Двадцать седьмая весна

Сцена 5. Истина.

Плыли дни. Солнце в Москве больше не появлялось. Пришедшая тьма вновь накрыла ненавидимый художницей город, а чудеса в жизни Россинской не заканчивались. Ее перестал мучить кашель. Деньги сами шли к ней в руки — без всякого поклонения золотому тельцу или Мамоне. Шумная квартира вдруг стала мертвецки тихой, никто больше не сливал клозетную воду и не дебоширил. Чердак ее незаметно становился все шире и шире, а материальных благ было все больше и больше. Она долго не придавала этому значению, пока в один день в ее комнате в наглую не разместились мягкая оттоманка и тяжелые портьеры, точно такие же, которые она продала. Куда бы Лида не шла, везде творилось бесовщина. Однако за сверхъестественное девушка это не считала, мол, обыкновенный день в столице. Сны ей больше не снились. Впрочем, расстраиваться она не спешила — Лиде дорога стала явь. Она с мучительным нетерпением ждала каждую встречу с Воландом. Иностранец появлялся на пороге ее пристанища в точно назначенное время, ни минутой позднее, и это всегда ее поражало: его обскурный силуэт возникал в темноте коридора бесшумно, как из-под земли. Он обыкновенно обозначал свое присутствие стуком трости. Потом профессор произносил что-то на немецком, его спокойный и глубокий голос каждый раз становился для нее приятной неожиданностью. Лида впервые трудилась над портретом так скрупулезно. Например, работа над складкой пиджака как-то затребовала от нее целого утра. В часы, проведенные за творчеством, она совсем забывала о времени. Не отвлекал ее ни тихо играющий фоном патефон, ни пристальный взгляд позирующего — Воланд всегда смотрел на нее с большим вниманием, но без осуждения, а скорее с интересом, как ценитель смотрит на произведение искусства. Когда наступал полдень, он перехватывал свою трость и сухо объявлял: Genug davon ! Идемте, Лида, дышать воздухом. И они шли и дышали влажным воздухом весеннего месяца сивана . И хотя сны ее впредь не тревожили, любовь к ночному гостю никуда не испарилась. Только теперь Лида была влюблена не в образ, навеянный смятенным сознанием, а в настоящего человека. История Пигмалиона творилась здесь, в Советском Союзе, между угасающей художницей и иностранным туристом. Лида была заворожена не только его внешностью, но и незаурядным умом. Их встречи напоминали оживленные философские дебаты . Воланд был вежливым, честным и открытым новому. И бессовестно харизматичным. Повадки его, все эти скользящие и ловкие перемещения руками, мельчайшие движения лица — ах, каким невыразимо пластичным было лицо этого человека — вкупе околдовывали Лиду со страшной силой. — Профессор! — восклицала женщина, закусив палец. — Какой же вы артист! И Воланд, состроив гримасу, заходился заразительным смехом, иным внушающий страх. Но по причине своей гордой застенчивости Лида никогда бы не смогла признаться этому славному человеку в столь тайных, сладких и даже запретных чувствах. Ей до безумия нравилось то, что между ними происходило, потому что с нею это было впервые. Вот, они плетутся по Чистым прудам — он, конечно же, взял ее под руку — Россинская негромко рассказывает о том, как раньше этот пруд звался поганым болотом. Вокруг нет ни одной души, даже на пруду не видно лодок. Интимность момента щемяще отдается в сердце женщины. Другой день — они идут по центральному парку, не так давно названному в честь писателя Горького. Отсюда расстилался вид на черновик нового города: то мелькнут возведенные строительные леса, то покажутся дощатые тротуары. Небо было серым, воздух душным. Лида купила абрикосовой с желтой пеной. Они уселись на скамейке. Речь зашла о любви. Лида наперекор миру любила и любила много: детей и семью, природу. Свое ремесло. Свою разбитую родину с ее надломами. Драматурга в подвале. — М. мне друг и брат, — пояснила она, когда Воланд вздернул брови. — Не думайте. — А что же другие? За вами наверняка многие ухаживали. Ну да. Варенуха из Варьете, Костик из музея…еще этот был…как же его звали… — Чувствам, профессор, не прикажешь, — вздохнула девушка и обняла себя за плечи. Именно поэтому она выбрала того, кого в этой стране якобы не существует. — Никогда не понять мне женскую натуру, — ухмыльнулся иностранец. — Вот, представим, делает вам предложение богатый красавец. Миллион денег, все возможности мира. Что хотите, то и будет. А, главное, он от вас без ума. И вы смеете ему отказать? — Если я не без ума от него в ответ, то смею. Любят двое, иначе это не любовь. Ответила Лида с детской непосредственностью. Воланд долго смотрел на нее сквозь темные стекла очков, затем и вовсе их снял. Лицо его стало крайне серьезным. — А если бы предложил я? — спросил иностранец на чистом немецком, но та все поняла. Ах, иная бы от такого вопроса оскорбилась. Но Лида, долго всматривающаяся в его разноцветные глаза и не нашедшая там ни капли насмешки, одарила его нежной и скромной улыбкой. Где-то там, со стороны Воробьевых гор, раздался страшный гром. — Я бы подумала, месье Воланд. В те редкие часы, когда Россинская оставалась без компании, она занималась работой. Свободная ото всех долгов, теперь она писала для души. Перебирая старые черновики и бумаги, художница находила кое-что нескучное, и уже из него лепила цельное. Опять в альбоме возникли чудаковатые лица тех анекдотических незнакомцев из ресторана. А вот и актриса театра — с ней Лида не так давно столкнулась, прогуливаясь одна. Красавица махнула изящной ладонью и проворковала пару слов на французском. От нее веяло цветочно-альдегидным ароматом «Красной Москвы». А может, даже «Шанель № 5». Сидя за столом при свете лампы Лидия Петровна вырисовывала портрет зазнобы мастера. С бумаги не без гордости на нее взирали два грустных сверкающих глаза. По природе любящая и нежная, но обозленная от несвободы Маргарита Николаевна вдруг призраком вообразилось перед нею в легком, черном платье. Это в тысячу раз злее, если бы она была без всего. Две острые точки сквозь тонкую ткань, тлеющие розовым. И диадема на черных волосах в виде перевернутого полумесяца, как у античной Гекаты. Богиня! без зависти вздохнула Лида. Девушка оторвалась от ремесла и бегло взглянула на собственное отражение. Россинская расцвела, как хрупкие нарциссы в ее вазе. На часах — пять вечера. Надо было заняться делом: она собиралась разослать запылившиеся портреты в углу по знакомым. Так, думала она, ее не забудут. Лида начала неспешно упаковывать картины, мыслями возвращаясь к своему новому другу. А друг ли? Должно быть, когда вас слушают с полным вниманием и намерением понять душу, без