Закат пахнет порохом

— Ты меня услышал. Только кратко ответил Ци Жун, хмурясь. У Хуа Чэна возникло сразу множество вопросов в голове, но он понимал, что задаст хоть ещё один — точно отхватит. В этой комнате некуда было прятаться, только если под стол: чудесный вариант, там бы точно его сразу засекли и прибили на месте. Даже неизвестно, кто из этих двоих. С одной стороны, сам виноват, что без предупреждения влез на второй этаж к людям, которых почти не знал и даже почти наладил контакт с одним из представителей их рода. А с другой, почему сама Кровавая Роза должна теперь вдруг спрашивать разрешения хоть на что-то, даже на такие мелочи? С подобной властью он вырос достаточно эгоистичным. Не то, чтобы он боялся хоть кого-то, особенно младшего брата Ци Жуна, который недавно сюда переехал. Наоборот, скорее всего, если Се Лянь заметит его хотя бы на секунду, то ужасно испугается. Однако тогда появится слишком много недопониманий, и придётся детально разъяснить каждое. А оставаться здесь и объяснять что-то точно не хотелось. Он изначально пришёл сюда ради одного человека и разговора с ним, чтобы расслабиться и отвлечься от остальных событий: душевных бесед давно у него не было, кроме как с Хэ Сюанем, а Ци Жун казался хорошей кандидатурой. Если этого зверя, конечно, ещё укротить и завоевать хоть какое-то доверие. Пусть лучше сейчас он спрячется, учитывая, что это может пойти в люди и стать грязным пятном на и так чёрной репутации — «он что, клеится к парням? Ну и идиот, хоть бы скрыть попытался». Поэтому Хуа Чэну оставалось только хмыкнуть и закрыться в длинном шкафу, прячась в куче несложенной одежды самых разных цветов. Тот присел и спиной прижался к стенке, прислушиваясь. Со стороны это выглядело ещё хуже, чем являлось на самом деле: это и так совсем нехорошо, что Ци Жун прятал своего нового, похоже, приятеля, так ещё и в шкафу от другого человека, словно муж скрывал любовницу от сварливой жены! Однако последствия могут быть схожи, поэтому лучше просто дать брату зайти, сделать свои дела и поскорее свалить. Вскоре Се Лянь открыл дверь после восклицания «входи» и выдохнул, осматриваясь. Он прошёл внутрь и начал что-то искать, копошась, как майский жук в разных частях комнаты, которые обычно, как и сейчас были завалены всяким необходимым и ненужным хламом. Ци Жун же придвинулся к стене, наблюдая за его малейшим движением, чтобы тот даже на метр не подошёл к злосчастному шкафу. Вскоре Се Лянь вздохнул и развернулся. — У тебя не комната, а какой-то хлев! Я не могу найти одну свою вещь. — Ну, если бы ты её хорошо убрал, ничего бы и не было. Только подметил он колко в ответ, закрывая глаза и скрещивая ноги. Хуа Чэн особо не был заинтересован в подслушивании семейных бытовых споров, поэтому только пытался устроиться поудобнее в столь тесном помещении, ютясь среди разного вида тряпок. Даже можно было внешне определить, какие кому принадлежали. Ведь братья различались не только характерами, но и стилем в одежде. Се Лянь носил вещи лёгкие, светлые и простые: белые футболки, брюки, весенние куртки, которые сливались с окружающими. А Ци Жун любил выделяться: яркие, иногда даже кислотные цвета, как шипучка на языке, джинсы и кроссовки. Откуда он смог раздобыть футболку с Криминальным чтивом? А вдруг Хуа тоже хочет такую? Кровавая Роза внимательно всё осматривала, параллельно отчаянно стараясь не выдавать себя и даже не дыша. Через время, когда Се Лянь перестал с тихими ворчаниями рыться в куче вещей, он уже обрадовался, что сейчас тот сдастся и уйдёт искать своё в каком-то другом месте. Но всё оказалось только хуже. Вместо этого он наоборот поднялся и посмотрел на длинный шкаф, заинтересованно спрашивая. — А там её не может быть? И Ци Жун сразу растерялся, отводя взгляд и надеясь, что он не слишком палит всё одним только своим видом. Нет-нет, куда угодно, пусть хоть