Двадцать седьмая весна

Сцена 6. Последняя сказка для Лиды.

Впервые за много лет Лиде приснилась мама. Из-за озноба сон ее был странным и до невероятного реальными — быстрое, загадочное видение, будто визит с того света. Мама сидела в столовой их летнего дома и пила чай, и Лида была с нею. Затем она повернулась к дочери, ласково поцеловала ту в лоб и улыбнулась. И вдруг девушке стало легко и просто, точно предсмертное умиротворение настигло и овладело ее разумом. Двадцать седьмая весна подходила к своему логическому завершению. Именинница, ласкаемая солнечными лучами, проснулась в неге. Едва слышно завывал патефон. На полу то здесь, то там стояли огромные вазы с душистыми цветами. Возле ее кровати находился столик на колесах, полный вкусной еды. Лида потянулась к металлическому баранчику и с аппетитом облизнула губы. На тарелки был целый английский завтрак. Рядом на блюдцах лежали бесчисленные сладости: марципан, пастила, цукаты… Даже нашлось место праздничному орехову торту. — Счастье какое! — с детским восторгом пролепетала Лида, наливая себе кофе. — С праздником, meine Liebe, — послышалось из прохода. Лида задрала голову и заулыбалась еще больше. Она рукой подозвала гостя к себе и с наслаждением осмотрела его праздничный наряд: двубортное черное пальто с причудливой брошью W на лацкане, строгий и дорогой костюм-тройка, кожаные перчатки и конечно-же трость с головой собаки. Воланд живо уселся к ней на постель и усмехнулся. Показал принесенную бутылку лучшего вина. Россинская не стала запахивать халат. — Кушайте, Лидочка, — заботливо произнес он. — Стынет. Она принялась трапезничать. Лида ела долго, с волчьим аппетитом. Профессор начал рассказывать ей новости. Светило яркое и доброе солнце. — Кое-кто передал вам подарок, — он пальцем показал на лежащий на столе сверток. — Они были крайне настойчивы… Девушка потянулась за презентом и развязала с дрожащими от предвкушения руками красную ленту. В свертке этом оказалось необыкновенно шифоновое платье цвета воды с легким платком, а также заграничный парфюм и тонкий латунный браслет с надписью на неизвестном ей языке. Внутрь вложили записку, сделанную размашистым почерком: прекрасной хозяйке от Ч.К. , Фагота, Геллы и Азазелло. — Ой! — воскликнула розовеющая Лида. — До чего чудесно! Она побежала за ширму примерять наряд. Легкой рукой раздевшись и забросив комбинацию на каркас, она вмиг преобразилась. Театральной походкой выйдя из укрытия, Лида с напускным драматизмом покружилась перед сидящим иностранцем, после чего сделала реверанс. Воланд хохотнул и поцеловал ей руку. — Прелесть, Лидия Петровна! — произнес он с лукавой улыбкой. — Раз вы готовы, то позвольте мне сегодня побыть вашим гидом по Москве. — Так уж и быть, — ответила она. — Куда же мы пойдем? — Терпение, Schatzi . Ненавистный художнице город вдруг поменялся. Не осталось ни вечной серости вокруг, ни грустных и уставших лиц прохожих. Солнце озаряло цветущие деревья, окрашивала цветом громадины-здания. Те немногочисленные люди, которые находились на улице в такой зной, перестали быть безликими. В лицах их Лида усматривала только хорошее и светлое. Они шли по затененной аллеи у большого парка. Россинская, прятавшая лицо за соломенной шляпой, наслаждалась редкими дуновениями ветра. Тепло укутанный Воланд чему-то загадочно улыбался. Они обошли душистую черемуху и остановились у пруда. В воде плавали утки и лебеди. Малолетние дети кидали птицам корм. Дьявол вскинул тростью и обернулся к имениннице. Он жезлом показал куда-то в сторону и заговорил на немецком. — Там наши друзья. Идите и попрощайтесь с ними. Потом возвращайтесь на чердак. Вдали, точно мираж, явились две фигуры — женская и мужская — они не держались