осуждения — такого человека можно назвать и другом. Эх! Все эти недосказанности и намеки, сводящие с ума. Молодая женщина взяла с тумбочки коробочку монпансье и с тоской скушала парочку. Через час все картины были упакованы, а адреса написаны: Жоржу Нарциссу, Костику Костаки, Роману Королевскому, Надюшке Плятт… Остался один, но она собиралась передать его сама. Портрет ее любимого друга-драматурга. Где-то под дощечкой все еще хранится копия его запрещенной рукописи. Лида попыталась припомнить организацию, занимающуюся перевозками грузов, с которой они сотрудничали в музее. Затем вышла в неосвещенный коридор, одной рукой держа зажженную лампу, другой нащупывая телефонный аппарат. Вдруг настенная «Красная Заря» сама зазвонила. Лида сняла трубку и сказала алло. — Алло, — произносилось в ответ дребезжащим голосом. — Бюро погрузки. Вы звонили? — Не успела, — удивилась она. — Значит, мы рано? — расстроилась трубка. — Отнюдь. Вы очень вовремя. Нужно развести картины. Очень ценные. — Сейчас-сейчас, хозяйка. Будем! С того конца послышались гудки. Лида повесила трубку и прислушалась к спящему дому. Тихо, как на кладбище, вот-вот и пол покроется туманом. Она на цыпочках подошла к соседской двери, где жили Дуня с сыном Ванечкой и хотела уже постучать, как тотчас входная дверь в подъезде громко грохнула и два небезызвестных балагура вкатились в коридор. Лида подняла керосинку, чтобы лучше видеть. Шуму от них было как от Иерихонской трубы. Первый — толстяк с кошачьей мордой — улыбнулся ей острыми зубами и снял, поклонившись, кепку. Второй — двухметровый с усами — тоже поклонился и вежливо представился. — Компания погрузочная. Доставим быстро и безболезненно. — Замечательно, — ответила Россинская, — за мной, товарищи! И повела товарищей в черной рабочей форме на чердак. Страха они ей совсем не внушали. Работали погрузчики безукоризненно быстро и аккуратно. Толстяк успевал еще и что-то по дороге жевать. Когда снесли вниз все картины, вернулись обратно и кланялись. Лида дала им по червонцу, но те с силой запротестовали. — Нам не надо! — объяснялся высокий. Второй кивал. — Нам только в радость! — Это не дело, — заметила Лида. Надо же было их отблагодарить. — Давайте я вас хотя бы угощу. Стол у нее теперь был полон разной и вкусной пищи. Гости покосились в сторону бутылки. — Мгм, коньяку было бы кстати, — протянул жалобно с кошачьей мордой. Другой его стукнул локтем. — Уважьте, хозяюшка. Лида подала им рюмки с напитком. Вручила шоколаду, а сама довольная отошла в сторонку. Нечаянно задела рукой стопку рисунков, опустила замыленный взгляд вниз. Потом снова метнула глазами в сторону гостей и ахнула. — Вы! — как-то радостно вскрикнула женщина. — Мы-мы, — ответил козлиным голосом закусывающий. — Что же вы так удивляетесь? — Как вас, товарищи, зовут? — Ну, допустим, меня Чайник Кипятотович. Лида развеселилась и хлопнула в ладоши. Затем подписала эскиз с кошачьей мордой этим именем и отдала работнику. Тот, шаркая ногой, довольно проурчал благодарности. — А вы, голубчик? — Коровьев я, — вежливо отозвался с усиками. — Ой, ну спасибочки, до чего похож! А я говорил! Талант! Умница! Голос его дребезжал как миллион колокольчиков. Россинской хотелось еще задать вопросы, но товарищи как-то спешно засобирались по делам. Кипятотович, оставляя за собой широкую улыбку, растворился в темноте, но другой задержался в дверях. Он обернулся на женщину и в глазах его она уловила незаметную тоску. Коровьев поклонился и невесомо поцеловал руку хозяйки. Лиду этот жест почему-то очень тронул. — Ничего не бойтесь, Лидия Петровна! — загадочно сказал нежный рыцарь и растворился во мраке. Той ночью произошла странность: часа в три ее разбудили приглушенные голоса, ей незнакомые. Говорили о каких-то документах и пожаре. Лида встала попить. Послышались ругательства на немецком, кто-то кого-то стукнул. Она надела на себя крестик, легла. И на этом все закончилось. На следующее утро она все никак не могла проснуться. Когда открыла глаза, то долго смотрела на серое низкое небо. В комнате было тепло, не хотелось вставать. Лида повернулась на другой бок и замерла. Затем медленно, краснея лицом, поползла под одеяло. Остались только зоркие ее глаза. Молчание нарушил сидящий напротив профессор Воланд. — Добрый день, драгоценнейшая моя, — с ухмылкой сказал он. — Как вы себя чувствуете? — Очень по-странному, — призналась Лида. — Будьте любезны, отвернитесь. Мужчина послушно отвернулся и ко всему прочему закрыл глаза. Босая девушка скрылась за ширмой и стала переодеваться. В коробочку спрятала крест. Закончив, она вышла на свет и поздоровалась. Воланд, раскинувшись на мягкой оттоманке, с оживленным лицом рассматривал ее черновики. Дошел до последних эскизов и вдруг громко расхохотался. — Вы уже успели и Коровьева запечатлеть… Да тут вся моя свита, пожалуй. Только Азазелло не хватает. Он бы вас впечатлил. — Да, я вчера… — она уставилась на его черный костюм, чертовски ему подходящий. — Давно вы здесь? — С часу как, — он сверился с наручными часами. — Я и сам опоздал. Лида оценивающе посмотрела на свою незаконченную работу. Писать оставалась недолго, можно было бы день и пропустить. Голова ее плохо соображала. — Предлагаю сегодня прогулять, — ласково улыбнулась Лидочка, смотря на него сверху вниз. И в шутку протянула ему руку. Но Воланд был серьезен — мужчина сжал ее бледную ладонь и, опершись о трость, поднялся на ноги. Теперь между ними не осталось пространства: он стоял, нависший над ней, и смотрел в ее бездонные зеленые глаза. Это неправда, это сон. Нет. Прикосновение было слишком настоящим. Лида отвела взгляд. Ее юное лицо обдало жаром, закружилась голова. — Я в вашем распоряжении, Лида, — зашептал мужчина с немецким акцентом. — Тогда в Третьякову. Серое небо опускалось все ниже и ниже над их головами. Долго они шли, сохраняя задумчивое молчание, едва ли касаясь друг друга. В ветвях распустившихся деревьев слышалась трель разноцветных птиц. Лида, мучимая головной болью, искоса посматривала на сопровождающего ее Воланда и гадала, о чем тот думал. В Лаврушинском переулке показалась восьмиэтажная громадина из черного мрамора. — Дом литераторов, — прошептала Россинская, кивая в сторону, — живут здесь золотые головы и нареченные гении. — И кто же их сюда назначил? — Эти, — Лида усмехнулась с грустью и пальцем показала на небо. — Но им там конечно же виднее. — Или там, — иностранец опустил ее палец вниз и ощерил зубы. Девушка рассмеялась, вернулась былая непринужденность. Она сама взяла его под руку и повела дальше, вперед к музею. Воланд начал рассказывать