Двадцать седьмая весна

Сцена 4. Ангел-похоронитель.

В начале был пол. Простонав от боли в груди, Лида поднялась. Она с усилием уселась на незаправленную постель. Все в ее теле отдавалось тягучей и странной болью. Девушка наконец-то открыла глаза и резко, от кашля, вздохнула. Она посмотрела на стену чердака, где тенью была запечатлена вертикаль креста. Россинская взмахнула головой и поняла, что это всего лишь след от створки окна. Мученически возвела глаза к потолку с просветом, в котором виднелось серое небо. Вот она, святая троица. Что было ночью — она помнила очень плохо. Осмотрела себя в зеркало: Лида была босая, в неглиже. На шее висел крестик. Память предательски отказывалась объяснять ей, что произошло. Россинская налила холодной воды из графина, накинула легкий черный халат. Вчерашние наброски аккуратно лежали на столе. Она взялась за свое лицо, провела по нему замерзшими пальцами. На губах запеклась кровь, но не от кашля. Те были припухшими, точно она их прикусила. Ну, все ясно! Вчера она, в припадке, упала в обморок на пол, ударилась и разбила губу. Лида еще раз посмотрела на себя в зеркало — лицо как лицо, чистое и не побитое. Значит, не сильно она и упала. Что-то ей такое снилось… Но ничего, кроме морока, вспомнить она не смогла. Потом, приведя себя в порядочный вид, девушка села за маленький стол и приступила за работу. Нарисовала парочку карикатур в газету, закончила постер для театрального. Есть ей совсем не хотелось. Лида, напевая незамысловатую мелодию, отправилась в свободный полет: она рисовала абстрактные, до этого ею невиданные пейзажи, каких-то сказочных и мрачных существ. Потом нарисовала двух людей — женщину и мужчину — ни у одного из них не было видно лица, потому что лица их были одним целом, застывшим в поцелуе. И вдруг Лиду озарило. Она даже от нетерпения приподнялась на стуле, потом снова села. Поцелуй! Как она могла забыть. Ей снился сладострастный поцелуй, а еще… — Ох, — взялась она за голову, смущаясь. — Присниться же такое. И как ему теперь в глаза смотреть… Измученная дурным, но притягательным сном, она встала за мольберт. Лида быстро набросала овал чужого лица, очертила низкий широкий квадратный подбородок. Черное одеяние и берет. Появилась даже косая улыбка с острым носом, пустые глазницы. И снова работа замерла. Дальше этого ей зайти никогда не удавалось. Она чертыхнулась. — Ладно, — успокоила девушка себя, — сделаем так… Был у Лидии Петровны один излюбленный способ стимуляции воображения. Надо было принять удобную позу, закрыть глаза и дышать. Кажется, этим называли медитацию. Россинская так и сделала, только, ко всему прочему, завязала себе глаза легким платком. Окруженная мраком, женщина смотрела вглубь себя. Через неопределенное время начало что-то получаться. Вот, издалека, вырисовывалась тень, ступающая по темной, маслянистой воде. Строгие очертания становились четче, в руках призрака обнаружилась то ли трость, то ли сабля. Неспешной гордой походкой шел ей навстречу виновник ее трепетного волнения. Лида задышала глубже. Появилось лицо иностранца или незнакомца из сна — разницы не было — это безвозвратное, недоступное лицо, постоянно меняющее свой облик. Он подошел, и между ними не осталось и десяти сантиметров. Два потрясающих черных глаза всматривались в Лидино лицо, в ее очи, в ее душу. Величественный призрак, нависший над ней, мягко огладил ее порозовевшую щеку и что-то по-немецки горячо зашептал на ухо. Наваждение оборвалось резким и нетерпеливым стуком в дверь. Лида со злостью простонала и стянула с себя повязку. Кого там опять принесло? Неужели снова соседку? Ну она ей все-все выскажет! И что ребенок не накормлен, и что муженек ее чепуху говорит… Снова постучали. Лида, запахнув легкий халат, направилась к двери. — Сейчас, сейчас, — недовольно пробубнила она, шумя ключом. Открыла дверь. Да так и с ключом в руках замерла. Перед ней спиной стоял высокий незнакомец. Осматривался. Весь в черном. Сердце Лиды пропустило удар, ноги подкосились. Все, пропала! Забирают. Возникла мысль выпрыгнуть в окно. Но вот, незнакомец повернулся, и на сердце стало легко. Чуть