Не просто цифры

      Этот урок ощущается для меня очень странным. Честно, в последнее время мне всё чаще кажется, будто во время физики я веду диалог лишь с одним Антоном, слишком уж часто мы ловим зрительный контакт друг с другом. Его глаза будто покрыты глазурью, они не сдвигаются ни на миллиметр, вглядываясь мне глубоко в душу. Признаю, меня это малость смущает, однако поселяет больше вопросов в голове, на которые ответов так и не следует.       Честно, анализируя наши отношения с парнем, я осознаю, что это не совсем нормально, слишком уж неправильные мысли у меня возникают насчёт этого парня. Не подумайте о чём-то аморальном, дело лишь в том, что…       Кажется, я вижу его сквозь призму симпатии.       Я не могу сказать, что испытываю чувства к парню, потому что на это у меня словно висит огромный замок без замочной скважины, с надписью «запрет». Мне нельзя чувствовать что-либо к этому мальчику, нельзя думать о нём в романтическом ключе, нельзя отвечать ему на его же томные взгляды, нельзя рушить его будущее, однако…       Ох, чёрт, он слишком притягательный.       И вот сейчас, когда он сидит передо мной на первой парте, — что на него, мягко говоря, не похоже, — и грызёт эту гребанную ручку, неотрывно глядя мне в глаза, я готов послать ко всем чертям свои же запреты и принципы и дать свободу своим чувствам. Но…       Какова вероятность того, что это действительно что-то сильное, а не минутное влечение? Какова вероятность, что Антон видит меня как своего потенциального партнёра, а не источник мужского внимания? Какова вероятность, что мы вообще можем быть?       Вопросов много. Сомнений — ещё больше. Я не могу идти на такой риск, не могу смотреть на него в романтическом плане, не могу предать себя, жену и дочь, не могу заставлять Антона жертвовать своей молодостью и тратить время на отношения со взрослым мужчиной.       Но как долго я смогу ломать себя, сковывая в цепях?       — Урок окончен, всем спасибо! — Хлопнув в ладоши, проговариваю я и наблюдаю за тем, как кабинет постепенно пустеет.       В классе остаёмся только мы с Антоном, и парень подходит к моему учительскому столу, — сейчас нас ограждает лишь он. Я опираюсь двумя руками на его гладкую поверхность и смиренно смотрю вниз, мне страшно поднимать взгляд на глаза парня, страшно, что если заплыву за буйки, то назад уже дороги не будет.       — Вас что-то тревожит? — Его голос звучит ровно, однако нотки искренности и беспокойства всё равно звучат.       — Нет, всё в порядке. Иди на уроки, Антон.       Лишь после этой фразы поднимаю на него глаза и вновь ощущаю себя хорошо. Я вижу его умеренный взгляд, что наполняет меня внутренним спокойствием, вижу горящие искры его глаз, явно намекающие на то, что я совсем не один и могу рассказать ученику обо всём. Вижу поджатые губы, что правда сожалеют, пусть и не знают о чём — им просто искренне жаль, что я пребываю в мерзком состоянии. Вижу слабый румянец, что появился на щеках и носу от прохлады, стоящей в кабинете. Вижу всё это и понимаю, что сказать-то могу, однако не пожалею ли я о последствиях?       Антон уходит со звонком, пробыв со мной всю перемену в молчании, так и не дождавшись каких-либо слов от меня. Просто сидел рядом и молчаливо наблюдал, как я проверяю самостоятельные работы восьмого класса. И сейчас, пока я в одиночестве во время окна, у меня есть достаточно времени на самобичевание и бесконечный вопрос: за что мне это? ***       День пролетел незаметно — всего шесть уроков, между которыми два окна, были только десятые, девятые и одиннадцатые классы, поэтому рабочее время действительно пролетело словно по щелчку пальцев, и я могу спокойно выдохнуть, неспешно раскладывая всё по местам в кабинете. На улице погода стала уже постоянной — размеренный снежок лёгкими движениями оседает на земле, деревьях, домах… Оно и ясно, уже через пару недель Новый год, пора бы к середине декабря обрадовать народ праздничной погодой.       