ей о новой постановке в Варьете, которую он на днях посетил в компании их общего друга. Ту, которую поставили вместо «Пилата». Лида спросила как ему спектакль. — В кураже все веселее! — бодро подытожил мужчина. — Но песни там ужасно надоедливые. Шагая по натёртому блестящему паркету за своей проводницей, профессор внимательно слушал ее пылкую речь о художниках. Иногда, вежливо перебивая Лиду, мужчина задавал ей уточняющие вопросы. Вот они дошли до нового зала — на зеленой стене располагалась гигантская по размерам картина. Россинская, присев на обтянутый красным бархатом стул, аккуратно закинула нога на ногу. Мужчина сел рядом, выставив трость перед собой. Он поддался вперед, и молодая женщина невольно залюбовалась его профилем. Явление Христа народу, прочитал Воланд подпись под рамой и лицо его немного исказилось, помрачнело. — Александр Иванов, художник прошедшего века, — пояснила Лида. — Он стремился воплотить сюжет не по-церковному, но совершенно исторически. — Что ж, у него это получилось. Очень хорошо угадал, — Воланд немного помолчал, потом задрал подбородок. Прищурился. — Правда, Иешуа слишком…мгм…академический. Он не так выглядел. Россинская вздернула бровями и скептически взглянула на говорящего. Затем таким же взглядом одарила нарисованного сына человеческого. Воздух в миг стал раскаленным. — Откуда вы знаете? — простодушно спросила женщина. Воланд долго молчал. Затем обернулся. Серьезное его лицо изменилось: от молодости не осталось и следа, губы вытянулись в тонкую ниточку, огромные разноцветные глаза стали безумны. От такого в глубине Лидиной души впервые зародился страх. Что-то было не так. — Я видел его так же как и вас сейчас. Душа девушки затрепетала, птицей забилась в клетке уставшего тела. Голова раскалывалась на две части, точно по ней ударили топором. Странная, темная тень мелькнула позади сидящего и сразу же испарилась. Непроизвольно Лида отпрянула назад, но Воланд взял ее за руку и все прекратилось. Не стало ни страха, ни боли. Дьявольщины больше не было. На нее смотрел обыкновенный мужчина с обыкновенными темно-зелеными глазами. Смотрел с тревогой и беспокойством. Россинская взялась за сердце и тяжело задышала. — Идемте, meine Liebe. Вам нужен воздух. Лида не заметила, как вскоре они оказались у Патриарших прудов. По всей аллее, параллельной Малой Бронной улице, разгуливали прохожие. Иностранец усадил ее на скамейку под липы, а сам отошел в будочку купить нарзану. Раскаленный воздух сменился запахом подступающего дождя. Люди вокруг Лиду успокаивали. Она стала вслушиваться в шелест листвы, подставила бледное лицо на встречу ветра. Стало хорошо и свободно. Прошла рядом серая пара мужчин, обсуждающая какой-то несчастный случай. Послышались слова трамвай, голова. Россинская из этих слухов ничего не поняла. Вернулся ее профессор, подал стакан с водой. Сел рядом и заговорил на отвлеченную тему. Лицо его оживилось, вновь стало молодым и ярким. Он хвалил и критиковал искусство. Лида его слушала, но невнимательно, поэтому неожиданный вопрос вывел девушку из равновесия. — Скажите, Лида, вы же и в дьявола веруете? — Да, — как-то тихо проронила она. — И он есть. — И что думаете? — Во вселенной есть много сказок, — неспешно начала женщина, — но нельзя верить всем. Я говорила вам, что верю по-своему… Человеку нужен антагонист, нужен тот, кого во всем винить. Демона винить удобно. Еще удобнее винить всевышнего. Но это не так. Нет их вины ни в чем. В конечном счете, добро и зло творится руками самого человека. Все что дьявол делает, так это дает возможность проявиться тем порокам и добродетелям, которые заложены в нас. У людей все еще есть свобода воли, но мы про это забыли. В глазах Воланда что-то сверкнуло, обнаружилось новое, глубоко спрятанное нечто, которое тот никому не позволял усмотреть просто так. Лиде почему-то было тяжело выдержать его неясного взгляда, и она стала смотреть под ноги. На мощеной дороге лежали две тени — одна человечья, другая — нет. Россинская моргнула, и тень стала нормальной. Сразу вспомнился новый роман М.: Сатана в облике человека отправляется в мир людей — и оказывается, что этот мир настолько погряз в грехах и преуспел в делах преступных, что далеко обогнал самого дьявола. — Вы умница, — глубоким голосом похвалил ее Воланд. — В вас, Лида, нет жажды делать зло. Художница, розовея от комплимента, ломко улыбнулась. Ветер ласкал ее лицо. Она позволила прикрыть себе глаза. Очень далеко заиграли красивый вальс. — Прекрасная девушка с непрекрасным прошлым, — продолжил иностранец. — Жизнь, полная несчастий и горя. Но окружающее зло вас не сломило. Прав ли я? Февраль. Холодная ночь. В руках она держит прочную, крепкую веревку, которую ей одолжил драматург для перевязки картин. Лида планировала сбежать, затеряться в южном крае, там, где разрушили их летний дом. Но не вышло. Потому что ничего не осталось. Лишь жизнь, полная горя и несчастья, которую она собиралась оборвать. Потемневшие глаза профессора горели ярким пламенем. Если свет, который в тебе, — тьма, то какова же тьма? — Правы, месье. — Почему вы тогда не эмигрировали? У вашей семьи был шанс. — Мы верили в лучшее, — ответила Лида просто. — Это наш фатальный недостаток. — А сейчас? — он наклонился к ней корпусом и понизил голос. — Вы хотите уехать из ада? Нутро ее задрожало — обжигающее дыхание мужчины или сам вопрос был этому причиной, она не могла ответить точно. Она неровно задышала и сказала: — За одну мысль об этом расстреляют. Воланд сухо улыбнулся и вскинул трость. Небо ярко сверкнуло и громыхнуло. — Нет документа, нет человека, — таинственно отозвался немец. — Наверняка вашу фамилию путают с другой. — Путают, — усмехнулась Лида, вспоминая финдиректора театра. — Я для них Российская. — Вам же лучше. Вы бы уехали и разбогатели. В Париж, например. Дожили бы свой короткий век и стали счастливой. Женщина нахмурилась. Еще недавно она мечтала об этом, но не теперь. Воланд прав в одном — век ее короткий, она это неосознанно чувствовала. Следующего года она уже не увидит. Затянуло приятным запахом дождя. Перед глазами возникло море. — Я смертельно устала, месье Воланд, — ответила Лида. — То, чего бы мне хотелось, так это вернуть все, как было. Мой дом у моря и детскую наивность в сердце. Вот и все. Она тоскливо повесила голову и закрыла глаза. К горлу подступил горький комок. На нее снова напала тоска, но в этот раз с ней был тот, кто мог ее утешить. — Жизнь невозможно повернуть вспять, — отозвался Воланд и сжал ее ладонь. Успокаивающая улыбка тронула его безвозрастное лицо. — Но мы попробуем.