не поседевшая Лида невольно улыбнулась. На нее взирало лицо из снов, взирал сам профессор Воланд. С пышным букетом нарциссов в руках. — Здравствуйте, Лидия Петровна, — с акцентом сказал он. — Полагаю, вы меня не ждали. Россинская вспомнила о своем виде: короткое платье, не прикрывающее колени, да тонкая накидка на плечах. Она откашлялась, наскоро поправляя свои непослушные волосы. — Гутен морган, профессор, — ответила та, пропуская гостя вперед, — так и есть. Прошу извинить за мой внешний вид. Он махнул рукой в перчатках и прошел на чердак. На мужчине было модное двубортное пальто. Аномальные глаза скрывались за стеклами темных очков. Он, спросив разрешение, разместился на стуле. Лида приняла букет желтых цветов и за неимением вазы поставила их в графин. — Как же вы узнали, где я живу? — спросила девушка, наливая гостю чай. — А, ну да! Наверняка, наш общий друг все устроил. — Да-да, так и есть, — закивал немец головой и с тоской осмотрел комнату. Потом прошептал так тихо, чтобы она не услышала, — да, действительно маленькая… — Что, простите? — Так значит, здесь ваша мастерская? Очень уютно. — Благодарю, — она села напротив и прикрыла оголенные колени. С напускной гордостью сказала. — Здесь я живу, сплю и творю… Как вам прошедший вечер у Костаки? Ухмылка однобокая расползлась на его лице. Он положил нога на ногу. — Интересные люди у вас здесь собрались. Юбиляр умен, но чрезвычайно оторван от реальности. Впрочем, таких сейчас много. В особенности, людей творческих. Лида вспомнила грустные глаза драматурга и его новый роман. Читал ли он рукописи немцу? Теперь надо быть осторожным с теми, с кем ты делишься своими секретами. — Каждый борется со злом, как может, — ответила женщина, понизив голос. — Одни пьют, другие закрывают на происходящее глаза. Люди творческие создают миры, в которых они бы могли жить. Такие, где есть им покой. И справедливость. Воланд с любопытством взглянул на Лиду сквозь темные стекла очков. — Справедливость? А это уже интереснее, — заговорил он. — Скажите, Лида, что вам важнее, свобода или покой? Неожиданный вопрос поставил ее в тупик. Россинская, подавив подступающий кашель, задумалась. Представился ей берег моря, цветущие деревья. Маленький дом, в котором ребенком она проводила летние дни. Как там было спокойно и не страшно. — Покой, — просто, не без легкой улыбки, ответила она. — И что же, никакого отмщения тем, кто обидел? — с нажимом продолжал гость. Порой ее охватывали фантазии о мести. Видела она себя крылатой богиней, карающей за зло, что творили теперь люди. Ах, где же она эта грань между местью и справедливостью? — Нет, профессор, — сказала она. — Люди сами себе строят ад. Я не думаю, что зло можно победить злом. — Тогда чем же? — Только истиной. Тут Воланд резко наклонился и взмахнул рукой. Лицо его стало непроницаемым. Лиде показалось, что он теперь поверх своих очков смотрел на ее шею. — Что такое истина? — заговорил он вдруг, как герой запрещенной пьесы. — Любовь, конечно же, — не растерявшись, сказала Россинская. Воланд, улыбаясь, хмыкнул. Он отвернулся к окну, зашевелил губами, но так ничего и не произнес. Снова повернулся и заговорил на русском с акцентом. — А! Невинное вы создание. Еще и сердце ваше милосердно. — Вовсе я не невинное создание, — отчего-то обиделась Лидия Петровна. — Меня всего лишь не привлекает зло. — Не сердитесь на меня. Это, конечно, очень хорошо, — загадочно произнес профессор. — Пейте чай, пожалуйста. Он послушно пил чай. Потом, с разрешения хозяйки, посмотрел ее работы, хранящиеся в темном углу. Художница с легким волнением начала рассказывать историю их создания. — Вот эта, в оранжевом тюрбане, солистка оперного. Вот этот, в костюме, Жорж Нарцисс… — …был на вечере у юбиляра… — Совершенно верно, месье. Это две сестры, одна уже умерла. А вот, одна из моих любимых работ, портрет мастера. На законченном холсте в мрачных тонах был изображен драматург М. в шляпе и с цигаркой. Элегантные точные линии его лица контрастировали с задним фоном — там геометрией обтекала эпоха индустриализации. Автор будто бы жил отдельно, существовал вне времени. — Лидия