за руки, но шли рядом и вели разговор. — Отчего вы не идете со мной? — Лида вскинула брови. — Идите, — повторил Воланд и сверкнул инфернальными глазами. — Им лучше меня не видеть так. И двадцатисемилетняя женщина поспешила навстречу двум влюбленным. — Лида! — с вопрошающей интонацией промолвил драматург, завидев ее. — С днем рождения, милый друг. А мы без подарка… — Это ничего, — ответила та, целуясь с Марго. — Как вы здорово шли! Но я пришла прощаться. Блеклая тень сомнения появилась на лице М. Глаза его заблестели. — Что-то случилось? — серьезно спросил он. — Дело кончено, мой друг, — она обернулась в ту сторону, где стоял Воланд, но там его уже не было. — Все вышло. Ты все угадал. — О чем вы, Лидия Петровна? — забеспокоилась возлюбленная. — Портрет почти дописан. Я уезжаю на море. Автор с облегчением вздохнул. Значит, опасность миновала, прошептал он. — Счастья вам, Маргарита Николаевна. И тебе тоже, дорогой. Она с ними крепко обнялась, а когда обнималась, закрыла глаза и всего на миг позволила себе представить, что они — ее родители. Вот, и от радостной грусти подступили слезы. — Мне кажется, — сказала она им обоим, — мы с вами встретимся там. До свидания! И так, стремительно удаляясь от двух любящих и обреченных людей, она шла к себе домой, предвкушая продолжение последнего дня весны. Когда Россинская взошла на чердак, Воланд уже занял свое привычное место. В руках он держал какую-то серую карточку. С запозданием художница поняла, что это был чей-то портрет. Он обернулся, брови его были нахмурены, а лицо напряженно. — Что это там у вас? — полюбопытствовала Лида, немного пугаясь его взора. — Ваше прошлое. Сердце девушки застучало быстрее, она торопливо приблизилась к мужчине и требовательно протянула руку. — Прошу вернуть, — голос ее стал строгим. — Пожалуйста. В руках Лиды оказалась фотокарточка, но не та, которую дьявол держал мгновением ранее. Но имениннице уже было все равно. Ведь перед глазами была когда-то уничтоженная фотография ее семьи. Вот, еще здоровый граф Россинский со своей женой, любимые ее родители — матушка улыбалась точно также, как в последнем сне, здесь же старший брат и младшая сестра Ксения. И Лида лет двенадцати, сбоку, в красивом белом платье. Сколько лет она не видела этого снимка! Его уничтожила революция, но теперь он снова у нее. Лида от счастья заплакала и упала на колени. Князь тьмы ласково погладил ее по голове. — Спасибо вам, — зашептала она, придя в себя. — Извините за сцену. — Что вы, Лида, — он помог ей встать. Художница, отложив фотографию в сторонку, вернулась к мольберту и вздохнула. Она посерьезнела, качнула сама себе головой и приступила к самому сложному. К глазам. Сколько месяцев она трудилась над этим неуловим взором! И старания (попрошу отметить, не страдания) были ее вознаграждены. Вот, сидит ее награда, ее возлюбленный злой дух, вечно совершающий благо. Долго она представляла этот день, муки последних часов работы над портретом. Но прошлые переживания ее были напрасны: ни грусти, ни волнения Лида не чувствовала. Она точно знала, что портрет выйдет как надо, что с нею все будет хорошо и правильно, ведь на этом построен мир. Она с нежностью взглянула на позирующего Воланда. Человеку стоит всего лишь полюбить, чтобы отыскать душу там, где ее якобы нет. Наверное, именно поэтому Лида сумела написать его взор за считанные мгновения. — Магнум опус готов, — ровным голосом произнесла она, отходя к окну. Ей захотелось закурить. — Спасибо, что были со мной. Стоя спиной, она слышала как дьявол поднимается со стула, как легко ступает по скрипучему полу и подходит к законченной работе . Проходит минута, еще одна. Молчание тянется вечностью, но Лида не поворачивается. Она