Интерлюдия. ТАЙНАЯ ВЕЧЕРЯ У МАСТЕРА

Работа за портретом шла, еще немного и он будет окончен. Чем ближе был финал, тем сильнее пылало сердце Лиды: она ужасно боялась расставания. Пугало и то, что их история ничем, конечно же, не закончится. Он вернется к себе на родину и забудет простую советскую девушку, для которой этот месяц стал самым необыкновенным в ее маленькой и непростой жизни. Ведь счастливые концы бывают только в сказках. И тем не менее жизнь продолжалась. Как и череда престранных обстоятельств, от которых Лида уже начала уставать. Ее некогда неказистый чердак переменился и стал настоящей мансардой. Теперь здесь всегда пахло цветами, было много воздуха и места. Даже можно было вальсировать. Постель стала мягкая, как шелк. Появился шкаф для книг и нарядов. Всему этому Россинская не находила никаких объяснений, да и не пыталась. Соседи ее, в отличии от мебели, начали исчезать. По всей Москве что-то происходило, что-то очень странное и даже страшное. Мрачнело низкое небо, но Лиде было спокойно. В тот воскресный день они собирались в гости к драматургу. Из окна задувал теплый ветер, комната благоухала морем цветов — их принес профессор. Белые розы, ирисы — эти отправятся с ними в подвал к М. Лиде же мужчина вручил красивый букет белых калл , которые теперь стояли в вазе на столе. Из патефона завывало танго «Магнолия». Россинская сидела возле зеркала в белом, будто свадебном платье, и красила красным губы. Воланд разместился на плетеном кресле позади, с книгой в руке и то и дело поглядывал на нее через зеркало. Когда она закончила, то поднялась во весь рост и покружилась на месте. Иностранец восхищенно улыбнулся. — Вы выглядите как настоящая невеста. Лида засмеялась. Несуразная мысль пришла в ее светлую голову: невеста есть, а жениха нет. Воланд, точно услышав эти размышления, встал с ней рядом и улыбнулся. Трости сегодня с ним не было, а выглядел он также, как в первый день их встречи. — Вот и я! — с мальчишеской несерьезностью объявил он и взял ее под руку. Затем указал на их отражения в зеркале. — А мы, пожалуй, ничего. — Как жаль, что нет фотокамеры! — Запомните, Лида, сегодняшний день, — уже серьезнее сказал мужчина, подавая ее пальто. — Он очень важен. А ночью еще и полнолуние… — Да, у меня тоже такое предчувствие, что сегодня важный день, — она взяла один из букетов и надела шляпку. — Что-то обязательно произойдет. Лопнет натянутая струна… Гроза омыла Москву, и воздух стал сладостен, и женская душа смягчилась сильнее обычного, и жить захотелось с новой силой. Она перепрыгивала лужи, как непослушный ребенок, и полной грудью вдыхала сладкий аромат цветов. Лиде хотелось шалить и громко смеяться. На нее снизошла благодать. Чувство добра, чувство веры, чувство любви — всем этим вдруг наполнилось ее человеческое сердце. Воланд это заметил и стал улыбаться. — Что с вами, Лида? — Ничего, — отвечала она радостно. — Я счастлива теперь. Вот и дом за углом. Вокруг не было людей, но город по-приятному шумел. Они пошли медленнее, но сердце женщины от предвкушения напротив забилось быстрее. Она ужасно скучала по своему другу. Лида ножкой постучала по низкому окошку, показалось знакомое лицо. Послышались торопливые шаги, открыли. Но в дверях их встретила Маргарита Николаевна. На устах красавицы в черном бархатном платье играла теплая улыбка. И в глазах ее не было печали или злости. Смотрела она на Лиду уже без гнева и ревности. Значит, М. ей все объяснил. Художница с облегчением вздохнула и поздоровалась. — Право, не стойте в дверях, — женщина пропустила их в цветущий сад. Калитка захлопнулась с жалобным стуком. В саду было хорошо. Тусклое небо низилось над деревянным домом. Раскачивались на ветру ивы. Лида вручила женщине букет прекрасных белых роз, за что Марго ее расцеловала в обе щеки. — А, вот и вы наконец удостоили нас своим посещением, — обратилась она теперь к профессору. — Майский день, именины сердца! — Рад знакомству, Маргарита Николаевна, — он поцеловал ее руку. — М. много о вас говорил. — Надеюсь, только хорошее. Идемте, он ждет. Драматурга было не узнать. В темных рогожих брюках и белой рубашке, он бриолином смазал свои волосы и стоял теперь волнующийся у печи. Когда они зашли внутрь, он обернулся и живая радость обрушилась на его лицо. М. вскинул руками и поспешил навстречу к друзьям. Долго обнимались и целовались, точно после долгой и невыносимой разлуки. Воланд подарил мастеру ирисы, а Россинская отдала ему завернутый в упаковку портрет. — У меня и для тебя кое-что, Лида… — обратился тот к ней не без ломкой улыбки. Автор для Лиды приготовил букет сирени. Запахло домом, захотелось от радости плакать. Женщины начали накрывать на стол, под ногами бегал черный кот. Горели свечи, мрак подвала утешал. Мужчины, развалившись на диване, беседовали на немецком и чему-то смеялись. Иногда Лида, полная нежности, посматривала в их сторону. Ей было интересно видеть как совершенно по-другому иностранец вел себя с М. и как тот, в свою очередь, горел жизнью при его присутствии. Они походили на двух шкодливых мальчишек. Марго, зазноба автора, закурила. Лида от сигареты отказалась, стала нарезать свежие овощи. Женщина завела разговор о пустяковом, похвалила ее хорошенькое платье. — Маргарита Николаевна, — отозвалась смущенная девушка, — вы настоящая красавица! Муза засмеялась низким голосом и приобняла ее за талию. Зашептала что-то на ушко, после чего они обе расхохотались. Сверкнуло обручальное кольцо на ее пальце — она в том браке замурована, но здесь, в подвале она жила. Из граммофона послышались очень знакомые звуки, сипло заиграл оркестр, и тенором запели: При шпаге я, и шляпа с пером…Ах, эта излюбленная автором опера! Вскоре все уселись за стол. Мастер занял старенькое потертое кресло. Его зазноба, его тайна, села возле него. Лида и Воланд устроились напротив, так близко, что чуть ли не соприкасались рукавами. Хозяин с шумом откупорил красное вино, в то же мгновение за окном прогремел гром. Прибежал Бегемот, спрятался под столом, в ногах людей. — Выпьем за родных, — сказал драматург, — не по крови, но по духу. Начался воскресный ужин. Много ели вкусного, хвалили еду. Пили и разговаривали. Лида, откинувшись на спинку