Петровна, — низким голосом проговорил Воланд, — вам несомненно удалось подловить эту отрешенность в его взгляде. Он был прав. — В чем прав? — Вы и впрямь не художница, — профессор вновь проницательно на нее посмотрел. — Вы, как выразился мастер, писатель души человеческой. Россинская порозовела и отвела от гостя взгляд. Тогда мужчина снял очки и обхватил кисть ее бледной руки. Не сильно сжал, а затем заговорчески, ища зрительного контакта, спросил: — Скажите, прелестная Лида, ведь вы верующая? Женщина наконец подняла голову. Всмотрелась в лицо иностранца, ненароком вспоминая сон, отчего еще сильнее засмущалась. Глаза у Воланда снова изменились — в зеленом левом с рваным зрачком танцевали чертики, а в мертвецко-правом зияла черная пустота. — Меня не бойтесь, — приказал он, не отпуская ее руки. — Я не шпион. И не враг вам. — Я вас не боюсь, — храбро сказала она. — Вот и хорошо. Так, что же? Раз интурист приехал сюда, чтобы увидеть как живет новый человек «Новой страны», то он наверняка наслушался старой доброй пропаганды о том, как из каждого московского окна сегодня выглядывает по атеисту. Но агитаторы с рупором как-то забывают, что в их пору перенаселенности за каждым окном живет много больше одного человека. — Да, — наконец произнесла Лида, ладонью хватаясь за крест на шее. — Верю, по-своему. — Замечательно, — похвалил ее мужчина. — Это очень кстати. У меня будет к вам одна просьба. За нее можете просить у меня что угодно. Ведь, как говорилось ранее, я к вашим услугам. Он отпустил ее руку и выглянул в окно. Небо было спокойным и серым. Воланд, вновь надев очки, развернулся и хлопнул в ладоши. На его открытом и живом лице появилась однобокая улыбка. — Будьте моим гидом по Москве, — торжественно произнес он. Лида, обняв себя за плечи, вскинула брови. Она слышала, что обычно к важным иностранцам подставляли специальных экскурсоводов-переводчиков, чтобы те показывали все достоинства обновленного города. Нутром она чувствовала какой-то подвох. — Это займет не один день, — отозвалась девушка, скептически глядя на гостя. — У меня все время мира, — тоскливо протянул Воланд, обращая внимание на мольберт. Он чему-то улыбнулся. — Тем более, уверен, что ваш невысказанный реквест будет стоить наших потраченных мгновений. Портрет Лида могла бы закончить и за неделю. Но так скоро с профессором она расставаться не хотела. Было в нем что-то цепляющее. Да и феноменальная схожесть с обликом ночного гостя не могла не будоражить ее нутро. Она бы наконец-то закончила свою лебединую песню и с чистой душой, раздав последние долги, уехала бы на море. — Хорошо, я буду вашим проводником (в московском аду). — Что взамен? — спросил он серьезным тоном. Женщина задрала подбородок, будто боясь, что ей откажут. — Взамен я напишу ваш портрет. — Позвольте, Лидия Петровна, но это неравноценный обмен. — Вы говорите мне нет? — Я говорю вам да, — он снова изменился в лице, — но вы просите малого. Лида грустно улыбнулась. Будь он всесилен, она бы просила другого. — Месье Воланд, — произнесла она тихо, — вам, может, меня не понять, но мне важно написать ваш портрет. О другом я просить и не смею. Мужчина смерил ее изучающим взглядом, выгнув кривые и длинные брови. — Будь по вашему, — он опустил взгляд на наручные часы и сухо произнес. — Жду вас, Лида, через пятнадцать минут внизу. — Так сразу? — удивилась женщина. За окном сгущались тучи. — Пойдет дождь, и мы промокнем. — Не страшно, у меня есть зонт, — заговорил он на немецком, но Лида его поняла. Зонт чудесным образом оказался у входной двери. С этими словами Воланд растворился во тьме лестничного пролета. Как завороженная, Лидия стала наряжаться. Не задумывалась она ни о том, какие порой странные вопросы задавал ей интурист, ни о том, что понимала она немецкий, не зная языка. Сняв крест, Лида облачилась в легкое шифоновое платье. Обула туфельки. На голову она нацепила черную шляпку-таблетку, подаренную когда-то другом-писателем. И так — нарядная, томимая чаяниями и наполовину влюбленная — она вышла на улицу ненавистного ей города, где с благими намерениями ее ждал профессор Воланд.