в полки с кучей личного залезет, но не туда точно! Се Лянь наверняка подумает что-то не то, если увидит Хуа Чэна у него в шкафу. Честно признаться, он бы сам подумал что-то непотребное на его месте. Поэтому он только отрицательно потряс головой, как будто нервно и слишком быстро. Его уже выдало каждое движение, просто брат многое пропускал мимо глаз, непонятно, по своей воле, из любви к нему или из собственного недосмотра. — Нет! Там точно нет. Там только мои вещи. Се Лянь посмотрел непонимающе, мол, а почему же тот настолько против и вообще настолько сильно сопротивлялся именно против обычного шкафа, а Хуа Чэн еле сдержал и своё недоумение, только сильнее притаиваясь. Один лишний искусственный звук, который точно издаёт человек — и он сам труп. Так и устраивай романтические вечера какому-то понравившемуся парню с бара. Во-первых, формулировка была слишком странная: Кровавая Роза по природе своей даже и не задумывалась быть чьей-то, прорастая в гордом одиночестве. Во-вторых, Ци Жун уж слишком очевиден. Вот так будет представление, когда после быстро промямленных слов «там только мои вещи» длинные двери широко раскроются, и на деревянном полу будет скромно сидеть Хуа Чэн. Се Лянь посмотрел на него, чуть хмурясь, а после всё же решил смиловаться в этот раз. Он только начал быстро прибираться в комнате, бормоча в то время, как старший брат облегчённо переводил дыхание. Ещё бы минута такого напряжение — воздух бы начал заканчиваться, причём довольно быстро. — Так говоришь, как будто у тебя там глава мафии прячется. Усмехнулся он, пока Ци Жун только отмахнулся, закатывая глаза. — Не думай даже о таком бреде. Давай, дуй отсюда, у меня ещё дела. Се Лянь кивнул и сложил аккуратно несколько лежащих футболок, вскоре заканчивая небольшую уборку и уходя, по факту, ни с чем. — Тогда я ужин приготовлю. Если наш занятой вдруг оторвётся от своих супер важных дел, то пусть спускается вниз. Проговорил напоследок он и закрыл дверь. Старший брат сразу подскочил и запер еë изнутри, тщательно, на несколько замков, краем острого уха слыша, как скрипит открывающийся шкаф. Он вздохнул и всё же перестал хмуриться, — аж на несколько минут, — пока Хуа Чэн вылез из шкафа и отряхнулся от пыли. Поистине ужасающая Кровавая Роза, которая несколько минут таилась среди одежды: Ци Жун только ещё раз удостоверился, что он не опасен. — Тебе нужно было вести себя тише. Подметил хозяин комнаты, садясь на кровать. Глава мафии в ответ сначала громко чихнул в руку от количества вдохнутой пыли, а после хмыкнул, присаживаясь аккуратно рядом. — Это тебе нужно было не палить. И приберись у себя, умоляю. — Почему? Мне так нравится. Или ты планируешь ещё там сидеть? Улыбнулся довольно Ци Жун, понимая, что победил в этой несложной словесной перепалке и наблюдая, как Хуа Чэн сначала замолчал, не зная, что ответить, а после перевёл тему. Нет уж, в шкафу снова он сидеть не будет, ни за что в жизни. Особенно в этом. — Я хотел сыграть тебе песни Нирваны, раз она тебе нравится. У тебя есть гитара. Произнёс он скорее как утверждение, а тот в ответ скрестил гордо руки на груди, максимально строя из себя непонятно что и выделываясь. Это было у него любимое, призвание всей жизни. Если бы была работа, где нужно было только выпячивать свою гордыню, Ци Жун давно был бы миллионером за переработки и самым счастливым человеком на свете. — С чего ты взял? Может, у меня и нет. Конечно была. Просто было совершенно непонятно, откуда взялась такая информация. За исключением пары встреч, он толком и не доставал её, а потому гитара большую часть времени оставалась безучастно покрываться практически летающей в воздухе пылью. — Я один раз был в малоэтажке рядом с вокзалом. Ты там так горланил и по струнам бил, думал, у меня уши завянут. Усмехнулся только Хуа Чэн, полностью раскрывая его. И Ци Жуну теперь ничего более не