с гордостью ждет. — Лида, — ее имя из его уст звучит с придыханием, с благоговейном трепетом, — это дар. Теперь она обернулась. Как плененный он вглядывался в свое отражение на холсте. Да. Портрет вышел, и вышел очень удачным. Дьявол успел скинуть с себя пальто и занять ее место. Пока он разглядывал картину, Лида решила разлить вино по бокалам и немного прибраться. Когда она стала вешать пальто профессора, то из кармана его выпала серая карточка. Женщина без задней мысли взяла ее в руки и уже засобиралась вернуть на место, но увидев на нем свою фамилию, застыла на месте. Притаив дыхание, она развернула листок и негромко рассмеялась. — Месье, зачем вам понадобилась моя фотография? Фотокарточку эту ей сделали несколько лет тому назад, на празднике в музеи. Лида там была в простом платье и пьяном настроении. Здесь ее темные волосы немногим длиннее, чем сейчас, а глаза уже уставшие. Но она улыбалась, и улыбалась очень искренне. — Я бы не хотел забыть ту, кто смог меня взволновать. Лида бросила в его сторону проницательный взгляд. Воланд со скукой смотрел на уходящий вдаль город. Она подошла к нему вплотную и сказала: — Пожалуйста, не забывайте. Как и я не забуду вас теперь. Злой гений вдруг поменялся в лице. Он улыбнулся краями губ, глаза его зажглись адской искрой. Лиде этот взгляд стал по нраву. Воздух вокруг сгустился, стало невыносимо душно. — Я вам, кажется, кое-что обещал, — низким голосом проговорил он. И, наклонившись к ее розовеющему лицу, зашептал прямо в приоткрытые губы всякие немецкие пошлости, а затем стал страстно целовать. Лида повалилась на постель, и мужчина, не отрываясь от ее пухлых губ, грозной фигурой навис над ней. Она с нетерпением притянула его за лацканы темного пиджака, затем зарылась руками в его шелковые волосы. Змий-искуситель стал ее раздевать. Глаза его сверхъественные сделались черными и бездонными, а от тела распространялся изнуряющий жар. То, как он прижимался своим одетым телом к ее оголенному, с острой болью напоминало Лиде о том, что она все еще живая. Воланд на миг отстранился и всмотрелся в ее зеленые глаза, а затем, найдя то, чего хотел, с торжествующей улыбкой вернулся к делу. Он продолжал осыпать ее поцелуями — припухшие влажные губы, так наивно поддающиеся его голодному рту; длинная тонкая шея; выемка ключиц, появляющаяся в те моменты, когда ее нежное тело подавалось немцу навстречу. Ее щеки раскраснелись, стоило ему провести своей холодной рукой по ее груди. Тело его удивительное горело, оставаясь холодным. Он медленно поцеловал ее бюст, затем спустился ниже, языком оставляя влажную дорожку вниз к животу, к круглым бедрам, к желобку. — Лидия… Лида, Лидочка…— отдавалось в ее ушах обжигающим теплом. Мужчина на коленях перед женщиной, руки на её бёдрах. Он держит храм, который не был построен и не может быть разрушен. Губы, целующие источник жизни. Губы, целующие источник света. Губы, целующие. А потом все случилось. Бастилия пала. Лиду любили. Любили долго и страстно, нежно и ласково. Любили так, как она этого заслуживала. Любили, не разрывая близкого контакта глаза в глаза, не отрывая сильных рук от мягкой кожи. Она громко вздыхала, но не задыхалась. Переживала маленькую смерть, но не умирала. Пройдя пик блаженства, взмокшая Россинская слезла с его колен и довольная упала на кровать. Воланд устроился рядом. Из приоткрытого окна веяло ветром свободы. Девушка провела по своим мокрым волосам и замахала ладонью. Она оглядела свое нагое тело и низко засмеялась. А говорили, что немцы — любовники холодные. Воланд ее мысль услышал и тоже расхохотался. — Вам нагло врали, — заметил он с акцентом. Голос его стал еще глубже и приятнее. — Выпьем, пожалуй. Он потянулся за готовыми