Двадцать седьмая весна

Сцена 3. Явление святой троицы.

Лидия Петровна проснулась полная сил. Ее разбудил громкий щебет птиц за окном. Было девять часов утра. Вспомнив свое обещание зайти к старому другу, она торопливо засобиралась. Голова ее была пустой, без лишних мыслей. Она в легком, шафранно-желтом платье и неизменном черном пальто вышла из дома, не замечая ни того, что ночной дождь полностью наполнил стоящее под дырой в крыше ведро, ни то, что во всей квартире было удивительно тихо. Молодая женщина, постукивая каблуком по влажному асфальту ненавистного ей города, мечтательно улыбалась вечно спешащим прохожим. Алгии ее не беспокоили, она дышала полной грудью. — Как хорошо, как радостно на душе! — думала она про себя. Свернула к торговой живой улице близ Арбата. Забежала в булошную, взяла пирога с мясом, сырого от дождя, но вкусного до остервенения и два фунта хлеба, только из печи. На улице гуляли красивые маленькие дети. В бакалейной взяла крупы себе, трубочку сахарина, немного чернослива. Разошлась и купила нектар богов — черный кофе. Кто-то ее окликнул, обознался. На углу сморщенная старушка продавала душистые пионы, но Лиде стало жаль денег, хотя цветы она слезно любила. Какая-то тень скверно-комичным голосом завопила: проходим, гражданочка, проходим, не задерживаемся! Спешите, опаздываем! Теперь она бежала по нововозведенной брусчатке с сумками, полной еды, глубоко вдыхая весенние запахи. Умудрялась она и на ходу жевать свежий, горячий хлеб. Хотелось закружиться в танце. Вдалеке, в переулке, виднелся дом писателя. Какие-то беспризорники играли в расстрел. Она пропустила повозку и, перепрыгивая через комки грязи, по дощечкам добралась до нужной двери. Ножкой постучала по окну. На мгновение появилось лицо драматурга, затем послышался шум в цветущем саду. Он открыл дверь. — А я к тебе с завтраком, — вместо приветствия проронила Россинская. — Завтрак — это хорошо. У меня как раз еда закончилась. Даже утром уютный подвал М. находился в сумерках из-за сирени и забора. Стоял приятный запах зеленеющих лип и ветл. В комнатах было проветрено и убрано женской рукой. Лида ничего не сказала, лишь уселась в низеньком кресле у овального стола, накрытым бархатной скатертью, под лампой с абажуром, возле которой стояла вазочка с сухими цветами. Там же стояли флакон с чем-то ядовито зеленым и два крошечных стаканчика на ножках. Пальто она не сняла. Драматург заварил кофе. В поникшем углу его рта дымился в тончайшей бумажной трубочке табак. Из тени печи тяжелой походкой вышел громадный кот и с вальяжной мордой уселся в ногах Лиды. Она почесала его за ухом и обратилась к другу. — М., как же ты его обозвал в итоге? — Бегемотом, — промычал мужчина, нарезая мясной пирог. — Какое у тебя злое платье сегодня. Как те цветы…как называются…щас, забыл… — Мимоза? — Вот-вот. Писатель любезно разложил угощение по тарелкам и налил горячего черного напитка. Стукнулись чашечками и застучали приборами. Мужчина заметил, что Лида сегодня очень радостна. — Сама не пойму, — смущенно ответила она. — Это все весенний воздух города. — А я думал, ты не любишь Москву. — Так и есть. Но сегодня даже она мне кажется очень милой. Драматург ломко улыбнулся, отпил кофейку. Девушка на него внимательно посмотрела, в очередной раз запоминая крупные черты его лица. Впрочем, неважно. Его портрет она уже написала. Такое беспочвенное, абсурдное счастье возникало у Лиды в детстве. Особенно в мае, когда мир утопал в цветах и свежести. И домой приходили гости и родственники, дарили ей — имениннице — подарки. Вот, рождаются перед глазами яркие краски: блуза ее бабушки Ольги в дождливое весеннее утро, папа закуривает трубку, мама расчесывает белые волосы ее младшей сестры Ксении. Брат вернулся со службы. Была вера в лучшее, была надежда. — Так глупо, но кажется, что все со мной будет хорошо, — прошептала