what it's like to be alone

У Минхо, должно быть, галлюцинации. — Мой... соулмейт? — Ах, да, — говорит доктор Чхве, — Врачи скорой помощи, которые вас привезли, уже сообщили медсёстрам, об этом не переживайте. У Минхо есть соулмейт — он родился с меткой и провёл с ней всю жизнь — но это определённо не тот парень, который лежит без сознания на больничной койке в метре от него. Он понятия не имеет, почему врачи скорой помощи могли так подумать, но всё внезапно обретает смысл: причина, по которой ему разрешили остаться, причина, почему его вообще пустили в палату. Всё в этот день полностью вышло у Минхо из-под контроля, и он понятия не имеет, как сдержать этот снежный ком — нарастающий с каждой минутой и набирающий скорость — прежде чем он укатится в обрыв, из которого Минхо будет не выбраться. Он совершенно беспомощен. — Нам удалось остановить кровотечение, — говорит доктор Чхве, ничего не подозревающий о том, что Минхо в этот момент переживает экзистенциальный кризис, — И сейчас его жизненные показатели в полном порядке. Он не сильно пострадал, за исключением травмы головы, и мы надеемся, что он сможет восстановиться полностью. Всё, что мы можем сделать в данный момент — это дать ему отдохнуть и подождать, пока его тело переборет травму. Минхо бессознательно кивает в ответ. А что ему ещё остаётся? Что он скажет? "Вы всё не так поняли"? "Врачи скорой помощи сами не знают, что говорят"? "Я вообще не знаком с этим парнем, он понятия не имеет, кто я такой, и мне здесь не место, потому что мы уж точно не соулмейты"? Ничего из этого никому не поможет. Ладно. Минхо плевать на соулмейтов — всегда было и, скорее всего, всегда будет — но если он скажет что-то сейчас, ситуация станет ещё более странной для всех вовлечённых сторон. В конце концов, это не так уж и важно; пока они могут думать всё, что хотят. Когда доктор Чхве уйдёт, он просто вернётся на работу, и всё рассосётся само собой, потому что он не собирается приходить сюда снова. Персонал больницы забудет о нём к тому времени, когда настоящий соулмейт этого парня узнает, что он здесь, и придёт его навестить. К тому времени, когда незнакомец проснётся и скажет им, что понятия не имеет, кто такой Ли Минхо. Доктор Чхве даёт Минхо свою визитку — "на случай если возникнут вопросы или что-то понадобится" — и бумажный конверт с вещами незнакомца, а затем удаляется. Минхо плюхается обратно на стул, тяжело вздыхая. — Как, чёрт возьми, мы к этому пришли? Незнакомец не отвечает, что, наверное, к лучшему — учитывая, что Минхо говорит сам с собой, и что парень всё ещё без сознания. Он задаётся вопросом, сколько ему стоит подождать, прежде чем уйти, чтобы избежать неловких разговоров с медсёстрами, которые слоняются по коридорам и скорее всего прямо сейчас сплетничают о его личной жизни. Он поддаётся искушению открыть конверт — прежде всего, чтобы узнать, кем является этот человек. Может, потом он отправит на его имя корзинку с фруктами или... что там ещё люди отправляют в больницы? Цветы? Шарики? Рядом с изголовьем кровати стоит небольшой столик на колёсиках, и Минхо придвигает его ближе, чтобы разложить содержимое пакета на поверхности. Выключенный телефон, часы, серебряный браслет в виде цепи, пара серёжек и чёрный кожаный кошелёк с логотипом Prada в углу. Кожа мягкая, потёртая на сгибе и у краёв — вещь явно любимая. Минхо открывает кошелёк, игнорируя кредитные карты и купюры в поисках чего-то идентифицирующего. Он находит это что-то в форме водительского удостоверения — с крошечным фото незнакомца, улыбающегося ему, когда он достаёт права из отделения для карт. Бан Чан. Он родился в октябре — прямо как Минхо, но на год раньше. Его рост 171 сантиметр — почти как у Минхо, на сантиметр пониже, что