бокалами, и один вручил художнице. Она села повыше и предложила выпить на брудершафт. Хотелось безобразничать. Смотря друг другу в глаза, они осушили бокалы и поцеловались. Ну, теперь можно было бы и на ты. Они, смотря на темнеющее небо, лежали в молчании. Воланд одной рукой приобнял девушку, а другой выводил пальцем узоры на ее оголенном животе. Ей были приятны его мягкие прикосновения, его негромкое сопение над ухом. Лида стала проваливаться в сон, но тут немец тихо заговорил. — Нам пора, Лида. Время выходит. Теперь Россинская сидела в пальто на голое тело. Пространство вокруг стало чище и свободнее. Мужчина, принявший прежний вид, стоял перед ней с черным платком в одной руке и чашей в другой. Она стала беспокоиться. Что же будет с вещами? Фотография, краски… — Уедут с вами, — ответил дьявол и стал завязывать ей глаза так, будто они снова собирались играть в жмурки. — Кончаю земное хожденье по мукам! Он ухмыльнулся, но она этого уже не видела. Воланд поднес к ее губам чашу и приказал пить. Лида послушно испила — это оказалось вином — и горечь во рту вдруг стала сладка. Долго ничего не происходило, но сердце ее отчего-то забилось сильнее. Она поняла, что боится. — Мне страшно, — шепотом призналась Лида. — Бог с вами, — серьезно ответил дьявол, не поворачиваясь к ней. А затем еще тише добавил, уже поглаживая по спине, — и я с вами. А потом все вокруг замолкло и кончилось. Умерла, подумала Лида. Но услышала вдруг, как о камни разбиваются волны моря. Сняв повязку, она радостно вскрикнула. Перед ней был ее родной дом.

***

Чистый и родной сад окружил взволнованную девушку. Вечно цветущие деревца белым осыпали ее голову. Вот, черешня с вишней поклонились от ветра своей доброй хозяйке. А вот, черемуха от радости затрепетала, затрясла своей нарядной листвой. Большой дом с мезонином с торжеством открыл двери ей навстречу и пригласил зайти внутрь. — Это взаправду? — спросила Лида. — Как пожелаете. Она взбежала по деревянным порожкам в распахнутые двери. Вот он — ее вечный приют. Ах! Летний дом Россинских простирался анфиладой парадных комнат, окнами выходящих к морю. Молодая женщина птицей пролетела сквозь покои, затем вбежала в столовую, где источала тепло изразцовая печь, а мебель была из красного бархата и часы играли гавот. Оттуда она пошла на кухню, где всегда пахло сладким шоколадом. Лида от счастья снова заплакала. Ведь вот же — ее целый и невредимый домашний очаг, избавляющий от сиротства и отчуждения. Поднявшись наверх, она зашла в свою детскую комнату, но та была преображена по ее взрослому вкусу: у большого окна был стол из красного дерева, там же стоял мольберт с пустым холстом. Огромная и мягкая кровать, шкафы с лучшими платьями и книгами — там даже хранились рукописи ее дорого друга. Повсюду были цветы. В раме на стене она заметила семейную фотографию, а рядом свои картины. Портрета дьявола там не было. Переодевшись в уместный наряд, Лида теперь спускалась по белой каменной лестнице к морскому берегу. Воланд шел за ней следом. По неровной брусчатке добрались они до неприметного ресторанчика. Посетителей там, конечно, не было. Они уселись за столик возле панорамного окна, видом выходящее на бесконечную лазурную воду. Сверху без остановки играли танго «Утомленное солнцем». Лида, любуясь видом, закурила. — Чего изволите-с? — произнес кто-то с черноморским акцентом. Перед ними стоял поджарый, краснокожий старик со сморщенным от солнца лицом. У него росла белая козлиная бородка. Морской волк носил тельняшку. Когда он увидел Лиду, то его глаза слезно засверкали. Она его вдруг вспомнила, он служил у нее дома. — Старик Феодор, ты? — удивилась девушка и взяла его за руку. — Графинюшка, батюшки, выросла