***

Дождь еще не начался, но лужи уже были. Двое шли, не соприкасаясь, как две параллельные линии. Через минуту она остановилась и рукой показала в сторону руин. Объяснила, что здесь когда-то была церковь, а теперь будет склад. Воланд ахнул. — Это еще что! — продолжала Лида. — Вот увидите главый храм — обомлеете. — А что же с ним? — Его нет. Она говорила, что теперь так будет по всей Москве: согласно плану на месте старого храма возведут новый и назовут его дворцом советов. И бог там тоже будет, но под фамилией Ульянов. Воланд расхохотался. Поправил очки, сползающие на острый нос, и сказал: — Кажется, люди вновь захотели построить Вавилонскую башню. — Люди как люди, — отозвалась женщина. — Идемте дальше. Но мужчина не сдвинулся с места. Он посмотрел на нее многозначительным взглядом и поджал губы. Лиду это взволновало. Сквозь темные стекла она усмотрела в его взгляде кое-что еще: в нем сверкало восхищение, которое можно было бы спутать с чем-то другим. — Профессор, — одернула девушка его, — зачем же вы на меня так смотрите? — Что ж, мне казалось, в нашу первую встречу вы смотрели на меня точно также. Лида смутилась пуще прежнего. Они, идя по лужам, зашагали дальше. — Вообще, вы напоминаете нашего общего друга М., — продолжил размышления Воланд, — вы иногда говорите одними словами. Как давно вы знакомы? — Довольно давно. Мы встретились в тяжелое для нас время. С замечанием профессора не согласиться было нельзя. Мастер и Лида, при своей внешней невозмутимости, были людьми чувств. Оба страдали недугом печали и тоски разной степени, он больше от печали, она же от тоски. Каждый из них пытался в себе задушить внутренних критика и судью. Не всегда удавалось ловить себя за руку, и вовремя остановиться. А еще они, если позволите выразиться, внутренние эмигранты. — Он говорил, что палачей не судят, — заметил мужчина. — Да, от этого он ведет свою эту коллекцию…. Он — прекрасный человек. Вы наверняка слышали эту историю с пьесой? М. непротивленец насилию, — Лида понизила голос, наклонилась к внимающему профессору. — Это постановка была его актом призвать всех к покаянию. У него не вышло, вот его и распяли. — Стоит ли ждать подобного от вас, Лида? — низким голосом спросил Воланд. Но Россинская ему не ответила. Долго шли и разговаривали. Теперь они вышли в зелень сада «Эрмитаж». Она продолжала повествование. С анатомической точки зрении, объясняла Лида, на месте сердца их новой страны — по возрасту она только подросток — огромная черная, пульсирующая дыра. И тянутся к сердцу по кровеносной системе железные дороги. И ютятся их новые люди с прежними лицами в крошечных комнатах. Но некоторым везло больше, и тех вопрос жилья никак не касался. — Такие могут из трехкомнатной сделать шестикомнатную. — Мгм. Как в пятом измерении, — заметил иностранец, всматриваясь в темнеющее небо. — О чем-то таком я уже слышала… Заморосил дождь. Немец раскрыл широкий зонт — под таким поместиться целая компания — и поднял его над их головами. Лида интуитивно прижалась поближе к мужчине. Ее потряхивало, хотелось посидеть. Стало холодно, она застегнула пальто. Не вовремя на нее напал и голод. — Предлагаю прервать нашу экскурсию и поужинать, — будто читая мысли проговорил Воланд, дружески улыбаясь. — Мне тут советовали одно заведение… Шепчась, он ловко подхватил Лиду под руку, и повел ее в ресторан. В ресторане с хрестоматийным названием «Москва» играл постылый фокстрот «Аллилуйя». Ресторан этот открылся в прошедшем году и стал сенсацией. Располагался он в особняке бежавшего из страны графа К. Украшенное богатым убранством заведение стало популярным среди ЦИК, СНК и прочих аббревиатур. То есть, попасть простому обывателю сюда было невозможно. Но их каким-то образом пустили. Более того, им досталось лучшее место в центре зала. Лида не успела заметить, как на столике с накрахмаленной белой скатертью возникла бутылка дорогого вина. Темно-бордовый цвет тяжелых портьер, приглушенное освещение и приятная компания в лице профессора сделали девушку легкой и непринужденной. Прошла и боль в груди. В руках они держали по бокалу красного как яд питья. Собеседники увлеченно ловили взгляд друг друга. — Я хочу поднять тост в вашу честь, — бархатистым