До сердца и вдоль, как было обещано

Придя в себя утром после ночи пыток, Том действительно вернулся в гостиную Слизерина. Ни о чем другом он не задумывался ни на мгновение. Он вернулся и с отвращением смотрел, как его гордый факультет дрожит в страхе. В то время он снова, впервые со смерти Минервы в его прошлой жизни, зауважал Гриффиндорцев. Это уважение и стремление помочь тем, кого Гермиона считала своими друзьями, в конечном итоге вновь привело его в карцер. Но теперь он был готов. Вот только прежде, с осторожностью спустившись в Тайную комнату и обнаружив нетронутую лабораторию, Том столкнулся с ещё одним событием, перевернувшим его жизнь в тот год. На почетном месте на полке всё ещё хранился нетронутый черный дневник. Время от времени Том брал его в руки, чтобы вернуть внутреннюю уверенность, что он всё делает правильно. Вот и в начале сентября его рука привычно потянулась к мягкому кожаному переплёту… И на мгновение Тому показалось, что обложка стала чуть теплее. Он осторожно взял тетрадь, открыл и чуть не выронил её из разом задрожавших пальцев. Первый лист покрывал знакомый, ровный, любимый почерк. «Здравствуй, Том…». С замиранием сердца Том прочитал первое послание Гермионы. «Я тоже очень скучаю. Ты не представляешь насколько сильно!.. Всё это время я смотрел на тебя и тоже вспоминал, вспоминал и не мог вмешаться. Профессор Дамблдор?.. Это было так давно, да и не важно теперь. Но нет, он не сдал меня аврорам. Тогда вообще было не до этого». И записи полетели перед ним одна за одной. Родители, крестражи… Мишель? Как давно это было… Нет, моё Солнце, его зрение так окончательно и не восстановилось до конца жизни. Но я расскажу тебе об этом, обязательно расскажу, когда мы снова увидимся. Тома била мелкая дрожь, когда он читал о том, как была расстроена свадьба, как Долохов напал на Гермиону и её друзей-идиотов. Он сидел на холодном полу своего подземелья и не мог оторваться. Он перечитывал ужасные, доводящие его до паники записи раз за разом и не мог остановиться. Мог ли он всё это предотвратить? Должен ли был быть сейчас рядом? Правильно ли он поступает сейчас или теперь всё потеряно? Они добыли крестраж… И Гермиона его любит. Каждая строчка с этим признанием заставляла голову идти кругом. И я люблю тебя! Люблю! Том хотел схватить перо и тут же, сразу же, ответить. Написать всё, о чем так долго молчал последние четыре года. Опомнился он только когда перо практически опустилось на чистый лист. Том с силой переломил его прямо в руке и отшвырнул подальше, до боли сжимая кулаки. И потянулись долгие недели ожидания следующей записи. Проверять дневник каждое утро стало для Тома своеобразным ритуалом. И прятать его. Доставать украдкой, так, чтобы никто не заметил. Лучше, спустившись в подземелье или в темных альковах, когда проделать весь путь вниз и обратно не было ни сил, ни времени. Знал ли он что-то о том, как носить крестраж, и доставлял ли он ему неудобства? Нет, он никогда не чувствовал ничего подобного. Но мог бы много рассказать о том, как осколок души подталкивал его сделать новые, «обезопасить» основную душу сильнее. И больше всего мечтал, чтобы Гермиона сняла проклятую штуку и никогда, никогда не прикасалась ни к чему подобному. Когда придурок Уизли их бросил… Том не знал, каким чудом сдержался, чтобы не бросить всё тогда в первый раз и не направиться на поиски Гермионы. Только понимание, что он вряд ли сможет их найти, а если найдет, то нарушит условия договора, вынудило его остановиться. Я помню тебя, моё Солнце, моя Гермиона. Как я могу забыть? Помнил тебя в прошлой жизни и буду помнить до тех пор, пока жив. Мои воспоминания о тебе — это то, что заставляет меня бороться. Воспоминания — это всего, что у него осталось. И это было всё, что помогало Тому выжить. *** Безрассудные и благородные гриффиндорцы с самого начала организовали в школе что-то похоже на «Сопротивление». Это было глупо, но честно. И, Том это понимал, помогало сохранить жизнь и здоровье многих студентов. Поэтому Том по мере возможностей следил за ними и помогал, как