Не просто цифры

      Та ситуация, разумеется, повлияла на Антона, однако в обратную сторону — не в ту, на которую рассчитывал я. Понятия не имею, насколько разумно было взрослому человеку слепо верить в то, что парень тут же бросит все свои пагубные привычки и станет меняться ради наших же отношений. После того случая, как Шастун вновь заявился ко мне домой пьяный, прошло около трех недель, и первые дни он упорно делал вид, что все переосмыслил и понял. Мы проводили достаточно времени вместе, гуляли, наслаждались друг другом. Посещаемость улучшилась, успеваемость тоже немного возросла, парень, как прилежный ученик, готовился к предстоящим экзаменам и старался вытянуть оценки для аттестата.        Однако спустя какую-то неделю, Антон словно окружил себя каменными стенами — подступиться к нему было невозможно, и меня с ума сводит резкий холод с его стороны. Парня будто подменили: умиротворенное спокойствие в глазах сменилось на пустое безразличие, на уроках не слышалось привычных шуток и едких высказываний, которые так веселили раннее окружающих, а выглядит он совсем отвратно. Впалые бледные щеки, вместо родного мне румянца и очаровательной пухлости, губы стали сухими и будто изношенными — все покрыты в трещинах и кровавых ранках, устрашающая тьма синяков под глазами пугала собою за километры. Это совсем не мой ласковый и нежный Антон, что сиял ежедневно, подобно солнцу.        С парнем мы уже и не видимся вне школы. Что касается посещаемости — она регулярна и стабильна, за что я ему благодарен, однако на мои предложения о встрече Антон отрезает грубым отказом, ссылаясь на подготовку к экзаменам или же работу. И в первое я ещё мог поверить, но во второе совсем нет, ведь единственная его работа — в клубе. Вероятность того, что он устроился на дополнительную, крайне мала, ведь его зарплаты с танцев весьма хватает, дабы обеспечить себя и, возможно, мать. Вывод напрашивается сам собой — Антон отдалился от меня, и что служит тому причиной, я и понятия не имею.       Отпиваю глоток джина, чувствуя приятное мне жжение в горле. Алкоголь мне не казался в данной ситуации выходом, но способом забыться — вполне. Глоток за глотком, и моё состояние с тревожного меняется на расслабленное, из-за чего я спокойно откидываюсь на диване, стараясь отвлечь себя от негативных и угнетающих меня мыслей. Я обязательно решу эту проблему, но сегодня мне хочется выдохнуть и дать волю эмоциям — меня слишком вымотали бесконечные переживания насчёт наших с Антоном отношений. Рука будто сама лезет к телефону, и я набираю до боли знакомый для себя номер, выученный уже наизусть ещё со студенческих времен, ведь, в случае критической ситуации, единственный, самый близкий человек, которого я могу набрать с просьбой о помощи — Серёжа. Вот и сейчас я слышу в трубке короткое и успокаивающее меня: «еду» грубым мужским голосом, благодаря Судьбу и стечение обстоятельств за то, что в моей жизни появился этот человек.        Матвиенко действительно приезжает минут через пятнадцать, не больше. Открываю входную дверь, видя родной для меня силуэт, и пропускаю друга внутрь. Как только он переступил порог квартиры, я больше не держу своих лезущих наружу чувств и просто подаюсь вперед для дружеских объятий. Серёжа спокоен в этой ситуации, он обнимает меня так же тепло и успокаивающе, как и Антон, однако если в случае парня объятия скрашивают ласковые поглаживания по спине, то с другом — поддерживающие меня похлопывания по лопаткам.        — Совсем расклеился, — делает очевидный вывод Серёжа и, спустя ещё какое-то время, отстраняется. Читаю в глазах напротив явные сочувствие и переживания, что весьма логичны в данный момент. Думаю, будь в такой же ситуации друг, я бы тоже искренне сопереживал ему.        — Пить будешь? — Проигнорировав его высказывание, предлагаю тут же я, замечая отрицательные покачивания головы из стороны в сторону.        Я и сам возвращаюсь в гостиную, убираю бутылку джина в мини-бар, решив для себя, что на сегодня алкоголя в моей крови уже достаточно. Присев на диван по левую сторону от Серёжи, я опускаю локти на колени и вымучено прячу свое разгоряченное от выпитого лицо в прохладных ладонях.       — Рассказывай, — даже не просит, а требует друг, и я могу его всецело понять в этой ситуации — для того, чтобы ехать в вечер пятницы, в весьма поздний час к своему подвыпившему другу с горой проблем на плечах, должна быть достойная причина.       — Я не знаю, Серёг, — честно говорю я, пытаясь подобрать верные слова. Чуть подумав, решаю, что самым верным вариантом будет сказать все, как есть, ведь Матвиенко — мой лучший друг, и он явно готов на всякие откровения с моей стороны. — У нас с Антоном правда всё было в порядке. Ну, ты помнишь. — Мужчина понимающе кивает, пытаясь вникнуть в мой рассказ. — А дальше он заявился ко мне пьяный. После того случая, договорились, вроде, что больше такого не повторится, однако недавно — снова то же самое. И, ладно, я бы понял, перебрал пацан, может, он и неумышленно это сделал. Но сейчас поступил внезапный холод с его стороны, и я не знаю, что мне делать, правда. — Глубоко и тяжко вздыхаю, осознав, что я действительно устал от недомолвок и тайн со стороны Антона — отчего он стал так часто выпивать? — Это тупиковая ситуация, ведь, даже если я выведу его на разговор, это будто ничего не даст.        Серёжа смотрит куда-то в сторону, переодически кивает головой и обводит взглядом окружающие нас предметы в комнате. Выслушав все от начала и до конца, он глубоко вздыхает, будто сам находится в моем положении и безумно вымотался от этого, и в этом я могу его целиком понять. Мужчина что-то обдумывает у себя в мыслях ещё какое-то время, а после набирает в грудь побольше воздуха и, будто решившись на что-то, говорит:       — Я не знаю, насколько можно делать такое предположение, но мне кажется, что Антон…       Закончить предложение ему не дает внезапный звонок в дверь. Я резко подрываюсь с места, немного теряю баланс из-за резкого подъема, однако быстро успеваю взять себя в руки и почти бегу к входной двери, искренне надеясь, что увижу за ней Антона. Но все мои надежды разбиваются, словно волны о скалы, в тот миг, когда я вижу на пороге Позова.       — Можно поговорить с Вами?       — Поговорить? — Недоумеваю я, однако вижу обеспокоенный взгляд Димы, в котором читается даже некое… разочарование? Поняв, что ситуация весьма серьезная, пропускаю парня в квартиру. — Да… Да, конечно, проходи.       Дима спокойно, будто и вовсе не удивившись присутствию Серёжи, бросает ему безразличное: «здрасьте» и присаживается на диван возле него. Я же опираюсь поясницей о столешницу и выжидающе смотрю на школьника. Дыхание ускоряет свой ход, а моими мыслями руководит непонятно откуда взявшееся волнение, а я все смотрю умоляющим взглядом на Позова, будто угрожая тем, что моё сердце уже вот-вот и не выдержит.        — Антон употребляет.       Коротко, но очень больно.       Серёжа кивает, отнюдь не удивившись такому высказыванию. Он просто опускает глаза в пол, скрепляя руки в цепкий замок и совсем тихо приговаривает:       — Это я и хотел предположить.       Нет, мир не рушится и не плывет. Дыхание не прекращается, а слёзы не застигают собою обзор. Но внутри все-таки что-то безудержно разрывается, а сердце сильно кольнуло всего один несчастный раз, да настолько больной, будто в него всадили кинжал. На самом деле, это многое объясняет: и те неестественно большое зрачки в машине, даже несмотря на слабое освещение, и его внезапные похождения неизвестно с кем и непонятно где, и постоянное желание забыться в алкоголе, и внезапный холод по отношению ко мне.        Употребляет. Настолько очевидно, что даже смешно.        Но смешно мне ровно до того момента, пока я в неверии не опускаюсь на диван, будто потеряв контроль и ощущение своего тела. А что дальше-то делать? И после этого вопроса, всплывшего так неожиданно в моей голове, все переворачивается вверх дном. Уже и мир передо мной разрушается на атомы, ком в горле душит, перекрывая дыхание, слёзы скапливаются в уголках глаз и норовят сбежать по застывшему в немом шоке лицу крупными горошинами. Теперь не очевидно и не смешно, а грустно и страшно от осознания, что я и впрямь бессилен.        — Надо ему помочь как-то, — предлагает Дима, и они с Серёжей стараются продумать дальнейший план действий, а я на это просто усмехаюсь.        