оставалось, как фыркнуть и достать инструмент из-под кровати: возразить было в первый раз нечего. Но винить его не стоит, ведь люди и не такие вещи вытворяют, когда много выпьют на неизвестной хате. Бордовые глаза бегло прошлись по старой акустической гитаре, пока умелые руки парня умело настраивали старые струны. Она была в небольших царапинах, в каких-то случайно найденных наклейках, в росписях, похоже, близких ему людей, которые почти все остались в прошлом. Её хозяин не особо ласково с ней обращался, — всем даже казалось, что после одного из пьяных концертов он разобьёт её, как поступали некоторые популярные рок-гитаристы, — но хотя бы пытался. Парень в принципе ни за чем не умел ухаживать так, как следует, даже если очень хотел. Все цветы в его доме были выкинуты только тогда, когда они начали в прямом смысле гнить, любая новая кофта через пару дней уже валялась в шкафу или на холодном полу, а гитара выглядела потëртой жестокой жизнью. Но она не была сломана ни разу, и не будет. Удивительно. — Откуда у тебя она? — спросила заинтересованно Кровавая Роза, пока пальцы Ци Жуна, все в серебряных кольцах, аккуратно вновь её чинили. Он делал это настолько часто, что уже даже не думал и делал по инерции, как какой-то снова и снова повторяющийся механизм. — От отца. Родного. Хмыкнул он, бормоча кратко и больше сосредоточиваясь на своём деле. Это буквально единственное, что осталось от родни, ведь пять лет назад те просто бросили его, как ненужную собаку, которая перестала быть милым щенком, а потому и интересной. Единственное, что у него от них по итогу перепало — этот дом и инструмент. Ци Жун никогда не признается, даже себе, но он только из-за этого и научился на ней играть самые простые песни вроде Андрея Губина или Виктора Цоя, несменной классики. Он не помнил лица папы, однако отчётливо помнил его хорошую игру, особенно когда он даже не выпивал. С одной стороны, это стало его мотивацией выучиться хоть чему-то, а с другой — это самая плохая тропа. Меньше всего хотелось повторить его судьбу. Хотелось отличаться, выделяться и стать хоть немного известнее, чем он. Не стать обычным работником в неизвестном селе, с ненавистной семьёй из жены и единственного ребёнка, находить своё утешение в алкоголе и, скорее всего, в итоге спиться. А ведь он уже начал в некотором роде повторять: любил выпить и сыграть какую-то чушь. Какой ужас. Поэтому нужно срочно исправляться. Пробиться из этой глуши хоть куда-то или, если смотреть реалистично, здесь, после возрождения города из пепла, как огненный феникс, построить какую-то карьеру и найти либо никого, либо искренне любимого человека. Пока он такого не нашёл, но он всё равно никуда не спешит. Хуа Чэн только хмыкнул, зная об этой сложной заварушке с семьёй и решая не лезть в это лишний раз: Ци Жун сам наверняка расскажет, когда посчитает нужным, и, наверное, это был первый раз, когда он не перешёл чужие личные границы. Вскоре он принял гитару в руки, в голове перебирая варианты, что сыграть. — Я аккорды только трёх песен знаю. — Играй хоть какую-то. Пожал плечами Ци Жун, выдыхая. Он знал абсолютно все наизусть, заслушивался его песнями, когда их изредка крутили на старом радио и пытался выудить любую возможность услышать понравившуюся группу ещё хоть раз. Он мечтал хоть раз приехать на концерт и увидеть солиста, даже если просто его тень еле как разглядеть на самых последних рядах. С Нирваной ассоциировалось многое, и это всё приходило на ум, пока Хуа Чэн начинал играть самую хорошо запомнившуюся песню. Ци Жун без зазрения совести фанател по року ещё с подросткового возраста, в основном получая пластинки только с русским. А потом он услышал один раз западный, и тот стал самым ярым фанатом, хотя не разбирал текста и повторял по звукам. Парни бывают совершенно разные, и ударяют по ним совершенно разные вещи. Кто-то постоянно