как! — он весь затрясся. — А, век вам буду служить! Чего желаете? Вам теперь поди и газу можно… — Неси коньяк, голубчик. И еды какой-нибудь. Ну, не плачь, ступай. Старый удалился. Лида внимательно взглянула на молчащего профессора и спросила, как здесь все устроено. — Ваша воля здесь закон, — пояснил он, рукой обводя окружение, — правьте балом. — А это интересно… Значит, я могу и своих родных видеть? — Кое-кого, — загадочно ответил дух, — пожалуй, можете. Феодор прикатил столик с кушаньем. Лида с восторгом принялась уплетать пищу за обе щеки. Вкусно было, как в детстве. Любовник ее молча пил коньяк. Кончив, Лида изволила танцевать. Она тихонечко подпевала строки, но замолчала, заметив опечаленный взгляд Воланда. — Что с вами, мессир? — Скажите, Лида, счастливы ли вы теперь? — Да, — в глазах ее сияли звезды. — Если я умерла в самом деле, то умерла я человеком. А большего мне и надо. Ко мне благосклонны, я теперь это хорошо понимаю. — Вот и хорошо. Идемте теперь к воде. Лида с детским восторгом босыми ногами побежала по белому песку. Она легкими прыжками добралась до прибрежья и замерла. Море разыгралось, разбушевались волны. — Я мечтала об этом годами, — тихо произнесла она. — О смерте? — услышал ее дьявол. Она развернулась со слабой улыбкой на губах. Волосы и платье ее сдувало ветром. — О рае. Она выбирала одно, а получила все. И свободу от физического тела, и покой души. Лида конечно осознавала, что светом это не было. Но и тьмой тоже. А для нее это было лучше любимого реального Эдема. Это все — для нее одной. Девушка оголилась и вступила в воду. Волны казались поистине огромными. Они вздымались ввысь, чернота рождалась из черноты, таинственно и ужасно сверкая, а затем сворачивалась в грохочущий всплеск пены, искрящуюся фосфором. Лидия не боялась. Она больше ничего и никогда не будет бояться. По всему ее телу пробегали искры, и она смеялась от восторга, обнаружив, что украшена теперь драгоценностями. Россинская заливалась смехом, глотала соленую воду, такую же пьянящую, как коньяк. Она пару раз нырнула, затем снова вернулась на мель и сосредоточилась на обряде очищения. Она раскинула руки и приняла крещение прибоем. Отдаваясь этому полностью, Лидия смывала с себя мысли и речь, настроение и желания, всю себя, целые жизни. И снова и снова волна возвращалась и омывала ее, а Лида становилась чище, свободнее, прозрачнее. Ей показалось на миг, что в воде мелькнуло чье-то лицо, совершенно новое и неизвестное. Оно ослепительно засветилось, а затем также неожиданно исчезло. Завершив омовение, уставшая женщина вернулась на берег к ждущему ее духу. На мокрое тело она торопливо накинула платье, и взявшись с мужчиной за руку направилась в сторону деревьев. Шли они долго. Оказались на перекрестке, сели на шаткую скамеечку возле березы. Не было ни ветра, ни звуков. Все вокруг затихло, замерло. — Идемте на другую сторону, — с умиротворением сказала Лида. — Там вид лучше. Она поднялась и пошла, но поняла, что за ней никто не следует и обернулась. Безвозвратный Воланд с тоскою ей улыбнулся, а затем поклонился. Облик его изменился. — Что это значит? — Обещание выполнено. Мне пора, Лида. Она молча разбежалась и скользнула в его крепкие объятия. Прижавшись щекой к его щеке, девушка зажмурилась и горячо зашептала: — Не смейте меня забывать. — Не забуду, — пообещал он, носом зарывшись в ее волосы. — Теперь уже точно. Они разомкнули объятия и в последний раз взглянули друг другу в глаза. Воланд ее поцеловал, и Лиде стало спокойно. — Прощайте, — сказал он и, развоплотившись, обернулся вечной тьмой. — Прощайте, — прошептала Лидия в ответ, касаясь своих губ. И ни о чем больше не думая, она зашагала по направлению к вечному своему дому.