут шампунем, я неосознанно целую их и легко глажу. Укачиваю её, успокаиваю. Она рвано дышит, поднимамет голову и открывает душу.       Я признаю́сь ей в ответ. Не могу не признаться, хоть боюсь своих чувств к ней. Эта маленькая концентрация жизни заслуживает кого-нибудь помоложе и поздоровее в ментальном плане. Но ей нужен я. И это не похоже на пылкую подростковую симпатию, которая проходит после двух поцелуев. Хотя, второго у нас ещё не было.       У неё глаза на мокром месте, но нет дорожек от слёз. Она приходит в себя, но всё ещё переваривает моё признание. Наконец, она подаёт голос:       — И что теперь?       — Отведу тебя домой. Там разберёмся, как написать заявление.       — Нет, я про… — она смущённо опускает взгляд, играясь с моим подарком на запястье.       — Давай решим это после того, как всё обсудим, — прикидывая, насколько это предложение рассудительно, она тихонько спрашивает.       — Но ты поцелуешь меня?       — Только если ты этого хочешь.       — Каждую секунду в течение полумесяца, — эта фраза татуировкой отпечатывается на подкорке. Самая невероятная из всего, что мне когда-либо говорили.       Целую её в уголок челюсти, и она ахает. Мне тут же хочется завладеть губами, которые могут издавать эти прекрасные звуки. Она ахает снова, и какое-то особенное влечение заполняет моё тело. Конфликтующие забота и желание решили выяснить, кто из них главный. Нет сил терпеть больше, я смазано целую её в губы, будто проверяя тонкий лёд на прочность. Тот трескается, когда Эля предпринимает неудачную попытку мне ответить, и ломается в крошку, когда она цепляется руками за шею и не даёт отстраниться. Я погружаюсь с головой, теряя надежду найти спасительный пролом, и наши губы смыкаются, теперь уже по-настоящему, и второй раз даже лучше скомканного первого. Я вдруг осознаю, что в эту пару недель тоже ждал этого момента. И лишение кислорода стало важнее его присутствия. Эта смелая юная леди высказала мои мысли вслух.       Ноги постепенно затекают, но я забываю про них. Я всё ещё тону в нежности и облегчении. От того, что всё-таки успел помочь, от того, что сам не напугал. Приоткрываю глаза. Она жмурится в невинном удовольвии и пытается не улыбаться слишком широко.       Но нельзя забывать, что мы всё ещё на улице, хоть и не на самом виду, но если кто-нибудь, как и я, решить чуть-чуть срезать путь, то непременно наткнётся на нас. Я шепчу это, и Эля понимающе кивает. Встаю, и кровь снова приливает к ногам, которые тут же начинает покалывать.       Подаю руку ей, и она сильнее, чем я ожидал, опирается на неё, так что я чуть не заваливаюсь. Всё-таки габаритами мы не слишком и отличаемся. Она одёргивает кофту, и я только сейчас осознаю, что та была задрана. Понимание того, что Кир касался её там, обрушивает новую порцию ярости. Помогаю ей отряхнуться, смахиваю пыль и песок со своих коленей, нагибаюсь за её сумкой и беру Элю под руку.       — У тебя кровь… — замечает она, уже зная, откуда.       — Да, — других ответов не нашлось.

———

      Её маму я видел разок, когда та заполняла документы, но она меня, кажется, не помнит. Перед входом в квартиру я спросил у Эли, как к ней обращаться, и теперь, выйдя на слабый зов дочери, она немного растеряна.       — Мам, это Макс. Мой преподаватель барабанов, — представляет Эля, и, к моему облегчению, та по-доброму улыбается.       — Здравствуйте, Екатерина Андреевна, — я сколняю голову в знак вежливости.       — И что же Макс-преподаватель барабанов делает у нас дома? — Эля мнётся, не зная, как преподнести произошедшее. Не каждый день говоришь о таком с родителями. Но для этого я сюда и пришёл.       — Нам нужно кое-что обсудить. Это не связано со Школой.       — Ну, проходите, присаживайтесь, я сейчас поставлю чайник. Эль, проводи гостя, — она уходит, видимо, на кухню, а Эля кивает на мои ботинки.       — Разувайся. Отнесёшь шоппер ко мне в комнату?       — Я бы с радостью, — поддеваю пятку кроссовка носком, — если бы знал, где она.       — Точно, — Эля взволнована. — Пошли за мной.       Она проводит меня по светлому коридору и открывает дверь в просторную комнату. Один угол отгорожен полупрозрачной оранжевой шторкой и стеллажом с книгами.       — Тут я с братом живу, — поясняет Эля, — но лично моё логово — вот.       — Подождёшь немного в своём логове, волчонок? — прошу я, и её щёки вспыхивают.