Слышу стук в дверь, отрывая своё внимание от вида за окном — он действительно завораживает — и вижу, как в дверном проеме появляется русая макушка. Антон оставляет небольшую щель, пропихивая в неё только лишь голову, и я вижу его вопрошающее выражение лица. Он как бы уточняет, можно ли войти, но выбора мне, по сути, не даёт, просто проскальзывая в пустующий кабинет с фразой:       — Я к Вам.       Мне ничего не остаётся, кроме как кивнуть, и я откидываюсь назад на спинку своего кресла на колесиках, — одним из преимуществ новой школы является то, что мебель тут соответствующая и всё направлено на комфорт как учителей, так и учеников. Антон становится возле меня, водя изучающим взглядом по моему силуэту, словно впервые видит. В изумрудных глазах замечаю толику восхищения и вскидываю наверх одну бровь, будучи удивленным этим фактом. Шастун неловко мнётся, вы привычном жесте поджимает губы, однако переживания его проявляются лишь в этих привычках, ведь взгляд всё такой же спокойный и ровный, как и всегда, словно Антон постоянно испытывает внутренние баланс и гармонию.       — Говори уже, — небрежно бросаю я, отводя взгляд от школьника, однако тот не был намерен разрывать зрительный контакт и продолжал пилить меня своим тяжелым взглядом.       — А есть ли в этом смысл? — Искренне надеюсь, что мне послышалось, однако, всё равно, в неверии уставляюсь в глаза Антона. Парень выглядит сейчас спокойным и уверенным в своих словах и действиях, словно то, что сейчас льётся из его уст — не сумбурный бред, а осмысленная, но не менее честная и правдивая речь.       — Что?       Мой вопрос остаётся без ответа, Антон на это улыбается, явно понимая, какое влияние он может оказывать на меня и с удовольствием этим пользуется. Парень подходит ближе ко мне, даже непозволительно, укладывая небольшие и нежные, в сравнении с чёрствыми моими, ладони на плечи и с некой лаской сжимает их. Перебросив одну ногу, Шастун с истинным удовольствием, без капли смятения и неуверенности седлает мои бёдра, пока у меня лезут глаза на лоб от его действий.       — Всё ведь предельно ясно, Арсений… — Его тон змея-искусителя медовым потоком льётся в мои уши.       Хищный взор перебегает с одного моего глаза на другой, губы кривятся в той самой ухмылке, на которую я и обратил внимание изначально, которая манила и цепляла меня всё это время, что я упорно подавлял. Пряди беспорядочно были разбросаны по лицу, немного закрывая собою глаза, но всё равно позволяли разглядеть в горящих радужках то, что волновало меня в данный миг больше всего: неужели, я оказался прав? Все его фразы, взгляды, действия, «шутки» — всё это ничто иное, как намёки на более сильные и трепетные чувства, нежели простые восхищение и желание получить дозу мужского внимания.       Горячие руки в бережном жесте касаются моих щёк, большие пальцы ласково гладят по скулам и быстрым движением касаются губ, и я поражаюсь инициативе этого парня. Он касается своим лбом моего, размеренным дыханием опаляет мои губы, глазами вглядывается очень глубоко внутрь, пытаясь понять, услышать, разгадать… Не знаю, что конкретно мною руководит в этот миг, но лгать самому себя и сопротивляться этой безумной тяге просто бессмысленно. Мы словно разноименные заряды, словно южный и северный полюса магнитов, словно между нами гравитационное притяжение настолько сильное, что вот-вот произойдёт диффузия между нашими телами и мы просто сольёмся в единый организм. Я опускаю крупную ладонь на такие аккуратные и утонченные бёдра парня, второй оглаживаю напряженную спину, сквозь тонкий слой лёгкой рубашки, ощущая ярко выраженные позвонки.       — Самому себе хотя бы признайтесь… — Просит он, и я признаюсь, ведь сейчас все эти запреты кажутся ужасно мелочными на фоне тех чувств, что доминируют мною в данный миг.       