what it's like to be alone

Проснувшись, Минхо видит новые сообщения от Феликса — в одном тот спрашивает, в порядке ли он, а второе пришло на пятнадцать минут позже остальных. Кстати, родители Криса о тебе не знают Только если он им не рассказал? Но они не упоминали тебя и ничего о тебе не спрашивали Если ты вдруг об этом волнуешься Обещаю, я ничего им не скажу Это не моё дело Никто не заслуживает Феликса, думает Минхо, особенно тот, кто только и делал, что лгал ему с самого момента знакомства. Он отвечает Феликсу, пока готовит себе кофе — благодарит за беспокойство и просит пока больше никому не рассказывать. Минхо получает в ответ ещё одну стопку сообщений; Феликс как всегда мил, и горячий стыд вперемешку с виной накатывает на Минхо, словно приливная волна — сбивая его с ног, прежде чем он успевает хотя бы начать свой день. Хёнджин всё утро держится от него на расстоянии, будучи подозрительно аккуратным в своих привычных поддразниваниях. Это приятно, правда, но от этого Минхо лишь становится ещё более чувствительным. До Рождества осталось всего два дня, и рабочие дела идут полным ходом, так что он может притвориться, будто всё в порядке, фокусируясь на магазине, книгах и покупателях до тех пор, пока дверь не закрывается за последним из них. Хёнджин снимает пуховик с крючка и затем мешкает, топчась рядом вместо того, чтобы пойти на выход. Минхо игнорирует его ровно столько, сколько может, отыскивая взглядом Дуни, безмятежно развалившегося в кучке книг на журнальном столике, и подзывая его к себе. Кот напрочь отказывается двигаться, и спустя некоторое время Минхо просто подхватывает его на руки, прижимая к плечу, словно ребёнка. Когда Минхо выходит из-за стеллажей, Хёнджин преграждает ему путь. — Хён. Минхо проводит пальцами по мягкой шерсти на макушке Дуни, напоминая себе, что расстроен не из-за Хёнджина, и что ему не стоит отвечать грубо. — Что, Хёнджин-а? — Давай куда-нибудь сходим. Джинён-хён позвал меня на ужин. Пожалуйста, пойдём с нами? Соулмейт Хёнджина — очень приятный парень, но они встретились всего полгода назад, так что до сих пор пребывают в фазе букетно-конфетного периода. Ужин с ними не вяжется с тем, что Минхо представляет приятным времяпрепровождением, тем более когда тонет в собственных чувствах, пытаясь выкарабкаться на поверхность, чтобы глотнуть свежего воздуха. — Не думаю, что это хорошая идея. Хёнджин надувает губы, теребя шапку в руках. — Пожалуйста, хён. Клянусь, мы будем хорошо себя вести, я просто подумал- — Нет, правда, — говорит Минхо, перебивая Хёнджина, прежде чем тот скажет, что Минхо не помешало бы развеяться, заняться чем-то помимо увязания в собственной печали или визита в больницу за два дня до Рождества, чтобы просто сидеть и смотреть на парня, который до сих пор в коме, и который ему даже не соулмейт, — Я останусь дома, с Дуни. — После ужина мы пойдём выпить, — делает последнюю попытку Хёнджин, — У хёна классные друзья, они тебе понравятся! Я буду весь вечер подливать тебе алкоголь, и можешь позорить меня перед Джинёном, сколько захочешь — я даже ни слова не скажу, обещаю! Минхо очень ценит усилия Хёнджина и понимает, зачем он старается, правда; но сама мысль о том, чтобы пойти в какой-то бар, сидеть плечом к плечу с кучкой пьяных незнакомых людей, когда Хёнджин ускользнёт со своим соулмейтом в уборную, чтобы творить там непотребные вещи, не привлекает его по многим причинам, особенно сейчас. — Хёнджин, правда. Я в порядке. Я просто останусь дома. Хёнджин знает Минхо достаточно хорошо, чтобы понять, что этого не случится. — Если ты уверен... — Уверен, Джин-а. Хорошего тебе вечера, мы с Дуни будем в полном порядке, — Минхо почёсывает кота за ухом, заставляя его хрипло мяукнуть. Кажется, это срабатывает, потому что Хёнджин немного успокаивается, и хмурая морщинка на его лбу начинает разглаживаться, — Давай, иди. Увидимся после Рождества. Проснувшись в канун праздника, первым делом Минхо видит снег, кружащийся в воздухе за окном спальни. Когда он садится на кровати, Дуни скатывается с него к изножью, извиваясь и мяукая, пока Минхо не начинает чесать ему живот, тихо извиняясь. Блюпринт сегодня закрыт — как и на Рождество — так что Минхо неторопливо поднимается с постели. Он пытается настроиться на день, едва волоча за собой ноги, пока приносит Дуни корм, заваривает кофе и находит себе что-нибудь перекусить. Он включает гирлянду на ёлке и внезапно осознаёт, что ему хотелось бы позвонить маме. Иногда такое случается — иногда на него накатывает какая-то непреодолимая тоска, которую он не может побороть, даже проведя уже пять лет без мамы и четыре без отца. Конечно, он скучает по ним каждый день, но иногда ему становится больнее — прямо как сейчас. Он знает, что мама не смогла бы исправить весь этот хаос, который он