козетки, кушала свежий хлеб. Засевшая занозой в сердце светлая любовь так и норовила стать слезами в ее зеленых глазах. Марго и Воланд разговорились, М. скрутил папироску и засмолил. Потом взглянул на молчавшую Лиду и, наклонившись, зашептал: портрет чудесен, спасибо. — Будь счастлив, — ласково ответила та и сжала руку друга. — Не писал ли ты больше? — Писал, — признался он. — Не для них… Главлит роман не пропустит, и никто не напечатает. — Тогда пиши для нас, — прошептала она. — Прочтешь? — Сегодня же. Обещаю. Невозмутимое лицо автора, его темные глаза. Лида за него переживала, как за собственного ребенка. Любить тяжело, особенно человека. Это труд. Понимала это и его новая жена. Все они — вот уж святая троица — верили: любовь превозмогает все. Сменилась пластинка. Запели о вечной любви. Кавалеры приглашали дам. При свечах и отдаленных раскатах грома все стало похожим на сон. Влюбленные хозяева подвала, медленно двигаясь в танце, что-то шептали друг другу на ушко. Лида кружилась в паре с профессором. Россинская думала о том, как все удачно сложилось. Близкий друг, проживающий теперь в гармонии, снова поверил в жизнь. Несчастная женщина стала счастливой. Иностранец обзавелся друзьями. А она сама… Художница, вздернув подбородок, посмотрела на задумавшегося Воланда. Посланник небес, сотворивший с нею чудо — вот кем он был для Лиды. Ах, если бы он только догадывался… Если бы знал, как круто изменилась ее жизнь… — Я знаю, Лида, — сказал он вдруг на немецком, смотря ей в глаза. — Что знаете? Мужчина сократил расстояние, хватка его рук на женском теле стала требовательнее. Лида задержала дыхание. От него веяло жаром. Он наклонился к ее румяному лицу. Сейчас! — Всё, — со зловещей ухмылкой прошептал Воланд. Глаза его горели страшным огнем. Но тут исповедальный момент был прерван радостным криком и шумом битой посуды. Лида обернулась и увидела, что кричала Маргарита. Драматург ругался на наглого кота, который успел опрокинуть несколько тарелок на пол, и теперь с довольной мордой восседал на столе и пожирал сардины. — На счастье! — вскрикнул профессор и поспешил на помощь, оставляя художницу в смятении. Весь вечер говорили, говорили много и громко. Потом начали говорить вполголоса, потому что М. от вина разгорячился и принялся бранить происходящее вокруг. Он ругал город, обезумевший от безбожия, ругал новые законы и бюрократическую машину, ругал и цензуру. — Они боятся, — утверждал М. — Боятся, что их хрупкая система разобьется. Лида с ним соглашалась. Профессор и Марго молча распивали вино. — Думают, что защищены от зла, раз его не видят, не слышат и не говорят… — Они сами его и делают, — заметила Россинская. — А это хуже. — Лицемеры! Трусы! — декларировал драматург, расхаживая взад и вперед. Поменялась обстановка. Женщины перебрались на диванчик, залезли туда с ногами. Иностранец остался за столом, вытянул одну ногу и молча пил вино. Давно Лида не наблюдала автора в таком боевом настроении. — … А нам только и остается, что наказывать их на бумаге… Нет правды на земле, но правды нет и выше! — подытожил он Пушкиным и закурил. — Нет-нет-нет, — запротестовал до сих молчавший Воланд. Глубокий голос его был очень серьезен. — Вы не правы. Каждый в итоге получит по своим делам, это я вам гарантирую. Все обернулись на говорящего. Пророческие слова его холодком пробежали по Лидиной спине. Всего на миг возвратился морок, как тогда в музеи. Взгляд безумца. А вот и страшная тень! Художница испуганно закрыла глаза и взялась за сердце. Повисло напряженное молчание. Но вот Воланд зашелся хохотом и стал извиняться. Влюбленные расслабились, заулыбались и только Лида сердцем чуяла неладное. Никому невидимая струна натянулась до предела и обещала лопнуть. В окне страшно громыхнуло, женщина задрожала. Мяукнул черный кот, подловивший ее тревожное настроение, и нырнул под теплую ладонь. Мягкая шерстка зверя принесла небольшое облегчение. — Объявляю чтение! Началось долгое и волнующее чтение. Мастер пера без устали смолил. Он глубоким и убаюкивающим голосом читал недавно написанную главу — ее он, поняла Лида, сочинил под впечатлением от похода в театр Варьете. М. стоял, как актер на сцене, перед своими тремя слушателями, развалившимися на старинной софе. В вымышленных образах молодая женщина узнавала образы реальные. Звучали знакомые имена. — …и милосердие иногда стучится в их сердца… Лида украдкой наблюдала за слушающими. По нежному выражению лица Маргариты она догадалась, что муза слушает текст не в первый раз. Иностранец же был в радостном возбуждении. Лицо его омолодилось, он обрел мальчишеские черты. Он то потирал руки, то подпрыгивал на месте. Довольная улыбка не сходила с его лица. Воланд пылал жаром, и этот жар перекидывался на всех других. Меж тем М. читал им, самым близким людям, роман. Роман, из-за которого он вскоре пойдет на Голгофу. Человек, ведомый силой творчества, не в силе ей сопротивляться. Он, рано или поздно, ввиду невозможности борьбы, создаст свой главный труд жизни — труд, который эту жизнь подытожит и закончит. М. был прав. Главред не пропустит рукопись. Истина задохнется под грузом цензуры. Но по-другому не могло быть. Ведь нет такого писателя, чтобы замолчал. А, если замолчал, значит, был не настоящий… В саду опустились сумерки. В беседке, под ивой, зажгли свет. Вечный запах дождя поселился в этом городе. Курящий драматург с художницей устроились возле зелёных кустов. Его зазноба и профессор, оставшиеся в беседке, оживленно обсуждали роман. — …а, если настоящий замолчал, погибнет. Я помню, ты говорил. Россинская взяла его за рукав рубашки и требовательно дернула на себя. Автор обернулся. У него блестели глаза. Он потушил сигарету и глубоко вздохнул. — Да. Я в общем-то понимаю, что это не нужно людям. Но появилась Марго и…ей это нужно… — сиюминутная обреченность в голосе окрасилась оттенком надежды. — И нашему новому другу тоже. И тебе, конечно же. — Выше нос, — улыбнулась Лида и похлопала друга по плечу. — Нас уже четверо. Они незаметно посмотрели в сторону беседки, на их особенных людей. Анубис и Исида , подметил автор. — Она прекрасна. Ты везунчик. — А сама-то? — подмигнул друг. — А что я? — лукаво отозвалась Россинская. — Ничего. — Так