Фавн

      Филипп              Он уселся на лавочку перед подъездом, горячее, облюбованное сентябрьским солнцем дерево жгло бедра, и Филипп сунул под них ладони. Когда он вырастет, а он обязательно вырастет, то его ноги будут доставать до земли, а не болтаться беспомощно, как два шнурка. Они будут сильными, мускулистыми, быстрыми, никто и никогда не угонится за ним, а еще он будет летать, правда-правда, он видел это по телевизору, как мужчины летают, как ловко они отталкиваются от пола и взлетают в воздух. И Филипп будет точно таким же. И никто не посмеет назвать его слабаком, танцулькой.       Филипп обиженно шмыгнул носом.       Полчаса назад он был дома, у себя в комнате, кружился, раскинув руки щедрыми крыльями, под музыку, что заливала нотами светлое пространство вокруг. Он есть вихрь, он есть мощь, он есть музыка, в теле его что-то живет отдельное от него, что заставляет каждый раз двигаться, стоив услышать звуки мелодий. Оно гораздо сильнее его, оно подчиняет его себе, оно приказывает вливаться в ритм, чувствовать кожей, сердцем, каждой мышцей. Нет, он сейчас не маленький золотоволосый мальчик, нет в нем человечка, он волшебное существо, тонкое, нежное, изящное, невесомое. Он приподнимается на цыпочках, руки замирают в верхней точке, пальцы смыкаются домиком, как касаются друг друга два белоснежных лебединых крыла. Он лебедь, очарованный и заколдованный принц, король лебедей, его зовет мелодия, лунная тропа, проложенная посреди волшебного озера тайными чарами. Прыжок, еще один, и он на шаг ближе к перевоплощению…       Там во дворе ребята играют! — голос, очень похожий на мамин, ворвался в живую фантазию.       Филипп, все еще проживающий свою великую роль, сонно поглядел на маму, пальцы рук его подрагивали, в кончиках же зарождалась старая магия.       Я танцую, тихо сказал он, чтобы не спугнуть миг, что решает все.       Она села на корточки рядом с Филиппом, положив ладони ему на плечи, тугие и слегка напряженные. Мой принц, произнесла она, и в словах ее сочился мед любви, мой принц. Мамино лицо всегда радовало, делало счастливым Филиппа, мягкие темные глаза, бусинки, дольки янтарные, брови-дуги, что пальцами он любил разглаживать, выделяли эти невыносимо красивые глаза. Позже папа ему расскажет, как свели они его с ума, этот взгляд, покорили, поработили, уложили на спину, папа будет говорить, смотря на Филиппа, в его глаза, находя в них плотское продолжение мамы, продолжение своей бесконечной любви.       Разве ты не хочешь иметь друга? — спросила она.       Нет.       Но это же так здорово! Каждому нужен друг.       Я не хочу Мишу, не хочу с ним дружить…       Помимо Миши есть и другие ребята. Тебе нужно лишь попробовать познакомиться, это легко, правда.       Он согласился, от вынужденного согласия в душе разгулялась буря, он бросил взгляд на солнечное пятно на полу в центре комнаты, волшебство еще здесь, оно ждет его, приглашает принять в себя, впустить в тело. Минута-другая на раздумье, кто же он? Мамин принц или король лебедей? Ох, как тяжело же быть принцем!       Спустившись во двор, Филипп окунулся в багровый зной, воздух пряный, раскаленный, смотришь вдаль — глаза слепит синева, август пышный, август фруктовый, август сладкий и липкий, золотой сок по подбородку стекает — так солнце жаркое разлилось, что мало ему небосвода. Он вдохнул поглубже, подтянул шорты короткие, оправил футболку теплую, мятую, домашнюю. Ничего не поделаешь, раз мама настаивает.       Там, в уютной и ласковой тени под высокими и шумными тополями, играли ребята, дурачились, мяч гоняли. Настоящая свора, шпана, всклокоченные мальчишки, коленки разодранные, зеленкой мазаные-перемазанные, ногти голодными непослушными ртами обкусанные, под носами черные кляксы, тощие коленки уголками изгибаются в приседаниях. В центре компании — вожак, Миша, хлюпнув носом, втянул в себя сопли.       О, пацаны, смотрите-ка, он ткнул пальцем, заляпанным грязью, в Филиппа, смотрите-ка, кто явился! Танцулька наша!       Компания двинулась на Филиппа, зубастые щенки, дворовые забияки, окружили, осадили, в круг поймали. Филипп дернулся, чтобы вырваться на свободу, не нужны ему такие друзья, что ухмыляются да скалятся, пальцами острыми под ребра тычут.       Кто это тут у нас, а? Чей такой мальчик красивый, а? Потерялся, что ли? Заблудился, а? От мамочки отбился?       Волосики какие у нас, прямо как у девчонки, и глазки такие хлоп-хлоп, губки бантиком!       Танцулька!       Ну-ка, покажи-ка нам, как ты по-девчоночьи пляшешь, поди в платьях да юбках пляшешь, а, танцулька? Ну же, давай, пляши, пляши!       