Бледный

В темноте бессонной ночи, тогда, когда даже беглец на удивление не стал выпрыгивать в окно первого этажа, чтобы вывезти через дыру в заборе, а остался со всеми, чтобы провести одну из самых спокойных ночей в Доме. Сегодня Бледный намеренно остался дома, давая возможность Македонскому внимательно разглядывать его всю ночь напролет. И Мак смотрел, наслаждаясь чистым лицом, его угловатыми чертами, гладкой кожей, с одной светло-рыжей родинкой на подбородке. А ведь днём мальчик бы настойчиво вгрызся холодным взглядом в ответ, смущая и заставляя тут же отвести взгляд. Но сейчас он был так спокоен, как казалось Македонскому, даже беззащитен. Жаль, стоило лишь взглянуть внимательнее на чужой образ, и сразу видишь, что все его естественно наполнено осторожностью. Он пронизан нитями напряжённости даже во сне, этим он хорошо вписывался в Дом. И всю эту ночь Мак думал. Думал о том, что даже несмотря на то, что сообщил Сфинксу о отказе выйти в наружность, самому Бледному он не ещё не ответил вовсе. Выйти наружу, даже не во двор, а дальше, где нет вожаков, стай и разукрашенных, газетных стен. Туда где нет Его Дома. Туда где нет его семьи. Это пугает. Даже нет, не пугает, это ужасает до дрожи в ногах, до мути перед глазами и искусанных в кровь губами. Македонский переживает, царапает руки, обкусывает уголки пальцев, тут же зализывая их и хочет, хочет хочет хочет… Хочет пойти за ним, за сильным и пугающим, кажущимся надёжным и невероятно смелым. Бледный внушает доверие своим мужеством, пусть и юный, но серьезный, честный и смелый. Македонский уверен, что на сегодняшний день Бледный самый сильный в доме, уступая лишь Чёрному, и то компенсируя физическую силу ловкостью и скоростью. И поэтому Македонскому так хочется, так сильно хочется, что Македонский дрожит, но уже не от страха, а от предвкушения. Он согласится, он точно согласится, так думает Мак. И только Бледный знает, что тот всегда был согласен. Утро проходит так же, так же как всегда спокойно, с запахом кофе, сонными лицами и хищным зелёным взглядом, из-под белых ресниц, что облизал Македонского сразу, после пробуждения. Кажется, он начинает привыкать и переносит этот взор уже намного более спокойно. Сегодня Мак узнает, что Бледный ненавидит кофе, зато с довольным, как кажется Македонскому, лицом уплетает печенье за завтраком. Зеленоглазый, сидя ровно за столом жадно глотает воду, запивая ей сухое печенье, пока Мак медленно двигает свою маленькую тарелочку лакомства к нему. Это предложение. На обед Бледный не идёт, поглощая очередную найденную на просторах четвертой книгу. А Македонский приносит ему несколько кусочков хлеба. Кажется, уголки чужих губ вот вот дёрнутся вверх, но вместо этого лишь взгляд его смягчается, становясь теплее. И младший ест, старательно отряхивая после этого руки, перед тем как взять книгу. А вечером… Вечером тусклый свет в туалете становится ещё мрачнее, а чужое лицо ещё хуже отражается в грязном зеркале. Бледный старательно моет руки, обливаясь водой почти до плеч, до туда же обмазывается хозяйственным мылом, что потом сушит его нежную кожу. А Македонский, останавливается и рассматривает. Смотрит он на руки, нежные, со светлыми и тонкими волосками, с удивительным обилием созвездий родинок и таким же обилием шрамов. Косые и рваные, уже совсем незаметные и совсем белёсые, которые совсем тяжело разглядеть, так и совершенно ровные, ровные и всё ещё красные или бледно-розовые. Их много и они раскрашивают чужие руки, словно фарфоровую кружку со временем изменяют сколы. Бледный знает кто зашёл, поэтому голову не поднимает, продолжая смывать мыльную пену. Он терпеливо ждёт, дает время. Он не обращает никакого внимания на вошедшего, пока Мак сам не решается. Македонский волнуется, потеет и с ноги на ногу переминается. Сейчас все совсем не так, как было в его ночных фантазиях, сейчас ему намного страшнее. В нем так же борятся