она, и настроение ее на миг передалось драматургу, лицо его по-доброму оживилось. — Вовсе не глупо, — запротестовал тот, — значит, в тебе еще есть силы бороться со злом. Иногда я думаю, что мы как в той притче об отравленной воде . — Ну да, — улыбнулась Лида. — Спятили все, а сумасшедшие мы… Как думаешь, зло проиграет? Он закурил и пожал плечами. Взгляд его помрачнел. Он слабо произнес: — Боюсь, победила трусость. Зло проиграло большему злу. — Ну, нет уж. Есть же еще, за что цепляться. Лида вдруг громко задышала, зашлась кашлем. Пришлось доставать платок. Ну вот, вся беспечность пропала, растворилась в красной крови на ткани. М. с тревогой на нее посмотрел. — Лида, да тебе бы к врачу. — Была я там, — отмахнулась она. — Нового мне ничего не скажут. Врач был, зимой. Сказал: Мужайтесь, голубушка! Селяви. — Нет, мне бы к морю. Не смотри на меня так грустно, мне от этого хуже делается. М. опустил угрюмый взгляд на свои большие руки. Лида поправила короткие волосы и вздохнула. Рядом на стуле лежала стопка свежих газет. Заговорили о критике, всплыла фамилия этого неприятного типа, Латунского. — …я честно сказал ему, а ты знаешь я говорю правду и не умею иначе, в общем-то, я сказал, что пьеса из рук вон плоха. И что, если это пьеса, то крематорий — это кафешантан . — Известное дело, ты его очень этим обидел. Это опасный тип людей. Дурак дураком, но ведь мстительный и злопамятный. Как бы еще хуже не стало. Лидия Петровна погладила лежавшего теперь на ее нежных и круглых коленях спящего кота. — Не знаю как можно быть критиком, — продолжила она после недолгого молчания. Драматург пожал плечами, накинул на себя потрепанный временем халат. — Надо все-таки из себя хоть что-то представлять, чтобы критиковать. А эти все, — она пальцем показала на газеты, — сплошные подлецы. Лиду тоже критиковали, но не так открыто и страшно, как автора «Пилата». — Да, кто нынче хорош? Один — тупица, другой — осел, третий — балбес. Остолопы, подытожим. Друзья встретились глазами и рассмеялись. На мгновение стало легче. Приятно было быть с тем, кто тебя понимает. Такая дружба на вес золота. Перешли на шепот, а это значит, что начали обсуждать политику. Пропадали люди во тьме московских коммуналок. По ночным дорогам разъезжали черные маруси . Исчезали рукописи и картины. Зло, царящее в мире, обрело свое могущество. — Они говорят, что жить стало веселее советскому человеку, — замогильным голосом говорил писатель. — Наверное, мы еще не совсем советские. — …мы всем за всё должны всю жизнь теперь благодарить. Наше новое правительство, нашу экономию. За веселую и свободную жизнь. Ну вот спасибо! — А ты не боишься говорить так? — спросила Лида, наклонившись к другу. — Нас же с тобою за такое расстреляют. Притом не только нас, но и соседей наших. И даже кота расстреляют. Вдалеке загромыхало, но это ничего страшного, всего лишь майская гроза. Мужчина с беспокойством зашевелился на стуле. Сказал, что ночью было тоже самое. Лида ответила, что ничего не слышала и спала как убитая. Через окно взглянула на чернеющее небо. — Ты знаешь, — понизила она тон, — мне последнее время снятся такие вещи… Гореть нам в огне, если они взаправду. Тучи сгущаются. У меня острое ощущение, что скоро что-то случиться. Натянется струна и лопнет. — Как у Чехова, — сказал он, теперь успокоившись. — И меня преследует такое. Мы с тобой больны. И имя этой болезни — фантазия. Россинская качнула головой в сторону разбросанных рукописей, лежавших рядом с зажженным канделябром. — Пишешь теперь что-то? — Да. Почитать тебе немного? — Читай, — ласково приказала она. — Я еще кофе нам налью. Не раз Лидия Петровна становилась слушательницей его творчества. Женщина помнит, что последний раз, когда он читал ей пьесу — пилатчину, как скверно обозвали ее в газетах — чтение закончилось тем, что она расплакалась. Копия евангелия от М., как Лида