мог. Стайка этих идиотов за год была несколько раз близка к рассекречиванию их тайного сборища в Выручай-комнате. В середине декабре, Том как раз следил за их хаотичными передвижениями, когда патрулирующие школу Кэрроу оказались в коридоре седьмого этажа. Том убрал волосы с лица, выпрямился и вспомнил, как старостой школы ходил по коридорам Хогвартса в 45-м. Вспомнил, как мог изобразить на лице презрение. Хотя, чего уж там было изображать — Кэрроу вызывали в нём куда более отвратительные эмоции. Естественно, его дерзость смотреть с вызовом не осталась незамеченной. Алекто не вспомнила его, потому что в прошлый раз видела отчётливо только глаза. Амикус вообще вряд ли запоминал студентов в лицо. Просто ещё один выскочка. Том вспомнил друзей… Вспомнил Джозефа — мастера провокации, Мишеля — мастера сарказма. Эта роль давалась ему нелегко, но на его стороне был душевный опыт, которого не было даже у Кэрроу. В карцере он, конечно, пожалел о своём альтруизме и попытках выиграть гриффиндорцам время. Не было больше Круцио. Зато был огненный хлыст. С каждым новым ударом Том истерически смеялся. Перед его глазами стояла церковь, пылающая огнём, спину разрывало адской болью, а в голове на разные голоса звучало: «Дьявольское отродье! Я изгоню бесов, одолевающих тебя. Покайся! Этот ребёнок — дьявол во плоти, бейте сильнее. Несите крест, нужно выжечь из него скверну огнём!». Том давился хохотом и стонами, пока от боли просто не отключился. Он пришёл в себя на той же скамье, путы, стягивающие его руки и удерживающие на месте, исчезли. В подземелье было невероятно тихо, и Тому казалось, что он слышит неправильный стук своего сердца. Каким-то невероятным усилием воли он заставил себя подняться, как был, в изорваной рубашке и мантии, доковылял до злополучного туалета девочек на третьем этаже, и нашел убежище там, где находил все эти годы. Запас зелий в лаборатории кое-как справился с болью. На ощупь Том залил спину заживляющим и кровеостанавливающим, но не надеялся на должный эффект после волшебного хлыста. Упал на трансфигурированное кресло, и, уже отключаясь, поразился иронии госпожи Смерти: он действительно переживал свою жизнь заново. Вот, теперь даже привычные шрамы вернулись на своё место. С каждым прожитым днём Том всё больше узнавал в себе себя. *** Следующие дни Том прожил только на чистом образе Гермионы перед мысленным взглядом и словах, которые он повторял себе, как особо сложное заклинание: «Это всё ради нас, это всё ради нашего будущего. Я не могу умереть. Не сейчас». От преследующей постоянно боли Том спасался зельями, но от них временами он чувствовал себя ещё хуже, теряясь на границе между явью и бредом. Он пытался искать в себе внутренние силы, взывая к старым, но таким светлым воспоминаниям. Танцы, каток, театр, снова танцы. И, когда силы заканчивались, Том вспоминал их с Гермионой поцелуй, после того, как он сделал ей предложение. Он должен был остаться верен данному обещанию. Когда же не помогало уже ничего, Том доставал дневник, перечитывал старые записи и ждал… ждал новой. В надежде узнать, что Гермиона всё ещё жива. Спустя три дня горячка прошла, воспаление спало и гонящиеся на спине раны стали рубцеваться. На какие-то недели Том подумал, что самое страшное уже произошло, что больше он не влезет ни в какие спорные с точки зрения слизеринца авантюры, а, значит, сможет спокойно дожить хотя бы до конца года. Всё это время никто не получал трагических новостей о кончине Гарри Поттера или его друзей. В дневнике тоже было пусто, и Том отчаянно надеялся, что Гермиона где-то борется, где-то жива, что её жизнь не оборвалась. Эти мысли придавали Тому сил, а страх он душил в зародыше. Приближалось Рождество. На следующий день после праздника, если его можно было назвать так в военное время, Том обнаружил ещё одну запись Гермионы. Очередное страшное испытание, снова она ходила по краю гибели и снова винила себя. Том мечтал навсегда излечить его Солнце от этого убивающего чувства. И благодарить, благодарить её за то, что она выжила! А тем временем наступил январь.