почему-то немного удивляет. Он казался Минхо выше. Минхо убирает права в кошелёк, закрывает его и складывает вместе с остальными вещами обратно в конверт, оставляя его на столике, который отодвигает на прежнее место. Настоящий соулмейт Бан Чана наверняка объявится в скором времени, как только больница свяжется с его семьёй. Кем бы он ни был, он разберётся, что делать с вещами Чана, пока тот здесь восстанавливается. Подойдя к двери, Минхо на секунду задумывается и оборачивается, чтобы посмотреть на своего не-соулмейта, всё ещё неподвижного в постели. Он чувствует вину за то, что уходит, но не может понять, почему. Парень — теперь он Бан Чан, а не Милашка, который каждое утро куда-то спешит, — в порядке. Так сказал доктор Чхве, и скоро сюда придут его друзья, семья и соулмейт. С ним всё будет в порядке. Ему не нужно, чтобы Минхо сидел рядом с ним в ожидании... В ожидании ничего. Вернувшись в магазин, Минхо немного успокаивается. Дела идут как обычно — когда Минхо вваливается в парадную дверь, промёрзнув до костей и обнимая себя за плечи, Хёнджин тихо разговаривает с посетителем. Минхо указывает в сторону задней части магазина и ждёт, пока Хёнджин понимающе кивнёт, а затем поднимается по лестнице к себе в квартиру. Забежав на кухню, он тут же ставит чайник, снимает джинсы и натягивает джоггеры, в которых не стыдно спуститься вниз, чистую футболку и тёплый свитер. На джинсах в районе колен остались тёмные размытые пятна от слякоти, очерченные бледным нимбом от уличных реагентов. Затем он направляется в ванную, умывается горячей водой и расчёсывает волосы. К тому моменту, когда Минхо возвращается на кухню, чайник уже закипает, и он заваривает себе кружку чая вместо привычного кофе — в основном для того, чтобы согреть руки чем-то тёплым. Наверное, ему стоит поесть, но он не особо голоден. Он скорее чувствует себя задеревеневшим. К тому времени, когда он спускается вниз, посетитель уже уходит, и Хёнджин ждёт его за кассой; Дуни лежит на стойке и, замечая Минхо, начинает перекатываться на спине, прося внимания. Минхо отставляет кружку в сторону и проводит пальцами по его шерсти, а затем поддаётся желанию уткнуться носом в пушистый бочок и слушать его мурлыкание столько, сколько Дуни это позволит. Это помогает; к тому времени, когда Дуни переворачивается на бок и спрыгивает со стойки, тут же исчезая между двух стеллажей, Минхо чувствует себя чуть менее меланхолично. Хёнджин подталкивает кружку в его сторону, так что Минхо вновь берёт её в руки, сжимая в ладонях. Это тоже помогает — помогает отвлечься от назойливого чувства, что ему нужно было остаться в больнице, что ему не нужно было оставлять Бан Чана в одиночестве, даже если он совсем его не знает. — Это было страшно, — наконец говорит Хёнджин, и у Минхо в груди внезапно расцветает нежность по отношению к лучшему другу. Не "ты в порядке?", не "хочешь поговорить об этом?", а простое наблюдение. Конечно, если бы Хёнджин узнал, что персонал больницы принял Минхо за соулмейта Чана, это была бы совсем другая история, хоть и не из-за беспокойства за психику Минхо — Хёнджин просто очень любит драмы. Минхо не рассказывает ему подробности, лишь делает глоток чая и старается держать нейтральное выражение лица, насколько это возможно. — И правда. — Рад, что скорая приехала так быстро, — Хёнджин постукивает пальцами по стойке, наконец отводя глаза от Минхо в сторону входной двери, — Он... с ним всё будет хорошо, хён? Минхо рефлекторно кивает, хоть Хёнджин на него и не смотрит. — Всё будет в порядке. Он в хорошей больнице. Весь персонал кажется очень компетентным. Хёнджин фыркает. — Надеюсь. На этом он позволяет Минхо закрыть тему, и тот чувствует ощутимое облегчение, но это не значит, что он перестаёт