Зависимость не побороть разговорами, советами и мотивационными словами. Здесь не поможет ничего: ни попытки внедрить ему, что это губительно, ни угрожать ему нашими отношениями, ни напоминать о чувствах и всех обещаниях. Антон в любой ситуации будет жертвой, он обязательно когда-нибудь будет просить у меня денег на новую дозу и кормить лживыми обещаниями о том, что это действительно конец, а я не смогу отказать ему в этом, утешенный безнадежными клятвами. В такое случае я стану для него спасителем. Когда же я ему откажу и буду слезно умолять прекратить, парень обязательно будет манипулировать мною и давить на жалость, а после срываться и грозиться уйти из моей жизни. Тогда я буду для него агрессором. Он, в любом случае, будет жертвой, и я это осознаю. Перед наркозависимыми надо закрывать двери, но Антон.        Мой Антон…       Я все же позволяю себе выпустить давящие на меня эмоции наружу, и по моим щекам безудержно бегут слёзы. Дима с Серёжей тут же замолчали. Я ощущаю на себе сочувствующие взгляды ученика и чувствую утешающие объятия друга. А слёзы все бегут и бегут.       — Как же я без него? — Вопрошаю я в пустоту, прикрывая рот ладонью, просто для того, чтобы не сорваться на крик.  ***       Весь следующий день я провожу в тягостных размышлениях. Делать это весьма сложно, в силу моего похмелья, однако навязчивые мысли ураганом проносятся в голове и утихомирить их не получается от слова «совсем». Сегодня я отношусь к ситуации уже более рационально, нежели вчера. Услышав правду от Димы, у меня словно общая картина мира разбилась на тысячи осколков. Шоковое состояние у меня было весь вчерашний вечер, пока я просто не вырубился от количества выпитого и утомляющих меня слёз. Сейчас же я не даю себе поблажек, и передо мной стоит самый важный на данный момент вопрос: что мне делать дальше? Варианта закрыть дверь перед Антоном и выбросить его из своей жизни, словно этого человека и вовсе никогда не существовало, я даже не рассматриваю — это выше моих сил. Такой исход мог бы быть с кем угодно, однако совершенно точно не с парнем. Парнем, который стал очень важной и неотъемлемой частью моего крохотного мира.       Антоша:       Арс, я могу прийти к тебе? Нам стоит поговорить       Спокойно выдыхаю, когда вижу это сообщение от парня, и моему счастью в этот момент нет предела — я был уверен, что Шастун будет ещё долгое время держать все в тайне, но он решил обговорить все «от» и «до», что мною ценно безумно. Тут же печатаю короткое: «да» в ответ и расслабленно вытягиваюсь на диване, ожидая прихода Антона.        Его визит не заставил себя долго ждать, ведь буквально через пятнадцать минут после отправленного им же сообщения, я уже слышу робкие стуки в дверь, вместо грузящей меня трели дверного замка. Парень стоит на пороге полностью трезвый, в его глазах читаются серьезность и рациональность, однако всё равно он — далеко не любимый мною Антон.        Это совершенно иной, серый, потрепанный человек. Глаза будто выцвели, покрылись тонким слоем стекла и вовсе потеряли все эмоции и жизненные краски — теперь они тусклые и сухие. Кожа бледная, румянец и вовсе затерялся в нескончаемом количестве различных веществ, а губы вечно сухие и покрытые множеством трещин. Мимика тоже будто застыла — я не вижу привычной и до боли родной мне ухмылки, в которой играют хитрость и уверенность, не вижу умеренного и расслабленного взгляда, не вижу озорных ямочек на щеках и радостно приподнятых бровях. Это совсем не тот забавный парниша, что влетел в меня, разбросав все мои бумаги по школьному коридору. Не тот решительный Антон, что седлал мои бёдра в кабинете, говоря этим о своих явных чувствах ко мне. Не тот застенчивый и смущенный парень, что оставлял мне полные нежности и ласки поцелуи и скулах и шептал немного глупые, но самые искренние признания в бесконечной любви.        Разве он будет заставлять любимого страдать?        — Проходи, — коротко говорю я, отойдя в сторону. Антон кивает и проходит в квартиру, осматривая её таким взглядом, будто видит впервые. — Чаю?        — Да, спасибо.       Шастун проходит со мной на кухню и присаживается за кухонный стол. Я начинаю неспешно возиться, заваривая нам обоим чай и оттягивая разговор максимально сильно. В моей голове этот момент выглядел более проще, но на деле все совсем не так — в моих мыслях нет ни намёка на спокойствие и рациональность, из-за чего тревожность будто вновь охватила меня с головой, но я борюсь из последних сил, не давая ей завладеть мною полностью. Ставлю кружки перед Антоном и перед собой, наслаждаясь ненавязчивым ароматом зеленого чая.       — Мне Дима рассказал всё, — решаю начать этот непростой диалог первым и сразу прямо, без недомолвок и глупых попыток зайти издалека, ведь сейчас это явно неуместно. — Почему?       — Арс, прости, — шепчет мне парень и отводит взгляд в сторону, не решаясь посмотреть мне в глаза. Я грустно усмехаюсь тому, что услышал лишь одну-единственную фразу без каких-либо объяснений.       — Это всё?        Антон молчит. Просто смотрит виноватым взглядом мне прямиком в глаза, но не может заставить себя вымолвить ни слова. Лишь поджимает и так потрепанные губы, скрепляет руки в цепком замке и судорожно старается нормализовать все сильнее ускоряющееся дыхание. Он пилит меня тяжким взглядом, будто решаясь на что-то.       — Давай хоть сейчас без лжи… — Тихо молю я его, осознавая, насколько сильно я вымотался от этих «игр».       — Да, ты прав, — кивает он мне, а после, сделав последний глубокий вдох, начинает, — у меня нет особых поводов, честно. Проблемы не навалились, ничего критичного не случилось… Сначала было просто баловство, мне нравилось то состояние, в котором я находился. — У Антона малость потупился взгляд, словно он впадает в глубокие воспоминания о том, как всё начиналось. — Я и не заметил, как это переросло в нечто более серьезное, в зависимость… Те разы, когда я приходил к тебе пьяный, я пытался забыться в алкоголе, чтобы не чувствовать тягу к наркотикам.        — И как давно это всё длится?        — С декабря.        Я думал, что эмоций хуже, нежели вчера, я уже не испытаю, однако этот миг перечеркнул все мои убеждения. Его общения о взаимных стараниях ради наших же счастливых отношений, слова о доверии, попытки уладить между нами все проблемные моменты — простые ложь и иллюзия. Парень, которому я открыл всего себя, которому доверился больше, нежели кому-либо другому на этом свете, нагло врал мне в течение пяти месяцев. Пять месяцев обмана, тайн и недомолвок. И я ведь словно чувствовал, что, помимо его основной деятельности в клубе, есть ещё какой-то момент, который Антон так тщательно от меня скрывал и оказался прав, как никогда. В этот миг мое доверие разрушается, подобно песочному замку от неосторожного движения руки, а в сердце поселяется мерзкая горечь, от которой мне теперь никуда не деться.       — И ты всё это время молчал? — Всё же спрашиваю я, заранее зная ответ, и решаю добить себя окончательно следующей его фразой.       — За это я и прошу прощения, Арс…       Антон поднимается со своего места и садится передо мной на колени, хватаясь обеими руками за мою. Его губы опускаются на тыльную сторону моей ладони, и мне неприятен сейчас этот жест с его стороны, ведь это касание выходит не тягучим и ласковым, а сухим и грубым, вызывающим некое отвращение. Я оставляю свою руку в его тёплых ладонях, скептично и пусто смотря на то, как он крепко сжимает её и лепечет какие-то просьбы и общения. Я не верю ни одному из них.       — Я понятия не имею, сколько ещё тайн ты таишь в себе, — смотря равнодушным взглядом куда-то в стену, проговариваю я, — я тебе больше не верю, Антон.        Парень взрывается тихими и обессиленными рыданиями, и мне его, отчего-то, даже не жаль. Он склоняет голову на мои бёдра, марая ручьями соленых слез мои домашние штаны и громко всхлипывает. Я же зарываюсь пальцами в его мягкие и притягательные локоны, кутая одну руку в волосах, а вторую все ещё не выпускаю из ладоней Антона. Ласково массирую кожу его головы, немного поглаживаю затылок и макушку, стараюсь успокоить, но не чувствую сейчас ровным счетом ничего: ни жалости, ни боли, ни отчаяния. Я настолько вымотался от постоянных нервов и переживаний, что сейчас просто не могу достать из себя хотя бы одной эмоции.        — Арс, я брошу. Обещаю, что брошу. — Шастун поднимает на меня красное и заплаканное лицо, лепеча эти сумбурные обещания. Я провожу ладонью по сухой и посеревшей щеке, подушечкой большого пальца убираю горошину слезы на скуле и медленно киваю, грустно ухмыляясь.       Я даже не надеюсь.