я и поверил. Он много о тебе говорит, когда мы видимся. Ее сердце пропустило удар. Щеки разгорелись, налились красным. — Ты, алмаз наш небесный, помог. Я очень удивилась, когда он пришел. Мастер сдвинул брови. Переспросил, что это значит. Лида объяснила. — Профессор сам явился ко мне. М. замолчал и удивленно взглянул на подругу. Неясная тревога появилась на его бледном лице. Заморосил дождь. Молния разделила темное небо пополам. — Но я не говорил твоего адреса, — наконец-то произнес он. Слова обрушились на Лиду прежде, чем на небе раздался оглушительный гром. Лопнула натянутая струна. Начался страшный ливень. После долгих уговоров остаться, Лида засобиралась домой. Иностранец тоже отказался от чашечки кофе, сославшись на одно незаконченное дело. — Не терпит отлагательства, — пояснил он, прихорашиваясь у зеркала. Лида, застегивая пальто, краем глаза заметила странную тень с рожками. В ногах ее ластился кот. От темного предчувствия Лида незаметно перекрестила драматурга, по-матерински погладила его щеку. — Береги себя, — тихим голосом попрощалась та. Поцеловалась с Марго. Они одолжили ей зонт. Художница, не дожидаясь профессора, с сиренью в руках выбежала на воздух. Ее донимала тревога. Стало тяжело дышать, она зашлась кашлем. Вернулся неописуемый страх. Что, если он шпион? Что, если… На улице стоял подозрительный черный автомобиль. Водительская дверь открылась, оттуда показалось злодейского вида лицо. Мужчина с котелком на голове поклонился. На одном его глазу было бельмо. Этот тип ее впечатлил. — Хе-хе, — гнусавил рыжий. — Здрасьте, Лидия Петровна. — Доброй ночи, — сказала в ответ она. С такими надо вести себя вежливо. Из калитки вышел профессор. Он не спешил, точно не было никакого ливня. Мужчина подошел к машине, водитель поприветствовал и его. — Вы едете, Лида? — спросил Воланд и протянул руку в черной перчатке. Сомнения закрались в ее ум. Странная машина, сопровождение, недомолвки. Вопросы о жизни в новой стране. Ее честные суждения. Люди порой из-за такого исчезают. Как, черт его дери, он прознал ее адрес? Он будто всегда читал мысли, был на шаг впереди. Его мефистофельский взгляд… Лида сглотнула. И храбро протянула ему руку в ответ. Все равно она уже не жилец и терять ей нечего. А если и терять нечего, можно идти на риски.

Сцена 5. Продолжение.

В молчании они ехали до дома, и в том же молчании поднялись на чердак. Лида, не снимая верхней одежды, зажгла свечи и села на стул. Ее трясло. Охваченная мрачными догадками, девушка закрыла глаза. Скоро настанет полночь. Огромная полная луна налилась красным. — Кстати, вез нас Азазелло, — как ни в чем не бывало заметил профессор. — Рекомендую. В голове Лиды навязчиво играли мелодию: очень ломаную и жуткую. Женщина стала громко кашлять. Во рту ощущался металлический привкус. Она дотронулась до своего холодного лба, затем потянулась к животу. Как только ладонь ее коснулась правого плеча, ее остановил Воланд. Лида сурово взглянула на мужчину. Он же смотрел на нее испытующе. Все, как тогда, в их первую встречу. Часы пробили полночь. Мужчина не отпустил ее руки. — Так, кто же вы, наконец? — едва слышно спросила Лида. — Вы уже знаете кто я, — произнес он на немецком. — Назовите имя. И как по наитию она все осознала. Дура! Она смотрит на него. На то, как он смотрит на неё сверху вниз, и читает в его глазах всё. Абсолютно всё. Господи! Лучше бы он был шпионом! Он уже не скрывал свою личину. На стене чердака растянулась черная тень с рогами. Глаза его вновь приняли сверхъественный вид — один безумца, другой мертвеца. Теперь Лида поняла. Поняла почему ей никак не удавалось написать его глаза. Все просто. У него не было души. Вдруг затянул старенький патефон, донесся тяжкий бас Me voici! и тут же затих. — Да, теперь вы правильно думаете, — осклабился Воланд. — Все это время… — глаза ее стали мокрыми. — Вы…Сатана! — В Бога верите и в меня, значит, тоже. Это очень приятно. Да. Приятно, когда тебя видят и когда в тебя верят. — Один мне доказывал, — продолжал развеселившись дьявол, — что меня нет и чуть не свел меня с ума! Но она его уже не слушала. Россинская, головой опершись о ладони, ругала себя всеми известными бранными словами. Таких слов в книг не печатают. Боже мой, несчастное создание! И надо было так влюбиться! И в кого? В самого князя тьмы… От мысли этой Лида зашлась злым хохотом и взялась за грудь. Ушла к окну, взглянула на страшный город, освещенный красным светом луны. Ад пуст, все бесы здесь. — Лида, пейте, — Воланд протянул ей граненый стакан. — Коньяк. — Вы же приехали нас наказать? Дьявол решает посетить советскую Москву и лично убедиться в том, что люди в него не верят. Так не бывает. Мастер все угадал. — Вас нет. А вот остальных… — он встал рядом и зашептал ей на ухо. — Да воздастся каждому по делам его. — Вы же знаете, что будет дальше? И вы знаете, когда я умру? — Знаю. — Не говорите мне, — испугалась она. Потом, собравшись, вернула ему взгляд. — Зачем вам я? Вызывающий тон ее заставил Воланда измениться. Он не оскорбился, совсем напротив. Взор его стал жадным, собственническим. Мужчина мягко погладил ее щеку. — Думайте так, что не только пути Господни неисповедимы. Прикосновение ласковое и нежное заставило Лиду трястись еще сильнее. В попытке не заплакать она прикусила нижнюю губу. Изголодавшаяся по близости, бедная женщина ластилась теперь, как бездомный кот. Она невольно тянулась за его рукой. Потом строго произнесла: — Я не люблю быть должной. Тем более, вы меня уже однажды спасли. Когда приснились той ночью. На утро я собиралась повеситься. — Я знаю, — спокойно ответил Воланд. — Все было бы проще, если я не полюбила бы вас! Это вырывается у нее так резко, с таким неприкрытым отчаянием, что Лида уже и не скрывает слез. Дьявол качает головой. — Нет, meine Liebe. Все было бы намного сложнее. Мужчина положил руки на ее лебединую шею, затем наклонился и поцеловал. Целовал ее пока губы девушки не начали кровоточить. В любви надо угадать со временем — плохо, когда она приходит слишком рано. Еще хуже, когда слишком поздно. Но к Лиде она пришла вовремя — в тот самый момент, когда страха больше не было. Не было ни скорби, ни рыданий, ни боли. Всё, что было прежде, прошло .