об этом думать. Всю оставшуюся часть дня он будто находится где-то в другой реальности. Физически он в магазине — расставляет книги по полкам, оборачивает покупки в подарочную упаковку, меняет музыку на что-то не рождественское, когда Хёнджин поднимается наверх, чтобы ограбить его холодильник в поисках обеда, но мысленно... Мысленно он на улице, сидит на коленях в снегу, сжимая пальцами запястье Чана; мысленно он на заднем сидении машины скорой помощи; в больничном коридоре — ходит туда-сюда, туда-сюда; мысленно он сидит у койки незнакомца, наблюдая за тем, как тот дышит. Это вина, думает он. Должно быть, это она. Это из-за Минхо Чан пошёл через дорогу, из-за Минхо его сбил тот мотоциклист. Он не может выбраться из этого оцепенения, даже когда закрывает дверь за Хёнджином в конце смены, переворачивая табличку на "закрыто". Он тихо зовёт Дуни, и, когда кот показывается из-за стеллажа, на котором дремал, они вместе поднимаются наверх. В квартире темно, тихо и пусто; Минхо со вздохом закрывает за собой дверь. Несколько дней назад он поставил ёлку, но ещё её не украсил. Сейчас это кажется ему хорошим способом отвлечься. Он ставит на маленький диван картонную коробку с ёлочными игрушками и, начав распутывать гирлянду, слышит, как урчит в животе. Минхо сдаётся — откладывает моток в сторону и направляется на кухню, чтобы наконец найти что-нибудь поесть. Дуни бежит следом, громко мяукая до тех пор, пока он не наполняет миску кормом, а затем Минхо копается в холодильнике, находя достаточно ингредиентов, чтобы приготовить нечто похожее на будэ ччиге. Сложив всё на сковороду, он ставит плиту на медленный огонь и возвращается к своему занятию. Как только гирлянды оказываются на ёлке и включаются, весело мигая, квартира будто становится немного более тёплой и немного менее пустой. Запах домашней еды тоже помогает; Минхо несёт миску в гостиную, чтобы поесть на диване — передвигаясь по ковру с предельной осторожностью, чтобы не споткнуться об игрушки Дуни и не облиться горячим супом. Он включает телевизор, чтобы чем-то разбавить тишину — что бы там ни показывали, звук из динамиков становится не больше, чем бессмысленным белым шумом, под который Минхо ужинает. Закончив есть, он уходит на кухню и моет посуду. Телевизор всё ещё бурчит что-то на фоне, когда он возвращается к ёлке и достаёт украшения, находя для них дом один за другим. Это похоже на прогулку по собственной жизни, игрушка за игрушкой: шарик с крошечной версией отпечатка его ладони и датой рождения, осторожно нарисованной мамиными мазками кисти; школьные поделки из палочек от мороженого, покрытых золотой краской и блёстками. Маленькая оранжево-белая игрушка в виде кошки, которую подарили ему родители в тот год, когда он приютил Суни, кота из его детства; ещё одна, намного новее, которую он купил себе сам, когда спас Дуни. Любимые игрушки-звёздочки его мамы, случайные безделушки, которые накопились у его родителей за долгие годы, и миниатюрная версия одного из рецептов его бабушки, залакированная и перевязанная лентой. Он рад видеть их в одном месте — все эти счастливые воспоминания — но в то же время это навевает тоску, только усиливая странное настроение, в котором он пребывает; это чувство оцепенения и пустоты. Он не более одинок, чем обычно — за исключением происшествия и поездки в больницу, этот день прошёл так же, как и любой другой. У него есть Хёнджин, Дуни и книжный магазин. Ччиге, возможно, не вписывается в его обычные стандарты, но у него был сложный день и ему в любом случае давно пора сходить за продуктами. У него есть своя квартира, своя ёлка и свои воспоминания. Несмотря на всё это, он не может перестать думать о Бан Чане. Солнце за окнами садится, и Минхо знает, что дальше