Под вражеским натиском Филипп задохнулся от негодования и возмущения, да как вы смеете?! С силой он толкнул мальчишку напротив, чем вызвал взрыв хохота. Танцулька драться собрался? Ты глянь-ка на него! Дерешься как девчонка! Они хватали его, паутина мальчишеских рук, тягучая, клейкая как сироп, не продраться, не вырваться. Филипп замахнулся, зажмурив глаза, горящая ладонь его столкнулась с чьей-то плотью, мясной шлепок, плоть к плоти, удар, звук которого, казалось, разнесся по всему двору оглушительной взрывной волной. Открыв глаза, Филипп увидел потрясенные лица, во взглядах — страх. Боже, чего же такого он натворил? Миша, прижав ладонь к щеке, сдерживал рыдания, оскорбленный и униженный, он силился не разрыдаться на глазах у соратников, не потерять остатки былого достоинства. Господи, что же теперь будет? — подумал Филипп, ведь он ударил Мишу, самого Мишу, у которого за считанные секунды опухли щека и глаз. Захлебываясь обидой, Миша проревел: Ты у меня еще попляшешь, танцулька! Я тебе так задам, так задам… понял меня?!       На этом, собственно, поиск друзей для Филиппа и завершился. Весь в слезах и соплях Миша помчался домой, наверняка прикладывать к лицу что-нибудь холодное, а его товарищи убедились, что с Филиппом, этой чокнутой танцулькой, похожей на девчонку, определенно что-то не так и лучше держаться от него подальше, себе же дороже.       Филипп вновь шмыгнул носом, возвращаться домой не хотелось, не хотелось оправдываться перед мамой, что друзей он так и не обрел. Сидеть на лавочке перед домом ему тоже уже надоело. Отсюда он мог наблюдать, как местное хулиганье (а не друзья там какие-то!) носятся друг за дружкой с палками, зажатыми в кулаках, в войнушку играют. Миша с заплывшим глазом во главе, палка самая длинная, самая толстая, атаман, видите ли; издалека он пригрозил Филиппу, я тебе задам, задам тебе! Ой, отвали от меня, грустно подумал про себя Филипп и отвернулся.       Из подъезда вышли три бабушки, в цветастых платьях, кружево вязаных воротничков на солнце ослепительно блестело, как и броши ягодками, маковками, речными камушками переливались радугой, жемчужные нитки на шее и жемчужные капли в мочках ушей. Шумные, пташками они угнездились на лавочке напротив Филиппа. Руками всплеснули, заохали да заахали, увидев мальчика одного, сидит, господи, один-одинешенька, сирота, грустинка, глазки на мокром месте, ну-ка, улыбнись, маленький, вот так, молодец, ах, какой славный, ах, какой хорошенький, ах, какой прелестный как куколка, а какие ямочки на щечках, ну до чего же пригожий! Ну-ка, расскажи бабушкам, чем любишь заниматься? Танцевать! Ой, ну умничка, ну-ка, станцуй нам, порадуй нас!       И Филипп радостный, переполненный воодушевлением вскочил со скамейки, занял позу: ноги вместе, руки на груди, на лице — драма. Прямо по воздуху заискрилась, зажурчала музыка, ну неужели же никто ее больше, кроме него, не слышит, не ощущает, не осязает? Ловкими пальчиками она пробирается к нему глубоко в душу, цепляет струны, одну-другую, и из груди Филиппа вырывается стон, проникновенный и трогательный. Вот оно! Сила перевоплощения! Чародейство! Музыка превращает его то в юного влюбленного принца Зигфрида, то в самоотверженную и прекрасную Одетту. Он излучает любовь, чистую, вечную, безусловную, он дарит ее каждым своим шагом, прыжком, взмахом рук. Танцует мир, кружится, волнуется, мерцает, как блики волшебного озера под луной… Однако в следующее же краткое мгновенье внутри него просыпается что-то новое и неистовое, глубинные подземные воды брызгами по венам рассыпаются, и отныне он злой волшебник, злой гений, он злится, рычит, яростью исходит его поступь, в руках темная магия, порочная, разрушительная, она охватывает его тело, повелевает, и вот он побежденный, но не сломленный делает финальный прыжок, в пропасть, в пучину, в бесконечность, туда, где будет ждать его вечность, он падает и волны накрывают его с головой, утягивая за собой…       Аплодисменты!       Бабушки самозабвенно аплодируют Филиппу, на глазах дрожат слезы, они сражены, покорены, они у его ног. Филипп плавно и изящно поднимается во весь рост, румянцем горит от возбуждения, и лоб усеян бисеринками пота, но он профессионал, он знает, что нужно делать дальше, он видел это по телевизору, он внимательный и наблюдательный — каждую мелочь, каждую деталь за танцовщиками углядит, он делает поклон, низкий, как говорится, до земли, прижимает правую ладонь к бешеному сердцу, всего себя отдал зрителю, ничего не утаил, на клеточки растратил.       Вот что ему нужно, вот чего душа его жаждет. Танцевать. Быть великим танцовщиком.