сотворил, даже если бы была рядом, но от этого ему не меньше хотелось бы с ней поговорить — прийти в гости на Рождество и свернуться на диване в её объятиях. Чтобы она поругала его, а потом в той же мере утешила; чтобы он смог поспать в своей детской комнате, а утром проснуться в предвкушении того, чтобы открыть подарки вместе с родителями. От одного желания поговорить с ними это не станет возможным; от того, что он сидит на диване, рассматривая снег за окном пустым взглядом, его проблемы не решатся сами собой. Ему нужно что-то с этим делать. Пора положить конец этому фарсу. Даже несмотря на то, что Минхо планирует сделать этот визит последним, он не может прийти с пустыми руками в канун Рождества. Как ни странно, он точно знает, что ему нужно взять с собой. Одевшись, он спускается вниз и окидывает взглядом полки, пока не находит нужную секцию. Минхо достаёт книгу и несёт её на прилавок, чтобы завернуть в коричневатую бумагу с серебряной лентой, которые они используют для праздничной упаковки покупок. Немного подумав, он достаёт новый шоппер из-за стойки и на всякий случай кладёт книгу в него. Впервые он вызывает до больницы такси — одна мысль о том, чтобы увидеть счастливые семьи с полными руками подарков, мчащиеся в гости к своим близким, напрочь отбивает желание ехать на метро. В больнице довольно многолюдно; посетители толпятся в холле и у лифтов, но когда Минхо нерешительно толкает дверь в палату Чана, там никого не оказывается. Феликс и остальные, должно быть, заглянут позже. В основном поэтому он и пришёл так рано. Чан всё ещё без сознания — лежит откинувшись на подушки, бережно накрытый одеялом, как и всегда. Минхо вешает пальто и ставит шоппер на стол, рядом с остальными двумя. Он закончил читать Чану вторую книгу на прошлой неделе; третью Чану придётся прочитать уже самому. За исключением чтения, Минхо почти не разговаривал с Чаном, но что-то подсказывает ему, что самое время начать. Он не уверен, слышит ли Чан его вообще — или поймёт ли, даже если услышит — но ему кажется важным хотя бы попытаться. Он пододвигает стул к кровати, пытается устроиться поудобнее. Сложно начать — или даже понять, с чего начать — но когда-нибудь ему всё равно придётся это сделать. — Феликс рассказал, что на следующей неделе приедут твои родители. Это прекрасно, я очень рад. Уверен, что ты тоже будешь счастлив. Похоже, что... что ты близок со своей семьёй. Это очень хорошо, да, — Минхо зажмуривается, качая головой, и надеется, что действительно звучит так, будто за него рад. Надеется, что Чан не заметит, что эта радость не до конца искренняя, — Я... не уверен, знаешь ли ты вообще, что я приходил всё это время, но, думаю, мне пора это прекратить. Сейчас, наверное, самое подходящее время. Вся твоя семья вот-вот будет в сборе, а я уже слишком во всём этом погряз. Я просто... Минхо вздыхает, стараясь подобрать нужные слова, чтобы объяснить свои чувства человеку, который даже не имеет понятия о том, что происходит. — Прости. Мне не стоило... Мне... мне правда стыдно. За всё это. Не то чтобы ты знаешь хоть о чём-то, но мне просто нужно было это сказать. — Я даже не знаю, почему позволил им во всё это поверить, понимаешь? Это глупо, но в какой-то момент всё просто вышло из-под контроля, а я не знал, что сказать, или кому. Врачи скорой помощи решили, что я твой соулмейт — наверное, потому что я держал тебя за руку так, будто тебя знал, будто это было для нас в порядке вещей, а потом они просто... рассказали всё докторам, медсёстрам, и весь персонал был уверен в том, что мы связаны судьбой — ещё до того, как я об этом узнал. — Наверное, я мог бы рассказать правду кому угодно и в любое время, да? Типа "Ох, нет, подождите, это, должно быть, какая-то ошибка. Я вообще не знаю этого парня — я лишь увидел, как произошёл инцидент", но я просто... этого не сделал. Не рассказал. А потом пришёл Феликс — медсёстры сказали и ему, и всем твоим друзьям, что я твой соулмейт — и все они казались такими радостными... — Они тебя любят, ты ведь это знаешь? Надеюсь, что да. Они очень тебя любят и хотят, чтобы ты был счастлив — наверное, я просто не нашёл в себе смелости отнять тот крошечный кусочек радости, которые они сумели найти во... всём этом. — Это эгоистично, ужасно эгоистично, но мне вдруг захотелось, чтобы они полюбили и меня. Почти так же, как хотелось, чтобы меня полюбил ты. — Я выгляжу как безумец, не так ли? Всё это время притворяюсь, позволяю себе вести себя как твой соулмейт, хотя мы друг друга даже не знаем. Влюбляюсь в тебя. Как это вообще возможно? Как я могу полюбить человека, с которым даже не разговаривал? Минхо проводит ладонями по лицу, игнорируя жжение в уголках глаз. Если не думать о нём, то всё будет в порядке. Это пройдёт. — В каком-то смысле, это почти смешно. Всё