голосом объявил Воланд. — Благодарю вас, — Россинская скромно улыбнулась. Выпили вина. Принесли тарелки с сочным мясом, подали горячей картошки. С другой стороны поставили свежего хлеба и груздей. Лида потянулась к выпечке, пальцами оторвала кусочек. Дрогнула ресницами. Господи, манна небесная, подумала она, как же вкусно. — Угощайтесь, Лидия, — вежливо сказал мужчина, подставляя ей блюда. — Сегодня вы моя гостья. Еще раз поблагодарив иностранца, она с плохо скрываемым голодом приступила к обеду. Во время приема пищи говорили мало. За это время в ресторан пришло еще несколько посетителей. Прибыла и чета Голодных — муж служил в нехорошем месте, жена была модницей. Те заказали много рыбы и еще больше вина. Фокстрот сменился чем-то незатейливым, а со стороны кухни донесся непонятный шум. Кто-то кому-то крикнул. — Что ж, готовят здесь весьма недурно. — Даже очень, — согласилась Лидия. Вспомнился буфет Варьете. — Пойдете в наш театр, ни в коем случае не берите осетрину. Она там второй свежести. Профессор усмехнулся. Глаза, заметила Лида, были его вполне нормальными. Оба зеленые и живые. На улице разыгрался гром. — Впрочем, — сказал он, смерив ее искушающим взглядом, — у меня не пропал аппетит узнать вас. Она не отвела взгляда. Вместо этого на ее лице загорелась заинтересованная улыбка. Была ли в этом вина вина — не ясно. Лида подперла пальцами округлый подбородок и заметила: — Вы, месье Воланд, льстец. Мужчина наскоро облизал пересохшие губы и одарил ее однобокой улыбкой. — Люди часто мне не верят, — он покачал головой, — хотя я всегда говорю правду. Не расстраивайте меня, Лидия Петровна. — Что вы хотите услышать? — Что посчитаете нужным. И она рассказывала, а он внимал. В последний день весны ей стукнет двадцать семь лет. Семьи ее уже нет. Для их новой страны они теперь — бывшие люди. Неугодные. Лиде в этом плане дьявольски везло, в суматохе революционных дней всем было не до нее. Прародители умерли от болезней. Родителей расстреляли. Родственники пропали. Брат убит в гражданскую войну. Младшая сестра не пережила горя и полезла в петлю. О том, что старшая хотела сделать также, она сообщать не стала. К двадцати она осталась сиротой. Но Лида не перестала бояться. Иногда ей снится, как к ней приходят с арестом, обвиняя в кровной связи с врагами пролетариата. — Вот уж действительно дьявольская лотерея, — промычал Воланд. — Одиноко вам? — Как и каждому человеку, месье. Вам разве не бывает одиноко? Иностранец, почесав подбородок, погрузился в глубокие думы. К этому моменту произошло вот что. Напротив их столика из воздуха нарисовалась чудаковатая пара — толстый и тонкий — один как оборванец, с бандитской рожей, другой в два метра. Долговязый картуза своего не снял и сидел к Лиде спиной. — Ой, каких только уродов не бывает! — вскрикнула пестрая жена Голодного, когда официант поднес ей морских тварей. — Зюзик, ты только взгляни! Муж, которого она обозвала Зюзиком, взглянул на поднос и задушевно хмыкнул. — Гражданка! — проорал вдруг толстый, с кошачьей мордой. — Не обижайте братьев наших меньших, даже таких незначительных, как этих, на вашей тарелке. Дамочка оскорбленно отвернулась. Сопровождающий ее муж побагровел и затрясся. — И вообще, — затрещал второй дребезжащим тенором, — что такое уродливый или не уродливый, красивый и некрасивый! Это субъективность! Может, они вам неприятные от того, что просто глазу непривычны. — Так-так, все так, — согласился его товарищ. — Вот, скажи на милость, друг мой, — залепетал в кепке. — Красивый я или урод? Только чур не лебезить, ух! — Ты-то? Да урод, конечно! — Ну спасибо-с! Лида взглянула на скучающего профессора Воланда. Он нахмурился, точно от шума заболела голова, и метнул в сторону комедийного дуэта прожигающий, злой взгляд. Мужчина что-то прорычал сквозь сцепленные зубы и сжал кулак. Вдруг резко все затихло, громкие разговоры сошли на нет. Лида чувствовала, как ей в спину теперь уставились четыре глаза. Она развернулась и удивленно вздохнула: эти двое чудаков сняли свои рваные кепки и кланялись в пол. — Просим извинить, ваше вашество! — сказал толстяк с кошачьей рожей. — Мессир, не признали! — разбитым голосом отозвался другой с куриными перьями