***

Смиренная Лида сидела теперь на кровати. Пальто ее куда-то делось. Давно перевалило за полночь. Она пальцами причесала свои взъерошенные волосы и рассудительно вздохнула. Я согрешила, потому что посмела вас полюбить… Ну что же, раз этой мой главный грех, не страшно. Потому что прежде всего полюбила я человека. И сама я всего лишь маленький человек. Ох эта ваша сила — бурная, темная и дикая. Как она меня пьянит! И все же мой главный роковой недостаток — как недостаток любого творца — опасная любовь к красоте. Зачем же вы сблизились со мной? Неужели только из-за души… Это даже обидно. Она с тоской взглянула на сидящего за столом мужчину. Он, положив разболевшуюся ногу на табурет, продолжал распивать коньяк. — Меня всегда интриговало, — заговорил Воланд, — наблюдать за людьми, которые с чего-то решили, что они могут быть со мною близки. Но, стоит отметить, что ни вы, ни М. к этим людям не относятся. — Вы сами нас выбрали, — испуганно отозвалась Лида. — Можно и так сказать. Вы — люди творческие…мгм…с особым даром. Впрочем, я уже об этом говорил. Вскоре вы закончите мой портрет. Я вам должен, Лида. Поэтому просите. — Мне ничего от вас не надо. — Нет, Лида. Просите, потому что предложил я сам. Неожиданная и отчаянная мысль загорелась и сразу погасла: отсрочить смерть! А затем, еще одна, неподдельная и крамольная: быть с вами! Лида не озвучила ни одну из них. Тогда профессор взял слово сам. — Я не могу властвовать над смертью. Но могу вам предложить другое, — на его лице появилась тень улыбки. — Оставайтесь со мной. — И кем же я буду там? Вашим личным художником? Нет, я не смогу так. Я бы очень хотела, но я не могу, — глаза Лиды вновь засверкали. Затем она зачем-то добавила. — До сегодняшнего дня вы были джентльменом. Таких мужчин я не встречала. Спасибо вам за это. — Вы этого заслужили. Россинская заломила руки, опустила взгляд. Зашептала. — Я бы хотела просить вас за других, — на ум пришли ее близкие и друзья. Маленький Ванечка. — Не наказывайте их… — Ах, Лидия Петровна, милосердие ваше беспощадно. Этого я вам обещать не могу, поскольку каждое ведомство должно заниматься своими делами… Женщина пуще прежнего затосковала. Она страдальчески возвела глаза к потолку. — Что вы хотите для себя? — повторил Воланд, не спуская с нее огненного глаза. — Вернуться домой к морю, — немного помолчав, промолвила она. — Вернуть все, как было. — Хорошо, — с ноткой разочарования отозвался дьявол. Затем он поднялся с кресла и вплотную подошел к хозяйке чердака. Потянулся к ее щеке, замер, и вместо этого погладил ее волосы. Он сказал ей ложиться, и она легла. Мужчина сел возле встревоженной женщины и ласково ей улыбнулся. — Чего вы не познали, так это любви, — загадочно произнес он. — Но у вас еще есть время. Я вам все устрою. — Я никогда с вами не расплачусь, — в которой раз повторила Россинская и закрыла тяжелые веки. — Портрета мне достаточно, Лида, — голос его был все дальше и дальше. — Спите спокойно. И она заснула. Женщина проснулась на рассвете. Она неохотно выбралась из плена пухового одеяла и сразу же стала приводить себя в порядок. Страшная ночь исчезла из ее памяти, превратилась в странный сон. Беспокойство ушло, и на место вернулась нега. Поэтому, когда Лида увидела свои искусанные губы, она не сразу поняла в чем дело. Но вот в ее сознании начали всплывать яркие картины прошедшей ночи. Девушка отчаянно вскрикнула. — Ну конечно же! Это не могло быть сном… Лида кругами стала ходить по чердаку. Она думала. Много и долго. И сумела подвести себя к утешающему выводу: все плохое в ее жизни уже произошло. Что будет дальше — неважно. Важно, что теперь ей открылась истина. И что, зная всю правду, она хочет завершить жизнь по-своему. Завершить ее счастливой и влюбленной. Обреченное может быть радостным. — Да! — весело говорила она себе. Глаза ее блестели. — Терять мне больше нечего. А это значит, я свободная! Свободна! Она оголенной ногой включила патефон — заиграло приятное танго — и от восторга стала кружиться в танце. Потом Лида нарядилась в самое красивое платье из шкафа — оно было темно-фиолетовым, на лямках, струящимся по ее фигуре. Голову она украсила бархатной чалмой с золотой вышивкой. И снова Лида закружилась, заливаясь от наслаждения смехом. Комната кружилась вместе с ней, плыл под ногами пол. Оборот — блестит ваза с цветами — оборот — мелькнет большое окно — оборот — и тень до чертиков знакомая покажется в дверях. Россинская с усилием остановилась, чуть не повалившись на пол. Крансоликая она дышала тяжело, но не от болезни, а от игры. В дверях, с распростертыми руками, стоял довольный Воланд. Лида радостно засмеялась и, разбежавшись, упала в его объятья. — Вас, кажется, — с лукавой ухмылкой сказал он, прижимая к себе, — зло не привлекало. — Все еще не привлекает, — ответила Лида, лицом прячась в изгиб его шеи. — Но вы зла мне не делали. Только благо. — Верно. Какая вы умница. Он аккуратно вернул ее на место, точно она была хрустальной вазой. Ах, как вежлив он! Молодой женщине захотелось его расцеловать. Тот, уловив ее намерения, наклонился к Лидиному лицу и сказал: так целуйте. — Читать чужие мысли неприлично! — шутливым тоном отругала она, но поцеловала в обе щеки. — Прошу прощения. Он, не снимая пальто, уселся в кресле. Лида заняла место за мольбертом. — Так и быть, прощаю. Но ведите впредь себя культурно. Вы же, в конце концов, у меня в гостях. Началась работа над портретом, и продлилась она до полудня. Потом они засобирались на прогулку, но молодая женщина вдруг затребовала машины. Азазелло прибыл к подъезду в то же мгновение. Небо было серым, но не грозным. Ехали они до названного места долго и в приятном молчании. Лида положила голову на плечо мессира и задремала. — Лидия