———

      Я рассказываю Екатерине Андреевне о том, что произошло, так и не притронувшись к чёрному чаю. Из «логова» доносятся звуки гитары. Эля старается играть тихо, чтобы не мешать нам. Глаза её мамы выражают шок, чашка вот-вот готова упасть из дрожащих рук, и мне приходится выудить её и со звоном поставить на стол. Но единственную деталь я намеренно упускаю.       — Я не знаю, как мне вас благодарить, — в моменте она, кажется, готова расцеловать меня, но быстро ретируется и довольствуется самым искренним рукопожатие.       — Лучшая благодарность для меня — то, что она в порядке. И травмирована, вроде, не так сильно, как могла бы.       — Не думаю, что открыла бы это простому преподавателю, но я вижу, что между вами… — сердце заходится тридцать вторыми, — особая химия. В любом случае, я бы не рассчитывала, что она покажет эмоции хотя бы вполовину силы от той, с которой они роятся у неё в голове.       Пока я перевариваю эту информацию, Екатерина Андреевна наклоняется ко мне:       — Понимаю, что это может быть странная просьба, но, пожалуйста, присматривайте за ней. По мере возможностей, конечно. Тем более — такое творится…       — Я буду.       Мелодия гитары смолкает, и скрип пружин сообщает о том, что кто-то лёг на кровать.