вместо усов. Россинская его узнала. Безымянный, поняв, что его раскрыли, виновато улыбнулся. Через секунду их и след простыл. Вот, чудеса! Лида даже расхохоталась. — Не обращайте внимания, — проговорил профессор. — Дураков на свете полно, а как этих пустили, я и представлять не хочу. Громко в зале заиграл вальс. Девушка, прикрыв глаза, с наслаждением вслушивалась в неизвестную гипнотическую мелодию. Она ощутила, как на плечи ей опустилась чужая рука. Раскрыв глаза, Россинская увидела перед собой стоящего профессора. — Вашу ручку, bitte! — ласково приказал Воланд. Она послушалась. Словно во сне, он вывел ее в центр зала и, приобняв за талию, вложил левую ладонь в ее правую. Начался танец. С достоинством и очарованием иностранец вел вальс. Лида, навеки плененная его темнеющими с каждым новым оборотом глазами, ощущала себя фарфоровой куклой в руках кукловода. Исчезло все: исчез мир, исчез страшный город, исчезли боли, пропало ее тесное тело. Она была вне, где-то сверху. И он вместе с ней. Остановись, мгновенье! Ты прекрасно! — …Лида, — услышала она свое имя, и из его уст оно звучало с неким придыханием, с благоговением. — Вы устали. Пора домой. Обратно они шли молча. Не переставая лил дождь. Лида сама взяла мужчину под руку, то и дело прижималась к теплу чужого тела, когда резкий порыв ветра сбивал с ног. Страшный гром ее не пугал, а размеренное дыхание напротив вселяло умиротворение. Словно, пока мужчина рядом, с ней ничего страшного не произойдет. Когда они добрались до дома, заступила вторая стража . В доме электричества не было, и Лиде пришлось подниматься на ощупь. Воланд шел следом. На темном чердаке пахло цветами и сыростью. Хозяйка ожидала увидеть полное ведро воды, но ничего такого не обнаружила. Более того, в крыше теперь и вовсе не было никакой дыры. Девушка пожала плечами и сняла с себя черное пальто. Мужчина сделал тоже самое. Зажгли свечи, заварили крепкий кофе. Гость задумчиво всматривался на открывающийся из окна вид на потемневшую Москву. Потом тихонечко запел. — Как много девушек хороших, — разобрала Лида его шепот и улыбнулась, — как много ласковых имён… — Откуда же вы знаете такие песни? — Меня ознакомили, — признался тот. Русский его ухудшился, иностранец устал. — У вас очень славное кинофильма. В красноватом свете тусклых свечей лицо мужчины преобразилось. Он помолодел. Лида жаждала наизусть выучить его черты. Она так залюбовалась профессором, что не сразу распознала его голос. Они встретились взглядом. Ему пришлось повторить вопрос. — Во сколько мне завтра приходить, Лидия Петровна? — В девять утра, — она глотнула кофе, — понадеемся, что будет солнце. У вас есть берет? Воланд удивленно вскинул брови. Есть, ответил он. Берите с собой, приказала она. Наступило приятное молчание. Лида отвернулась к окну, но немец продолжал на нее поглядывать. Сейчас, ощущала она сердцем, он скажет ей что-то очень важное. Но вот — и Лида пережила острый укол в грудной клетке. Ноги ее подкосились, она взялась за сердце. Чужие руки схватили ее, не давая упасть. Она вновь зашлась кашлем с кровью. Это был долгий и страшный приступ. Россинская начала извиняться, но Воланд с силой посадил ее на постель, а сам сел напротив. Когда он возложил руки на ее плечи, ей стало легче. Девушка, краснея удушливой волной, то ли от недостатка воздуха, то ли от смущения, с опаской взглянула на сидящего. Наверное, он теперь откажет ей в просьбе. — Лида, — строгим голосом произнес иностранец. — У вас порок. Не вопрос, утверждение. — Да. Это не заразно. Вы не заболеете. — А, что вы за человек! — с досадой вскинул руками Воланд. — Думаете всегда о других. Потому что всех жаль, пришла она к мысли. Он обнадеживающе сжал ее ладонь. — Худы ваши дела, майне либе, — теперь голос его был ласков. — Вы лечитесь? — Теперь нет. Поздно. Он помолчал, одарил ее пронизывающим взглядом. Заговорил на немецком. — Вижу, — наконец констатировал профессор. — Но вас это не пугает. — Теперь нет, — она подумала, что смерть не так страшна, как происходящее в Москве. — У меня было очень много времени, чтобы подумать об этом, и… Я не боюсь. Это как отлив. И его нельзя остановить. — Ну что ж, — уверенно сказал Воланд, поднимаясь, — мы попробуем.