обозвала текст постановки, теперь хранился у нее на чердаке, под половицей. Перед чтением он поведал идею романа. Затем откашлялся и заговорил. — Не с начала. Главу назвал так: Нехорошая квартирка. Потекли слова. Исчезло время. Чтец и слушательница перенеслись в квартиру № 50. Стали вырисовываться абрисы комнат, в воздухе возникло опухшее, пропитое лицо директора театра Варьете (Лида здесь засмеялась). Приятно было слушать тембр драматурга. Он ее гипнотизировал, точно кот-баюн из старых сказок. Теперь перед глазами возник облик, одетый в черное. Сразу представился вчерашний иностранец, про которого Россинская за утро сумела забыть, поскольку сна она своего также не помнила. — Профессор черной магии… Воланд, — резким тоном произнес автор и на этом закрыл рукопись. Он карими глазами вопрошающе посмотрел на подругу. — Ваш вердикт, товарищ? — Дела наши настолько плохи, что их приходится решать прародителю зла, — невесело ответила Лидия. — Что же там дальше с нашим директором? — Отправят в Ялту, конечно. — Милосердно. Так что же, ты с нового друга пишешь образ Немезиды? Мастер пера активно закивал. Глаза его на секунду загорелись, потом снова потухли. Новая идея пришла в его голову, и он чего-то чиркнул карандашом. Вдруг Лиде захотелось поведать автору о своем ночном преследователе и как тот сильно похож на иностранца. — Знаешь, М. — вместо этого начала она, — мне бы с ним увидеться. С профессором. — Что он, — усмехнулся друг, — так понравился? Лидин нос снова стал розовым. Как ловко ему удавалось ее смущать. Она дернула ножкой и нахмурилась. Сказала: — Лицо его. Очень интересное. — Да, все мне напоминает кого-то… Знаешь, похож на… Прозвучал оглушительный раскат грома. Бегемот в страхе выгнулся и спрятался за печку. И снова Лида услышала звон металла. Она тревожно посмотрела на писателя, который вглядывался в окно. — Слышишь, шаги такие тихие за забором? — спросила Лида, поигрывая ложечкой в чашке с черным кофе. — А это нас арестовывать идут, — сказал автор и поднялся с места. — A-a, ну-ну, — ответила на это художница и улыбнулась. Мужчина вышел за дверь. Россинская тоже поднялась. Оглядела уютнейший подвальчик, обняла себя за плечи. За окнами чернело небо, собирался моросить дождь. Уходить не хотелось, но и хозяина тревожить она больше не собиралась. Ей бы только узнать, как встретиться с немецким гостем. Немного безрассудно, но ей это было очень важно. Она сердцем ощущала, что это — вопрос жизни и смерти. — Здравствуйте, — раздался в дверях низкий женский голос. В дверях эдема ангел нежный… Строгим, ревнивым взглядом на нее взирала женщина лет тридцати невероятной красоты. Лида даже смутилась. — Добрый день, — отозвалась девушка. — Лидия Петровна, друг и бывший коллега. — Марго Николаевна, — представилась та. — Муза. Женщина эта, неизлечимо больная печалью, была облачена в бархатное пурпурное платье с открытыми плечами. В ушах сияли перламутровые серьги. На длинном безымянном пальце, как узник, носивший кандалы, носила она обручальное кольцо. Лида все поняла. Героя, разочаровавшегося в жизни, способно спасти только сильное чувство. — Дамы, — позади нее появился невозмутимый писатель, — вот и познакомились. Маргарита Николаевна, проходите. Она прошла, спустилась по ступеням в большую комнату и холодно улыбнулась им обоим. Лида застегнула свое черное пальто и взяла сумку с оставшимися продуктами. — Так вот, профессор… — вернулась Лида к разговору уже в дверях. — Да, дам визитку. Вот, прошу, — он отдал ей модную, но простую визитку в руки. Потом сказал в сторону. — Сейчас, провожу. Вышли в сад с беседкой. Пахло сыростью. Автор торопливо закурил и, нервничая, пошел к калитке. Лида долго извинялась, но он с тихим смешком ее прогонял. — Лида, не переживай. Надеюсь, все у вас выйдет. Кого под «Вас» он имел в виду, ей думать не хотелось. Она последний раз взглянула