———

      Эля зовёт меня к себе, как только узнаёт, что я свободен. Концерт через две недели, генеральная репетиция через одну, и вся Школа вошла в режим повышенной готовности. График уплотнился до состояния, близкого к осмию. Зато, так напряжённо войдя в май, после концерта можно будет расслабиться. Самое то для поджидающей тёплой погоды.       Я знаю, зачем она зовёт меня. Зовёт именно тогда, когда нет родителей дома. Помимо занятий пересечься нам не представлялось возможности, но остались ещё незаштопанные провалы в наших взаимоотношениях. И упускать единственную возможность было бы глупо.       Квартира пропитана её атмосферой, и мне в ней дышать одновременно легче и труднее, будто после самого грязного воздуха вдыхаешь самый чистый. Я не стараюсь выглядеть прихорошенным. Сейчас надо быть самим собой. И она встречает меня в длинной, видавшей виды домашней футболке. Заставляю себя не смотреть на её бёдра. Она садится на кровать, наваливаясь на изголовье, и указывает сесть напротив.       — Сейчас мы будем разговаривать, Макс, — начинает она, и я немного шокирован её чересчур деловым взрослым тоном. — И ты расскажешь мне, что случилось после того поцелуя. Почему пытался избегать меня. Я сделала что-то не так?       — Нет. Ты не сделала ничего неправильного. Наоборот, — опускаю глаза. — Я боялся, что напугал тебя, что теперь тебе противен.       — Как цинично с твоей стороны, ты же знаешь, что это не так. Макс, скажи, когда ты понял, что я влюблена? Ты же не стал бы целовать, не будучи уверенным, что это так.       — А как давно ты в меня влюблена на са́мом деле? — моя очередь отвечать вопросом на вопрос.       — Думаю, — она прикидывает в голове, — полгода уже есть.       — Тогда я понял почти сразу. Эль, это было весьма очевидно, — её скулы напоминают цвет рассвета на зимнем небе. — Я скажу больше: тогда ты тоже запала мне в душу. Это же было наше первое индивидуальное занятие, не так ли? — лицо стягивает улыбка невыносимой нежности. — Я ждал, пока ты немного подрастёшь.       — Почему ты пришёл в барабаны, Макс? В тот вечер ты сказал, что это долгая и запутанная история. Я хотела бы её узнать.       — Эль, — понимаю, что без открытия этого скелета дальше мы не продвинемся. Она должна знать, с чем может столкнуться. У неё должен быть шанс отказать. — Хорошо. Шесть лет назад я уехал из родного города, точнее сказать, посёлка городского типа, поступил сюда в вуз. У меня была однокурсница, мы сдружились, она притащила меня на пробное занятие в школу барабанов, где училась сама, и я зажёгся. Мы ходили туда вместе, ходили в универ вместе, потом вместе стали ходить на свидания. Она была не первой, но такой, которую я искал.       Замолкаю. Эта история всё ещё рвёт меня где-то вглуби, как корочка на ране, которую постоянно сдёргивают. Я не добавляю красок, говорю сухие факты. Эля сидит, прикусив губу, почёсывая поджатые колени. Тихо просит продолжить. Собираюсь с мыслями:       — Сразу после окончания четвёртого курса, я узнал, что она изменила мне. И она узнала, что я узнал. Ссоры не было, скандала не было. Пока она собирала свои вещи, она сказала, что изменяла почти все три года наших отношений. Я спросил, почему. Она сказала, что ей нравилась моя любовь, но она не считает меня достойным себя, — Эля подползает ко мне и прижимается. — Когда она хлопнула дверью, я понял, что три года жизни ушли в никуда. У меня остался диплом по специальности, которая перестала меня интересовать, и остались барабаны. Но туда я ходить не посмел. Пропущу одинаковые дни, и психиатр поставил мне диагноз «депрессия». Потом я узнал, что другая моя уже бывшая однокурсница работает администратором в школе барабанов.       — Ася? — перебивает она меня.       — Ася, — глажу Элю по голове. — И она предложила устроить меня преподавателем. Я согласился.       — А где сейчас та… девушка?       — Наверное с тем, к кому ушла. Не знаю.       — Спасибо. Что рассказал.       — Это не всё, Эль, — самое сложное ещё впереди. — Ты напомнила мне её. Тогда, на первом занятии. Не внешностью, а…       — И ты представляешь её вместо меня? — она сглатывает.       На улице заходится лаем собака, после чего мир погружается в дневную воскресную тишину. Зенитное солнце бьёт в окна, рассеиваясь по комнате согревающим светом.       — Никогда. Я не смею. Но это ещё одна причина, почему я избегаю отношений с тобой. Я слишком влюблён…       — И слишком боишься снова это потерять, — заканчивает она за меня. — Я не могу сказать, что понимаю. Ты первый, кого я полюбила… настолько. Но, наверное, ты прав. Если думаешь, что эти отношения не будут… здоровыми… Ну, тебе виднее, — её голос начинает ощутимо дрожать. — Я приму это. Но, боже, как приятно с тобой целоваться.       — Тише, тише, — я снова её успокаиваю, только, на этот раз, довёл сам, отчего скрежет зубов отдаётся в черепе. — Леди, с тобой тоже. Знаешь, если бы не было вероятности наткнуться на какого-нибудь психа, вроде Кира, я бы отдал твои первые отношения кому-нибудь другому.       — Психи вроде Кира будут всегда… Подожди, а у кого сейчас мои первые отношения? — она заглядывает прямо в глаза, и место, куда она дышала, обдаёт холодком. Её лицо почти светится, и свет этот будто борет солнце. — Это да?!       — Это всегда «да».       — Ты не обязан, если не хочешь. Мы можем вернуть всё на два месяца назад…       — Эленька, Эленька, — я вынужден её прервать, — я хочу. А ещё я хочу поцеловать тебя. Прямо сейчас. Если ты не против.       — Всегда за, — зеркалит она, моргает и впервые целует меня сама. Теперь я, кажется, знаю, откуда берутся бабочки на улице. Они готовы крылышками просочиться через меня наружу.       — Прости, — звук теряется где-то в горле, но Эля губами перехватывает его. — Нужно было сразу всё рассказать. Поступил по-дурацки.       — Главное, что рассказал. Макс, ты не вернёшь то время, когда мог бы рассказать. Но можешь перенести его в будущее. Я прощаю тебя. И люблю, — она садится сверху и я рефлекторно подхватываю её под бёдра, не успев сдержаться, когда пальцы касаются оголённой кожи. Она покрывается мурашками, а я вспоминаю, как эти же места трогал Кир.       — Этот псих сделал тебе плохо. Хочешь обсудить? — она невнятно отказывается и я решаю не бередить живое. — Хорошо. Но, если захочешь, обращайся, пожалуйста. Это очень важно. Не храни в себе. Не понаслышке знаю, к чему это может привести.       — Люди делают это в отношениях?       — В здоровых — обязательно.

———

      Ухожу с невероятным облегчением, и из-за этого опустошённый. Будто больную часть меня вырезали, но здоровую на её место ещё не установили. Как после сеанса психолога. Солнце всё ещё высоко, но уже отклоняется к горизонту. Воздух наполнен липким запахом одуванчиков. Потеплело.       В следующий раз мы увидимся только на генеральной репетиции.