***

На следующее утро явилось знойное солнце. Лида проснулась за час до назначенного. Ярко-желтые и хрупкие цветы в графине источали сладкий аромат. С улыбкой вдыхая чудесный запах, женщина привела себя в порядок. Из зеркала на нее поглядывала вдохновенная красавица. Ей не терпелось приняться за работу. Россинская, решив прибраться на чердаке, с удивлением обнаружила, что комната стала…больше. Появились и новые предметы быта: рядом с умывальником стояла славная деревянная ширма, на столе нашлась фарфоровая ваза и бутылка коньяку. — Как это? — спросила художница. — Откуда? — Guten morgen, дражайшая Лидия Петровна, — послышалось из дверей. В проходе возник вездесущий Воланд. На нем был модный заграничный серый костюм и черный берет. Ни очков, ни перчаток он не носил. В руках профессор держал трость. — Здравствуйте, месье, — девушка оживилась, поправила волосы. — Заходите и садитесь. Какой у вас замечательный костюм! И берет что надо. Лида ловкой рукой перенесла свежие цветы из кувшина в вазу, подготовила нужные материалы. Включила тихонечко патефон. Поставила мольберт и стул напротив окна. Позирующего посадила на плетеное кресло и внимательно осмотрела. Каков франт! — Если позволите, — девушка смело поднесла холодные руки к его лицу, но замерла, застигнутая немигающим взглядом мужчины. — Прошу, Лида. Она невесомо коснулась его квадратного подбородка и повернула влево, немного приподнимая. Он одарил ее сухой улыбкой. Лидия села за мольберт и приступила к привычной работе. Это лицо преследовало ее каждую ночь вот уже три месяца. Но теперь ночной посетитель из плоти и крови с гордостью восседал в кресле перед ней. Иностранец перекинул трость из руки в руку и закинул нога на ногу. Головой при этом он не двинул. Она набросала несколько пробных эскизов, даже попросила снять с головы берет. Волосы у него были шелковыми, хотелось запустить в них пальцы. Лида от этой мысли прикусила губу. Вырисовывалось безвозрастное лицо: прямоугольные черты, высокий лоб, острые уши, длинный и приятный нос. Губы — один угол всегда направлен вверх, будто в насмешке. Глаза пока не выходили. — Вас до этого рисовали? — спросила женщина, не отвлекаясь от работы. — Конечно, — промычал гость. — Впрочем, еще никому не удавалось передать мои глаза. Ну, да. Неудивительно. Его сверхъественные очи не поддавались ни перу, ни краскам. Два угля сквозь пепел сочетали в себе гордость, юное любопытство, злорадство, восхищение. Все и сразу. И меж тем — ничего. Они были по-страшному пустые. Лиду это очень завораживало. Все-таки, глаза — зеркало души. И очень хотелось эту душу обнаружить и обнажить. Как молния, блеснул вопрос: а точно ли она у него есть? — А вас когда-нибудь рисовали? — Нет. Я и автопортретов никогда не писала. Растворюсь в вечности, бесследно. — Ну почему же бесследно… Останутся ваши картины. Искусство, — он взмахнул рукой, — оно вечно. У вас дар. Я этого лишен. Россинская оторвала сосредоточенный взгляд от работы и вопрошающе взглянула на говорящего. Иногда он выражался непонятно, загадочно. Одним словом, иностранец. — Что значит, лишены? — Увы, я не могу созидать, — тоскливо ответил Воланд, с силой сжимая трость. — В этом мире я всегда один, Лида. Хотя иногда мне и подворачивается прекрасная компания. В золотом свете утреннего солнца он выглядел как ангел небесный. Она, сама того не зная, выглядела как святая. У женщины перехватило дыхание и, смущаясь, она спряталась за мольбертом. Так, значит, он один — нет у него ни семьи, ни детей. Скиталец и вечный странник, неведомой рукой приведенный к ней на чердак. Это не игра судьбы. — Мне кажется, наша встреча не случайна, — призналась девушка тихим голосом. — Мы, люди, все на друг друга влияем. И пересекаемся не просто так. Каждый оставляет за собой след на сердце у человека. Воспоминание. Мы существуем, пока существуют другие. Так что, вы, месье Воланд, не лишены дара созидания. Как и всякий в этом мире. — Что же, по-вашему, даже самая ничтожная букашка — творец? — Пожалуй, так и есть. Не каждый, право, одаренный… Так, за разговорами о вечном, падали песчинки времени. К полудню Россинская закончила итоговый набросок — с пустыми глазами — и пояснила, что их она будет рисовать в самом конце. Лида сказала, что ей надо отнести заказы в бесчисленные инстанции. О том, что она очень бы хотела его присутствия, девушка уточнять не стала. — Я вас