страх и желание, но в тысячи раз сильнее. Они захлёстывают мальчишку, перекрывая горло так, что тот и звука издать не может. А чужие глаза, эти глаза обжигают так сильно, что точно оставляют шрам на всю его сознательную жизнь. Словно лицо Македонского ошпарили кипятком, он охает и от неожиданности решается. — Я согласен. И его отпускает. Не чувствуется больше горячей воды на коже, не чувствуется боли и страха, только желание. — Собирайся. Уже успевший смениться с детского на мужской голос успокаивает. Он нежный и твердый одновременно, он ласкает уши и защищает слушателя. — Уже? Тихонько спрашивает Македонский, он не рассчитывал, что они пойдут прямо сейчас. — Да, сейчас, уйти нужно сейчас, чтобы успеть вернуться пораньше. Мак не мог ничего сказать, лишь кивнул. Ему было бы страшно перед Слепым и перед Сфинксом. Если бы рядом не было его. Бледный дал Македонскому свою кофту, чтобы тот не путался в свитере. Она оказалась просто огромной, ведь несмотря на худощавое телосложение Бледный носил одежду, словно сшитую на взрослого человека потому что она проходила ему по росту. Македонский неловко мялся, старательно прячась в уголке комнаты, переодеваясь в чужую одежду. Ему было неожиданно приятно ее носить. В итоге им повезло что Слепого не было в комнате, ведь вожак тоже уходил по ночным делам. Остался только Сфинкс, что восседал перед входом в пирамиду, преграждая путь. Он смерил Македонского тяжёлым взглядом, наблюдая как тот зажимается от волнения. Так и не сводя взгляда он обратился к Бледному, что натягивал рюкзак на плечи. — Головой отвечаешь. Тут же в комнате замолкли все, даже Толстый, почувствовав злую интонацию затих и был готов заплакать. Сфинкс говорил это только потому, что понимал, делать ему больше нечего, лишь согласится. А ответ не заставил себя ждать. — Можешь не доставать нож, я верну его к трём. Бледный словно ухажёр выпрашивающий у матери прогулку с ее дочерью. Он был наглым, как всегда, его совершенно не пугал безрукий, это успокоило Македонского. Мак вздохнул и вслед за младшим шагнул за порог комнаты, уже и не замечая, как Сфинкс разочарованно роняет голову на поджатые колени. Рысью по лестнице, лёгким бегом к окну и медленным, осторожным шагом по двору. Сильные руки раздвигают кусты, открывая вид на прореху в обороне дома. Бледный первый, уже наловчившись легко проползает гуськом под забором, не задевая торчащие прутики. Он выпрямляется и смотрит на Мака, которому страшно. Одно дело — согласиться, а пойти — уже совсем другое. Колени предательски дрожат, ему так страшно сейчас. Он не был снаружи больше двух лет, по настоящему снаружи, без домочадцев, без вожаков и воспитателей. Это будоражило, пот маленькими бусинками катился по светлой коже, а бегунок на чужой кофте, пропахшей мылом тихонько позвякивал от того, как юношу трясло. Снаружи он останется один, один против всех, хотя… — Вперёд. Голос, чужой голос, почти шепотом. Хотя почему чужой? Он знает его, он привычен Македонскому, ему можно верить. Изумрудные глаза словно светятся в почти полной темноте, и словно именно они освещают маленький лаз. Македонский тяжело вздыхает, ему так хочется быть ближе к этому свету. Юноша быстро присаживается, делает несколько шажков и понимает, что сейчас поцарапается о прутья, но чувствует лишь лёгкое колыхание волос, и чужие руки, что укрывают его от царапин. Он снова вздыхает и поднимается. Руки Бледного окрашиваются несколькими красными полосками, но он словно не чувствует этого. Прохладная рука обхватывает ладонь Македонского и тянет на себя. Тянет сильно, так что старший не может противится и он почти бежит за блондином. Они бегут по траве, удаляясь от дома, и Македонскому не страшно, ну может совсем немножко. Они бегут через дорогу, залитую светом фонарей, в которых Бледный выглядит особенно красиво, когда поворачивается взглянуть в чужое лицо. Его волосы кажутся намного светлее, а