это — будто глупый пранк вселенских масштабов, вышедший из-под контроля. Знаешь, когда мы встретились, Феликс сказал, что ты всю жизнь ждал момента, когда встретишь своего соулмейта, а я — полная тому противоположность. Соулмейты никогда меня не интересовали, и я никогда не хотел встретить своего. И в этом вся суть, не так ли? В том, что Минхо никогда не хотел иметь соулмейта и никогда его не искал, как делают многие. Он никогда не открывал метку, никогда не сидел на сайтах знакомств, куда люди выкладывают тщательно снятые и стратегически обрезанные фотографии, где виден краешек замысловатых рисунков на теле. Минхо встречается с людьми, но никогда не просит партнёров показать их метки; он никогда не против показать им свою, но как только они начинают зацикливаться на том факте, что они друг другу не предназначены — в конце концов, так делали все, без единого исключения, — в ту же секунду Минхо уже направляется в сторону двери. Он понимает всю романтику этого явления, правда. Его трогают сказки, книги, дорамы и фильмы, даже если он старательно делает вид, что это не так. Глубоко внутри, его крошечная, ранимая часть, которую он всегда скрывал, исходя из инстинкта самосохранения, знает, что он не хотел бы ничего больше, чем найти своего человека — кого-то, кто по умолчанию будет любить его вечно, но... Не лучше ли быть любимым тем, кто выбрал это сам? Кто остался рядом, несмотря на отсутствие идентичной метки на теле, которая от вас обоих никак не зависит? Его настоящая мечта, как всегда думал про себя Минхо — это найти своего соулмейта и узнать, что он любит тебя не потому, что вы друг другу предназначены, а вопреки этому. Знать, что судьба подобрала вас друг для друга и не придавать этому значения; научиться любить человека за то, кто он есть, а не потому что боишься чьего-то осуждения — судьбы, общества, всех звёзд на небе... да хоть богов, если кому-то из них вдруг не всё равно. Но он всегда был в меньшинстве. Он был в меньшинстве, и его всегда это устраивало. До недавних пор. Это было бы смешно, если бы не было так больно. — Знаешь, люди всегда спрашивают, почему я такой. Уверен, ты бы тоже спросил, если бы мог. — Соулмейт моей мамы был... нехорошим человеком, мягко говоря. Я не знаю, что он сделал — она никогда не рассказывала — но могу предположить. В итоге, она свела метку. Люди всегда так бурно на это реагировали — будто у них были все права, чтобы залезть в её душу и узнать, почему она это сделала. Будто она была сумасшедшей, раз отказалась от такого. То, как она устало прикрывала глаза, когда люди спрашивали об этом... — И мой отец... Его предназначенная умерла ещё тогда, когда он был молод. Он едва успел её узнать, и я до сих пор не имею ни малейшего понятия, оправился ли он до конца от этой потери. — Я всегда думал, что мне очень повезло, раз мои родители встретили друг друга. Вместе они были настолько счастливее... Все удивлялись тому, как сильно они любят друг друга, и это было действительно заметно, если посмотреть на них со стороны. Это было намного лучше того, что смогла дать им судьба. — Какой смысл в соулмейтах, если они могут причинить тебе боль или уйти, как и любой другой человек? Это то, о чём Минхо никогда не говорит вслух; страх, который он никогда не признает. Вот о чём он всегда думал и думает до сих пор. Зачем позволять судьбе решать, что ты должен отдать своё сердце кому-то, кто просто раздавит его в кулаке, кто растопчет его и попрыгает на осколках, будто оно ничего не значит; будто ты ничего не значишь? — В общем... поэтому я никогда не думал о том, чтобы найти своего соулмейта. Никогда не хотел. — А потом случилось всё это. Случился ты. Быть чьим-то соулмейтом — не значит быть хорошим человеком, или подходящим кому-то человеком. Но был ли бы я так в этом уверен, если бы у меня был такой соулмейт, как ты? Минхо чувствует себя нелепо, сидя здесь — плача и изливая душу парню, который не знает его имени и даже наверняка не слышит, — но он просто не может остановиться. — Знаешь, мне правда очень хотелось бы, чтобы ты был моим настоящим соулмейтом. Хотелось бы, чтобы всё это не было одним большим недопониманием. Хотелось бы, чтобы у меня был реальный повод приходить сюда каждый день, читать тебе книги, встречаться с твоими друзьями, узнавать у доктора о твоём самочувствии. Хотел бы я узнать, какой ты на самом деле — самому, а не из историй о тебе. Но я не твой соулмейт, и тот факт, что я сейчас здесь, никому из нас не делает лучше. Минхо пытается взять себя в руки, проводя ладонями по намокшим щекам. После такого он явно весь опухнет. По крайней мере Дуни не станет его осуждать, когда он вернётся домой. А вот Феликс бы мог. Феликс, стоящий в дверях палаты. Феликс, который, вероятно, слышал всё, что только что сказал Минхо.