будет только холоднее. Он закрывает пустую коробку и относит её обратно в шкаф, достаёт ботинки и шарф, свою самую тёплую куртку. Укутавшись, берёт с тумбочки перчатки и шапку, а затем бросает телефон и кошелёк в шоппер с логотипом магазина, висящий у двери. Спустившись вниз, он на мгновение останавливается, застыв от резкого желания взять что-то с собой — что-то, чтобы чем-то себя занять, а не просто сидеть и смотреть. На полке у выхода виднеется витрина с табличкой "рекомендации от персонала", на которой в своё время настоял Хёнджин, и Минхо берёт пару книг со своей части, складывая их в сумку, а затем выходя через чёрный ход и запирая за собой дверь. Магазинчик, в котором обычно закупается Минхо, всё ещё открыт, когда он плетётся мимо него к метро, натянув шарф на нос; яркий белый свет из окон и дверей так и манит зайти — особенно витрина с сезонными наборами фруктов прямо посередине. Минхо позволяет чувству вины затащить себя внутрь и выбирает самые красивые мандарины, которые только может найти — восемь штук, на удачу — и поддерживает неестественную светскую беседу с кассиршей, которая их упаковывает. Он не уверен, пустят ли его обратно в больницу, или есть ли у них определённые часы посещений — узнал ли персонал к этому времени, что он обманщик, — но живот скручивает одной от мысли, чтобы прийти с пустыми руками, учитывая, именно он виноват в том, что Чан находится в больнице. Вагоны метро полностью забиты, и Минхо протискивается подальше в угол, пытаясь позволить мерному раскачиванию вагона и негромкому шуму вокруг расслабить его и отвлечь. Быть вот так зажатым между людьми слишком жарко — Минхо стягивает шарф под подбородок, убирает шапку и перчатки в сумку, хоть и знает, что придётся достать их снова, когда он доберётся до нужной остановки. Когда Минхо выходит на станции, ближайшей к больнице, лицо обдаёт холодным ветерком, и он решает не одеваться обратно — идти недалеко, и лёгкий мороз ощущается приятной прохладой после духоты метро. Вход в отделение скорой помощи оказывается найти довольно просто. Зал ожидания не совсем пуст, но в нём гораздо меньше людей, чем было утром. К большому удивлению Минхо, Вону всё ещё на работе, и почему-то сейчас выглядит менее усталым. Наверное, вздремнул во время перерыва — тёмные круги под глазами уже чуть менее выражены, чем несколько часов назад. Минхо на мгновение теряется, представляя, насколько неловкой будет вторая встреча, но затем Вону поднимает глаза, замечает его и улыбается так широко, что в уголках глаз появляются лёгкие морщинки. Он машет Минхо, приглашая к стойке, и тот нерешительно подходит, сжимая в руках сумку с мандаринами, словно спасательный круг. — Ли Минхо-щи! Рад снова вас видеть, вы сходили домой отдохнуть? Минхо кивает, наблюдая за тем, как Вону поворачивается к монитору, что-то печатая. — Бан Чана-щи перевели на другой этаж. Подождите минутку, я распечатаю вам бейдж для посещения. Минхо ждёт, нервно раскачиваясь на пятках взад-вперёд. Вону достаёт телефон и кому-то звонит; Минхо уверен, что сейчас это и случится — кто-то поймёт, что он не должен здесь находиться, и попросит его уйти. Может, здесь его семья. Может, здесь его настоящий соулмейт. Он мысленно говорит себе, что всё в порядке; не то чтобы сейчас придёт охрана и выпроводит его за дверь. Он стал свидетелем происшествия — ему разрешается прийти в больницу и занести фрукты в качестве подарка. Люди должны делать так всегда. Но ничего не происходит — никто не приходит, чтобы устроить ему допрос. Вону кладёт трубку, пару раз кликает мышкой, распечатывает клейкий бейдж и протягивает его Минхо. — Проходите обратно в коридор и поднимитесь на лифте на третий этаж. Слева увидите стойку; в следующий раз вам не