сопровожу, — сразу же отозвался Воланд, помогая ей надеть пальто. — Премного благодарна. Сияя, Лидия Петровна сошла по лестнице. Мужчина, постукивая тростью, тенью следовал за ней. Стояла прекрасная погода. От щемящего в груди счастья хотелось петь. Людей на улице практически не было. В воздухе кружились ласточки. Легкий ветерок игриво колыхал короткие волосы женщины. Тишину города нарушал их оживленный разговор. — Чем дальше я говорю с вами, — любезно отозвался Воланд, — тем больше убеждаюсь в том, что вы очень умны. — Ах, профессор, я устану вас благодарить, — тихо засмеялась она. — Не смущайте меня. На горизонте возникло издательство «Новой Страны». Лида быстро поднялась до нужного кабинета и даже на устала. В кабинете взяли карикатуры, но не выдали денег. Объясняли, что их нет, кончились. Ждите конца мая. — Как конца мая? Я же не дождусь… Вышла Россинская в расстроенных чувствах и со злыми глазами. Профессор уточнил, что ее так расстроило. — Как это все ожидаемо и неприятно, — протянула Лида. — Только силы ада могут справиться с нашей бюрократией. Воланд захохотал, оскалив белые зубы. Дьявольские его глаза сменили окрас. — Прекрасно вас понимаю, Лидия Петровна. Все это бумаготворчество утомляет… И, подхватив ее под локоть, иностранец начал рассказывать о том, как долго ему пришлось получать документы в Советы, все дальше и дальше уводя ее от «Новой Страны» в тень цветущей черемухи и строящихся домов, лишь бы художница не увидела, как в сторону издания хромой походкой направлялся рыжий в котелке. У театра Варьете теперь висела новая афиша. Рукой закрываясь от палящего солнца, Россинская прочла заглавие: ВПЕРЕД В БУДУЩЕЕ! А, это новая постановка, о которой говорил ей администратор. Будущее вместо Пилата. Она с досадой вздохнула и предложила профессору дождаться ее в буфете. Тот согласился, с опаской поглядывая на осетрину второй свежести. Но не успела женщина далеко уйти, как на лестнице ее нагнал раскрасневшийся Варенуха. Схватил ее за руку и глубоко задышал. — Лидия Петровна! — запыхтел он, улыбаясь. — А дире-е-е-ктора нету. Художница вырвала руку из его цепкой хватки и коротко спросила: — Римский? — И финдиректора нету. А вы постеры принесли? Давайте я передам… Кто-то сверху позвал Ивана Савельевича, но тот лишь грубо отмахнулся. Лиду этот тип ужасно раздражал, но делать было нечего. Она спросила о деньгах, и мужчина, отрывая от сердца, отдал ей половину суммы. Россинская с растерянностью взглянула на бумажки. — А остальное? — Нету остального, — промямлил служащий, каясь. Он, конечно, обманывал. — В следующий раз. Вы на спектакль-то приходите, голубка… И он за ней пошел к буфету, расхваливая предстоящую постановку. Иностранец, ознакомившийся к тому моменту с меню, но так и ничего не взявший, обернулся, да так зло зыркнул на разболтавшегося Варенуху, что тот сразу замолчал. — Лида, все хорошо? — вежливо спросил Воланд, продолжая буравить администратора. Раскрасневшийся Иван Савельевич испуганно поглядывал в сторону незнакомца. Лицо его показалось тому до ужаса аномальным. Он снял кепочку и замахал ею как веером. — Да, — отозвалась растерянно женщина. — Пойдемте, профессор. — Позвольте, милая Лида, — запротестовал иностранец. На лице его заходили желваки. — Но по-моему администратор сие заведения хочет вам кое-что сказать. Россинская повернулась в сторону молчащего мужчины. Тот, плотно сжав губы, что-то промычал. — Громче, — низким голосом приказал Воланд. — Дама вас не слышит. — Я…я собственно вспомнил…денежки-то есть. Вот, прошу, уважаемая. Берите. Бледный Варенуха вручил остальную сумму и попятился назад. А потом и вовсе убежал вверх по лестнице, выронив из рук любимую кепочку. Лида обернулась на профессора, лицо его растянулось в лукавой улыбке. В разноцветных глазах горел дьявольский огонь. Но она не испугалась. Мне спокойно в этой темноте, подумала художница и просияла щербатой улыбкой в ответ. Вернувшись домой к позднему вечеру, женщина обнаружила белый конверт перед дверью на чердак. На конверте этом было напечатано следующее: Россинской Л.П. от директора Новой Страны тчк с великой благодарностью возвращаю долги. Открыв письмо, она удивленно вскрикнула и осела на пол. У нее от восторга кружилась голова. В конверте были деньги. Деньги, которых бы хватило на целое лето в южном крае. Но Лидия Петровна и представить не могла, какие чудеса ее ожидали в дальнейшем.