страдал из-за неразделённой любви, каждый раз новой и проводил вечера с носовыми платками, у другого эго было выше в три раза больше собственного роста, а потому и проводил время с самим собой, делая вид, что его это более чем устраивало. Он же был одним из тех, кто ничего не боялся, умел постоять за себя и расстраивался только раз за жизнь. Не из-за череды ужасных событий в детстве или другого подобного дерьма, которого, к сожалению, было навалом, а из-за смерти Курта Кобейна. Не то, чтобы он этим привлекал много друзей или влюблённых девушек, зато хвастался и думал только о себе. Хуа Чэну это только нравилось. Он быстро подбирал практически на слух аккорды, так как только слышал песню пару раз и пел тихим, чуть хриплым голосом. Парень ещё никогда до этого не пробовал себя на творческом поприще, ведь работы главой мафии хватало позарез, поэтому просто надеялся, что это звучало не слишком ужасно для первого раза. Второго. Кроме «Кузнечика», конечно же. А Ци Жуну очень даже зашла такая импровизация. Во время пьянки он пел песни веселее и живее, ещё и ломающимся голосом, как у заядлого наркомана или мальчика лет четырнадцати, а в остальное время просто играл что-то, максимум бормоча текст песни себе под нос. Как оказалось, Хуа Чэн очень даже неплохо пел и играл, даже если никто из них никогда этого полностью не поймёт и скажет. Вскоре он расслабился под неспешный темп и спокойный голос, а потому с тихим выдохом, который не смел прервать музыки, тот аккуратно положил голову ему на плечо и закрыл глаза. Он не понимал почти ни одного слова из чёткой английской речи Кровавой Розы, но был в процессе изучения языка, просто чтобы узнать смысл песни. Побольше бы только упорства и терпения. Хуа Чэн не ожидал такого прикосновения, особенно на вторую встречу, но прерываться не стал. Тот только смотрел то на Ци Жуна, то в окно с грязными стëклами, через которые всё равно были отчётливо видны яркие звëзды на синеющем полотне небосвода. Закат давно прошёл, уже стемнело, и сейчас должны были звучать давно знакомые выстрелы. Но в ту ночь не прозвучало ни одного. Глава мафии перед своим уходом сам отдал приказ не открывать огонь друг по другу хотя бы раз в столетие, ведь у него что-то вроде важной деловой встречи. Все сидели по домам, обычные люди удивлялись и радовались, что целую ночь проведут без лишнего страха, а Хуа Чэн был в комнате самого знаменитого фрика Краснорудинска. Всё, чтобы он расслабился. Вскоре тот закончил недолгую песню, за время которой один человек уже успел погрузиться в чуткий сон и аккуратно поставил инструмент на пол, смотря вновь сквозь мешающее виду окно. Парень смотрел какое-то время на яркие точки далеко отсюда, восхищаясь их свободой и высотой и перевёл взгляд на спящего. Его всегда искренне интересовало всё настолько живое и человечное. Наверное, поэтому он влюбился в Ци Жуна, самое настоящее в этом чëртовом городе. —..сегодня очень красиво. Спи крепко. Прошептал Хуа Чэн и слабо улыбнулся. Уже на утро другой только обнаружил себя в привычной тёплой постели, а форточка ещё осталась открыта. Только так он вспомнил, что было, ведь парень всегда любил духоту и не открывал сам на проветривание. Лучше оставить открытым. Вдруг Кровавая Роза зайдёт тем же путём в следующий раз? «We passed upon the stair We spoke of was and when Although I wasn't there He said I was his friend Which came as a surprise I spoke into his eyes I thought you died alone A long long time ago Oh no, not me We never lost control You're face to face With the man who sold the world I laughed and shook hand And made my way back home I searched for form and land For years and years I roamed I gazed a gazeless stare We walked a millin hills I must have died alone A long, long time ago Who knows? Not me I never lost control You're face to face With the man who sold the world.»