в его потерянные карие глаза, и всего лишь на мгновение ей предвиделось что-то нехорошее. — Береги себя, пожалуйста, — прошептала Лида. С тяжелым чувством шла она, все дальше и дальше удаляясь от подвала, от этих двух потерянных и печальных душ, забываясь, что и сама была такой. Вернувшись на родной чердак, молодая женщина, не раздевшись, с ногами забралась в постель. Она жевала чернослив и смотрела в окно на старые руины бывшего мира. В памяти всплывали картины прошедших лет. Вспомнила тот день, когда навеки прервалось ее детство. Вот, лежит ее дедушка, граф Россинский, на смертном одре. Поздним ноябрьским вечером врываются в их дом люди в черной одежде, топчут тяжелыми ботинками дорогие ковры. Сиделка тогда готовила дедушке перевязку, и маленькая Лида, несущая вахту у его постели, с криком заступила дорогу прошедшим: Вы что, не видите, что тут умирающий? Она прогнала призрак прошлого и взяла бумагу с углем. Стала выводить наброски разных личностей. Вот, например, длинный в клетчатом костюме. Усы-перышки. Кажется, у него был монокль. Артистка Варьете. Вытянутое лицо, огромные глаза ундины. Как же ее звали? Гелла. А нет, кажется, Галла. Появилась квадратная кошачья морда Бегемота. На отдельном листочке Лида нарисовала своего друга-писателя с вечно несчастными глазами. А рядом темноволосую женщину, его Марго. В облике их видела она своих родителей. Так, рисуя, пролежала Лида в постели весь день. И долго сомневалась, устроить ли ей свидание с немецким профессором или нет. Слишком неприлично могло прозвучать ее предложение: Приходите ко мне на чердак, буду вас, товарищ Воланд, рисовать. Лида поставила стул напротив зеркала и завела разговор с отражением. — Дура, — обидела она сама себя. — Ну, что есть, настоящая дура. Дура сделала ей рожицу. Продолжила разглагольствовать. — Ну как я его сюда позову? Вот, с крыши все капает. Целое ведро накапало. Стыдно, — она посмотрела себе под ноги. — Места нет, даже я здесь не помещаюсь. — Пятое измерение решит вашу проблему, — сказал кто-то козлиным голоском. Лидия испуганно подняла голову, но никого не увидела. Наверное, в голове. — Ох этот квартирный вопрос, — пожаловалась она зеркалу. — Люди готовы глотку грызть за лишний квадратный метр. — Разумеется, жить хорошо хочется, — раздалось теперь со стороны окна тянуще. — Вам, что ли не хочется? — Но не такими же методами, — подхватила Лида, продолжая думать, что с ней говорит внутренний философ. — Боролись за коммунизм, а все равно молимся на золотого тельца. — Но не вы, Лидия Петровна, — произнес бесплотный голос с заметным акцентом. — Вы не боролись и не молились. Вот и все, подумала Россинская. Она умерла, а это — явление святой троицы в квартире. Молодая женщина подняла взор и содрогнулась. В полумраке чердака, из зеркала на нее во плоти взирал профессор Воланд. Лида, сидевшая на стуле, выпрямила спину, на что ее нутро в ответ сжалось. Но ей не было страшно. Ей было ужасно интересно. Она в упор взглянул на Воланда. Тот смотрел в ответ также пристально, наблюдая за каждым движением ее блуждающего взгляда. Через мрак ей удалось рассмотреть модное пальто мужчины. В руках тот держал трость. — Или все-таки молились? — вдруг громко рявкнул он и тростью показал на коробку красок, где хранился маленький крестик. Лида молчала, волком смотря на незваного. — А, вижу. Это хорошо. Вы, Лидия, человек принципа. Она не заметила, как этот мужчина сократил расстояние. Как его руки в темных перчатках легли на ее плечи — как прикосновение это было по-неправильному осязаемым. Художница — писатель человеческой души — с томительным предвкушением смотрела на него через отражение. Она не прогнала морок, не прекратила галлюцинацию. Потому что… — …потому что я — не галлюцинация, Лида. Изнемогая от любви, она чувствует как растворяется в исступленном поцелуе. От благодати у нее кружится голова.