нужно будет заходить сюда, можете регистрироваться прямо там. Вону даёт ему дополнительные ориентиры, как дойти до палаты Чана от стойки регистрации, а затем желает спокойной ночи. Минхо отвечает ему тем же и поворачивается, чтобы уйти, отчётливо чувствуя, будто его вышвырнули за пределы собственной орбиты. Всё, случившееся в этот день, лишено всякого смысла, и, похоже, ситуация не изменится в ближайшее время. Никто не останавливает его ни у лифтов, ни на третьем этаже. Никто не смотрит с подозрением — ни на него, ни на бейдж, приклеенный к его куртке. Никто не выпрыгивает из-за дверей, мимо которых он проходит, и не спрашивает, кто он такой, и что здесь забыл. Он без проблем находит нужную палату, всё ещё ожидая, что обнаружит в ней кого-то ещё; однако, толкнув дверь, он видит, что Чан там один. В палате темно, единственным источником света являются мониторы у кровати и свет из окон, где оживает город — огни точками мерцают на стёклах и на улицах, которые Минхо видит даже с порога. Он закрывает за собой дверь — осторожно, будто может случайно разбудить Чана, если будет слишком шуметь. Он знает, что это так не работает, но не уверен, что в такой атмосфере уместно хлопать дверьми и громко разговаривать. Эта палата определённо лучше той, в которой Чан пребывал ранее — здесь больше места, более удобные стулья для посетителей, есть лампа для чтения и телевизор, подвешенный на стену. Минхо щурится на силуэт спящего Чана, но тот не двигается, не открывает глаза, и уж тем более чудесным образом не приходит в себя, замечая его присутствие — поэтому, тихо вздохнув, Минхо снимает куртку и оставляет её на крючке у двери. Он не додумался взять тарелку для фруктов, но, опять же, он даже не планировал их покупать — поэтому просто кладёт пакет на передвижной столик, похожий по форме на тот, что был в послеоперационной палате. И так пойдёт. Немного подумав, он садится на стул, откладывает сумку на соседний и включает лампу. Тёплый жёлтый свет струится вокруг, освещая их: Минхо на стуле, Чана на кровати. Всё в этой ситуации более чем неловко, но то, что Минхо сейчас здесь, кажется ему правильным. Даже просто находиться в этой палате намного спокойнее, чем находиться дома. Не то чтобы Чан сейчас нуждался в компании, но если бы Минхо был на его месте... Если бы Минхо был в этой кровати, в коме, он мог бы только надеяться, что кто-то придёт, чтобы просто посидеть рядом с ним. Он не знает, что сказать или что сделать, поэтому достаёт книгу из сумки и придвигает стул ближе к краю к кровати, чтобы не пришлось говорить слишком громко. На случай, если вдруг Чан его услышит. Минхо не совсем уверен, имеет ли это смысл, но сам он был бы не против, если бы кто-то почитал ему — если, конечно, книга будет хорошей. (А он знает, что это хорошая книга, ведь это одна из его любимых — табличка "рекомендовано персоналом" висит над витриной не для красоты. Он читал её ещё в детстве, и до сих пор перечитывает каждые несколько лет, когда появляется желание. Он не может не думать о том, совпадают ли у них с Чаном предпочтения в книгах. А может, Чан не читает вообще? Это нормально. Зато Минхо читает за двоих.) Он устраивается чуть поудобнее, разувается и подтягивает ноги под себя, садясь в позу лотоса. Открыв книгу, он бросает ещё один взгляд на Чана — тот всё ещё без сознания, его лицо расслаблено и безмятежно. Убедившись, что "аудитория" никуда от него не денется, Минхо открывает первую страницу и начинает читать. "Лира и её деймон крадутся через тёмную залу, прижимаясь к стене, чтобы не быть замеченными с кухни. Три огромных стола, занимающих всю длину комнаты, уже накрыты, серебро и хрусталь отражают блики тусклого света, а длинные скамьи заботливо выдвинуты для гостей..."