Антон просто поднимется и покидает мой кабинет, подарив добрую улыбку напоследок. А я вымучено прячу багровое лицо в ладонях. ***       Нервно стучу пальцами по рулю, не зная, куда себя деть. Признаться честно, передо мною словно видением всё ещё стоит вопрос — правильно ли я вообще поступаю сейчас и не будет лучшим решением просто развернуться и уехать домой к жене и дочери. Однако моя голова в данный миг занята лишь воспоминаниями о сегодняшней ситуации, произошедшей в кабинете физики после уроков, и мыслями о том, как всё будет складываться теперь и насколько сильное влияние я буду иметь на развитие событий в дальнейшем. Тем не менее, пальцы словно сами тянутся к телефону и, стараясь повиноваться моим попыткам сократить их дрожь, набирают: «Выходи», отправляя на тот самый номер, с «43» на конце.       Сообщение оказывается прочитанным почти мгновенно, однако ответа не следует ни через минуту, ни через две, ни через пять. По истечению десяти я уже серьёзно задумываюсь по поводу того, чтобы развернуться и поехать домой, к семье, которой я сказал, что ненадолго смотаюсь к супермаркету. Однако, словно услышав мои мысли, дверь подъезда резко распахивается и оттуда выходит Антон в одной толстовке и джинсах, перекинув куртку через руку.       Парень, без прелюдий и хоть капли смущения, спокойно открывает дверь в авто и занимает пассажирское сидение, глядя исключительно вперёд, боясь обронить хоть малейший взор в мою сторону. Он бросает куртку на задние сидения и смиренно сидит, ожидая дальнейших событий. Его лицо принимает всё тот же умеренный вид, лишь закусанная нижняя губа и подрагивающее колено дают мне понять о том, что ученик действительно волнуется.       — Куда едем? — Наконец, повернув голову в мою сторону, спрашивает Шастун и смотрит на меня максимально невинным взглядом, словно это не он без зазрения совести сделал мои бёдра в кабинете около шести часов назад. Лишь ухмыляюсь, оставляя этот вопрос без ответа.       Поездка до пункта назначения проходит за беспечными разговорами о всяком. Трепетная и волнующая нас обоих тема сама по себе опускается, потому что мы оба негласно решили оставить её «на потом». Припарковав машину у леса, прямо возле входа в парк, я выхожу из неё и открываю дверь со стороны Антона, подавая ему руку. Парень благодарно вкладывает свою ладонь в мою, робко поднимается и быстрым движением накидывает куртку, рассматривая место, куда я его привёз, скептично подняв бровь.       — Изнасилуете меня в этом лесу и убьёте?       — Только если попросишь, — улыбаюсь я ему в ответ и в один момент ощущаю, как Шастун берёт меня под руку, смущённо опуская взгляд. Признаюсь честно, я уже даже не удивляюсь его выходкам, поэтому мирюсь с нашим положением (не сказать, что я сильно против), и мы следуем в парк.       Мы неспешно идём по дорожке, освещенной множеством фонарей. Помимо нас есть множество других парочек, которые, витая в аромате сладких чувств, устроили себе романтичную прогулку в этом месте. Однако я знаю, куда веду Антона, и от предвкушения внутри всё сжимается — то самое близкое, родное место, в которое я так хотел сводить такого же важного человека, как и оно для меня. Антон о чем-то рассказывал мне, не замолкая, а я предпочитал его спокойно слушать — мне была интересна каждая деталь, каждая мысль, о которых говорит парень. Было важно его состояние и ощущение в данный миг, важна каждая короткая история из его детства, или же длинный рассказ о жизненном опыте. Я хватался за каждую деталь, пытался прочувствовать этот момент вовсю, чтобы он остался самым ярким в моих воспоминаниях.       — Мы на месте, — я указываю на небольшую беседку, что стоит на берегу, прямо у небольшого озерца, кивком головы, и мы с Антоном присаживаемся на удобную лавочку.       