Петровна, — прогнусавл водитель спустя время, — мы прибыли. Перед ними открывался вид на старинную усадьбу. Вокруг было тихо, пахло сырым лесом. Женщина от величия задержала дыхание и пошла вперед. Дьявол следовал за ней. На чугунной калитке висел белый плакат: Усадьба-музей Российский. Осмотр вт-пт от 2 до 6 час. веч. Калитка поддалась, они спокойно вошли внутрь. Вокруг не было ни души. Лида, как околдованная, поднялась по белой лестнице, устланной красным ковром и замерла. Она смотрела на свет, падающий сквозь сетку плюща на стеклянной двери, ведущую на террасу. Шесть белых колонн горделиво возносились ввысь, старинные стулья чинно стояли под стенами. Темные гроздья ламп глядели со стен, и, точно вчера потушенные, были в них опаленные свечи. Дальше Лида идти не осмелилась. Она обернулась к Воланду и тоскливо улыбнулась. — Этот дом принадлежал моему деду, графу Россинскому, — зашептала она с гордостью в глазах. — Здесь я росла. Я любила это место не меньше нашего летнего дома. Но потом наступил 1917. — Усадьбу национализировали, — догадался мужчина. — Мы остались без всего, — она уселась на один из стульев, затем рукой нырнула под низ и заулыбалась. — Там зарубка. Инициалы моего брата. — Многое в доме осталось? — Все разграбили в первый год, — вздохнула девушка. — Там сейчас только мебель, картины… Лида отвела его в цветущий сад. За садом ухаживала ее прабабушка. Здесь росли абрикосы, яблоки, вишня. Цвела черемуха и сирень. Этот сад — как в пьесе Чехова — застал ее чистое детство. Он рос прямо напротив ее детской, она праздновала здесь все свои именины. Лида присела у цветущего белого абрикоса и обняла деревце. — Я здесь не была уже много лет… Боль улеглась, но тоска… Прошлого не забыть. Воланд задумчиво оглядел местность. Глаза его загорелись злобно, он тростью застучал по земле. Затем подал руку девушке, чтобы та поднялась на ноги. — Скажите, Лида, — голос его был холоден, — неужели вам самой не хотелось их наказать? — Откровенно говоря, только в юности. Теперь нет. Но я бы не хотела, чтобы дом принадлежал кому-то еще. Это наше…мое прошлое. По живой моей крови шли и топтали, как по мертвому. Но ведь я живу. А так нельзя. — Пожалуй, прошлое просто так не сжечь, — отозвался он, — но вот дом… Она рывком взглянула на Воланда, но идея ее эта вдруг восхитила. Заметив это, он довольный пошел к машине, но девушка его догнала и, бойко схватив за рукав, дернула на себя. Ушла ухмылка с его губ. Россинская грозно зашептала. — Только не людей! — взгляд ее был пронизывающим. — Служащие там — простой народ. Дьявол с досадой вздохнул. Он хотел ей что-то сказать, но Лида, привстав на носочки, погрузила его в поцелуй. Воланд отстранился и довольно засмеялся. — Ну, уговорили, Лидочка, — он взял ее под руку и зашагал к машине. А сам, в сторону рыжего, кинул на немецком. — Без жертв! — Дела амурные, — тяжко вздохнул Азазелло и зыркнул в сторону дома. Ночью в усадьбе вспыхнул пожар. Всю оставшуюся неделю они проводили как и прежде — с утра за работой, после — на рандеву по Москве. Только никто из них более не скрывался. Ни влюбленная Лида, ни сверхъестественный Воланд. Они проводили часы, а часы эти теперь были длинные как жаркие дни, то за беспечными разговорами, то за сокровенным молчанием. Профессор водил ее в Большой театр и в дорогие рестораны. Она же водила его по разрушенным и забытым местам большого города. Иногда они пересекались с его свитой — Лида знала их теперь поименно и всегда норовила завести с ними вежливый разговор. Вместе с неприкрытой бесовщиной (даже сам мессир теперь в открытую подшучивал над горожанами), стало больше и пылких чувств. Воздух между ними искрился до невозможности. Лида никогда теперь не отпускала его руки, а сам он, порою сильно увлекавшийся, мог целовать ее у всех на глазах. Тогда девушка шутливо кричала, и они, как юные влюбленные, сбегали ото всех подальше, и там, в тенях, продолжали начатое. Лида задыхалась от счастья. Она теперь точно знала, что ощущал драматург. Без двадцати полночь он проводил ее на чердак. Россинская предложила ему выпить вина, он не отказал. Она устроилась на оттоманке с ногами и игриво толкнула мужчину в бок. Воланд, раскинувшись рядом, поднял тост в ее честь. — Нет-нет, давайте в этот раз за вас, — предложила она. — Ах, вы мне очень помогаете! Дьявол вежливо улыбнулся. Они залпом осушили бокалы. Лида вдруг вспомнила, что завтра, в последний день весны, ей исполнится двадцать семь лет. Она объявила об этом гостю. — Надо устроить праздник, — оживленно откликнулся тот. — Что бы вы хотели, Лида? Но вот на лицо женщины опустилась тень, сердце ее на мгновенье куда-то провалилось, потом вернулось, но уже с тупой иглой, засевшей в нем. Она тяжело задышала. Животный страх охватил ее с ног до головы. Она вдруг догадалась. Ну конечно. Завтра — ее последний день. Прикосновение его привели девушку в чувства. Она с усердием подняла голову, но в глазах ее не было ни слез сожаления, ни тоски. В них горел огонь жизни. — Если так, то я бы хотела попрощаться с другом. Испиться любовью. Ранним вечером отправиться на берег и медленно, спокойно, созерцательно пить на розовой террасе и поплавать в приятной, прохладной воде. Ваш портрет я конечно же закончу, не беспокойтесь. Я бы потом очень спокойной умерла, не договорила Лида. Но это было без надобности. Воланд долго и пристально рассматривал ее, затем взгляд его смягчился, подобрел. — Быть по сему. — Спасибо, — она поклонилась. — Теперь я, с вашего позволения, прилягу. Не снимая наряда она повалилась на постель и отвернулась к окну. — Спите, Лида, — услышала та над ухом. — Завтра вам будет легче. — Обещать не значит жениться, месье… Вместо ответа он поцеловал ее и посему погрузил во тьму.