глаза почти голубыми, словно океан, где на две растут тысячи водорослей, но они так глубоко, что едва различимы. — Мы лишь сбегаем за сигаретами и конфетами, не переживай, тут же вернёмся. Македонскому кажется, что снаружи Бледному легче дышать, он даже говорит легче и больше, словно в доме у него стоял ком поперек горла. Они торопятся, так же продолжают бежать, как и раньше. Мимо горящий окон, с «нормальными» людьми, мимо подъездов, где стоят коляски и велосипеды, мимо детский площадок, где всё ещё сидят несколько родителей с детьми, любящими поиграть допоздна. И тут юноша тормозит, возле одного из десятков домов " расчёски». Он высокий, такой, что дух захватывает, а Бледный без стука врывается в магазинчик, вывеска которого уже давно не горит. Тонкая пластиковая дверь поддается, а колокольчики над порогом заливаются звоном. Македонский уже хочет остановить его, закричать что это безумие воровать в каком-то маленьком магазинчике ещё и незапертом, как Бледный вдруг кричит. — Дядюшка! Я пришел! Мак никогда не слышал, как младший повышал голос, а чтобы кричал вообще. Его голос был таким же сильным, как и хозяин, раскатистым и резонирующим. И, конечно, на этот крик невозможно было не откликнуться. Им навстречу вышел воистину огромный мужчина, с немного нелепыми узкими очками на носу. Его чёрные волосы были коротко острижены, а мощное тело опоясывал черный, грязный фартук. Его лицо казалось невероятно жутким, пока тот не улыбнулся, одной рукой опираясь о небольшой белый прилавок, за которым лежали различные дешёвые сладости. — Мальчик мой! Чего ты не предупредил, что будешь не один? Он засмеялся, кивая в сторону Македонского. На что Бледный тоже склонил голову и шагнул вперёд. Его кеды слегка скрипнули по светлому кафель пола магазинчика. — Это Хазе Вольфганг, владелец этого магазина, но я зову его просто дядюшка. Он повернулся к Хазе и ещё более уверенно произнёс. — Дядюшка, это Македонский, он из Дома. Македонскому вдруг стало стыдно, для него произнесли имя и, даже, фамилию, а у него кличка, пусть и ставшая такой родной, но кличка. Сейчас ему вдруг показалось всё ненастоящим, всё что творится в Доме вдруг забылось. Пока чужой голос вновь не выдернул его из раздумий. — Ого, не думал что ты кого-то оттуда приведёшь! Мужчина радостно улыбнулся, выуживая из-за прилавка достаточно большой пакет. — Держи, твоё, может чаю, раз пришли? Вольфганг оказался очень даже милым, и кажется, Македонский даже не против остаться, жаль Бледный другого мнения. Чинный поклон от юноши и пожатие рук, Бледный складывает пакет в рюкзак. — Извините, мы совсем немного спешим, его всё ещё ждут Дома. Хазе улыбается, вскидывая руки. — Хо-хо, так и знал. Что ж приходи тогда, когда уже никто тебя ждать не будет. Македонского пробивает мурашками от этих слов. Это пугает. Но видимо, только его одного, ведь младший в одно движение разворачивается и выходит из магазинчика, пока Македонский спешит за ним. Вопросов у Мака много, но, к счастью, Бледному не нужно их слышать, чтобы ответить. — Я помогаю ему с выкладкой и уборкой, вот за это и получаю, он добр ко мне, поэтому даёт даже больше чем я зарабатываю на деле. А вы волновались, куда я ухожу. Македонский был прав, Бледный снаружи вдыхает полной грудью. Его лицо светится пол лучами одинокого фонаря, он прикрывает глаза и вдруг останавливается. Юноша разворачивается на пятках и выглядит донельзя другим, но таким же знакомым, словно ничего и не менялось. Блондин скользит взглядом по Македонскому, будто первый раз его видит и говорит. — Здравствуй, меня зовут Отто Райс, приятно познакомиться. Чужие брови дёргаются и Отто хмурится, говорит он медленно, сверкая острыми зубами в свете фонаря. А старший смотрит и слезы текут по его щекам, он судорожно вытирает их рукавами чужой кофты, громко всхлипывая. Пока Отто медленно плетется дальше по улице, наконец то чувствуя себя свободно.