Это место вызывает во мне особенно тёплые и трепетные чувства. Что самое интересное, оно пережило всё, но при этом не несёт в себе ассоциаций с кем-либо. Просто оно действительно запомнило все самые важные моменты моей жизни, поэтому беседка — это не просто место, где я впервые поцеловался или же впервые заплакал. Нет, это совокупность всех хороших и не очень моментов, но именно их многогранность и отличие друг от друга для меня и являются наиболее значимыми.       — Здесь уютно, — говорит Антон и поворачивает голову в мою сторону. За нашими спинами сейчас заледеневшее озеро, поверх которого оседает лёгкий снег. Людей здесь практически нет — мало, кто доходит до этой части парка, да и в целом, этот миг ощущается так, словно мы с парнем остались здесь одни, и никто не сможет нарушить наш покой.       — Очень правильно, что ты тут, — совсем тихо, почти срываясь на шёпот, проговариваю я и опускаю взгляд вниз. Я вложил в это высказывание куда больше смысла, чем может показаться на первый взгляд. — Давай поговорим?       Антон отворачивает голову и смотрит куда-то вдаль. Видимо, любуется открывшейся картиной, а любоваться действительно есть чем: свет фонарей малость падает на множество деревьев, дает со своей помощью лучше рассмотреть бесконечный поток снежинок, что кружат в незамысловатом танце, клубы пара растворяются причудливыми узорами в морозном воздухе, а мёртвую тишину разрезает лишь тяжелый гул самолетов, совершающих непрекращающиеся взлёты и посадки. Парень о чём-то думает. И думает действительно тяжело и громко: я вижу его сведенные к переносице брови, закусанную нижнюю губу, глубокий взгляд, в котором читается не привычное мне спокойствие, а отстраненность и загруженность. Очень много мыслей — в этом я его могу понять.       — Так не хочется, чтобы что-то менялось. Мне сложно говорить об этом, почему-то.       — Значит, помолчим, — говорю я и приобнимаю Антона. Тот склоняет потяжелевшую от раздумий голову мне на плечо и глубоко вздыхает.       Комфортное молчания и эти неловкие объятия длятся ещё некоторое время, как вдруг парень, набравшись смелости, словно на одном дыхании выпаливает резкое:       — Вы мне нравитесь. Очень.       Я ничего на это не отвечаю, лишь прижимая его ближе к себе и поглаживая ладонью по предплечью. Я показываю этим, что готов слушать и слышать. Антон продолжает:       — Это не пустые слова, правда. Вы все мои мысли занимаете, прямо с того самого дня, когда я впервые увидел Ваш взгляд. Он такой… чистый и преданный, что я не могу устоять. — Парень поворачивает лицо ко мне и аккуратно кончиком носа касается моей шеи, начиная медленно вести по ней вверх. — Меня поражают Ваши мысли, Ваш смысл… Они очень глубокие и правильные для меня. Мне хочется ощущать Вас рядом постоянно, хочется слышать голос, потому что он звучит для меня, как самая приятная мелодия, хочется вдыхать Ваш запах снова и снова, наслаждаться счастливым сиянием глаз… Хочу, чтобы Вы относились ко мне как ко взрослому и рассудительному человеку, а не глупому школьнику, непонимающему себя и свои чувства. Я далеко не такой, как Вы думаете. Как все думают. Мне так хочется раскрыться Вам, вывернуть душу свою наизнанку, показать себя. Я хочу ощущать Вас в своей жизни постоянно, хочу просто поверить в то, что это «судьба», я даже… — Антон прерывается, громко рассмеявшись, а, немного отойдя, продолжает. — Боже, это такая глупость… Я загадал, что если мы с Вами будем вместе, то мне будет встречаться число сорок три.       — Сорок три?       — Да. Четыре — апрель, три — март. И, знаете, я действительно вижу… И я так хочу надеяться, Арсений Сергеич, что Вы тоже видите.       — Число?       — Меня.       И снова между нами висит молчание, но совсем не напряженное — теперь всё так, как надо, так, как должно быть. И мы просто наслаждаемся этим мигом, этой тактильностью и этой искренностью.       — Всё будет, милый, — обещаю я ему, зарываясь носом в пшеничные волосы. А Антон лишь благодарно целует меня в щёку и жмётся ближе.