Закат пахнет порохом

Жизнь Ци Жуна с момента приезда брата достаточно сильно изменилась. И это даже скорее разговор не о новом поселенце в его скромном теремке, в котором он и в одиночку неплохо уживался, а о том, какие эмоции и события предвещало подобное прибытие. С этого момента прошло всего полтора месяца, и каждый день стал похож на американские горки (Ци Жун лично и примерно не представлял, как они выглядят, но слышал, что они опасные и непредсказуемые). С некоторыми людьми он только пуще сблизился, ужин уже всегда выходил в несколько раз больше, чтобы всем точно хватило, а в его сердце даже поселился один человек, ставший за короткое время чем-то особенным. Ци Жун всегда громко смеялся, чаще всего про себя над парочками на улицах, которые тошнотворно тискались у фонарного столба или посреди разбитого тротуара, мешая ему пройти к себе или выкинуть окурок в мусорный бак. Эти чувства были ему чужды и честно непонятны, да и Ци Жун не пытался их понять. Как можно хотеть связывать жизнь с кем-то другим? Одному хорошо и свободно, делай, что вздумается, никто и слова не скажет. А потом, похоже, судьба решила, что нужно испытать это на собственной шкуре, прежде чем осуждать. Теперь Ци Жун изменился во взглядах кардинально. Ему не нравилась тишина в комнате, поэтому часто проводил вечера на кухне с небольшой компанией друзей. Почти нигде тот не появлялся один, чаще всего выходил куда-то с младшим братом. И в глубине души чувствовалась странная пустота, когда Хуа Чэн прощался с ним. После того неловкого и быстрого поцелуя в щëку, — Ци Жун ещё долго вспоминал его и стыдился, как будто совершил что-то незаконное, хотя, наверное, в этих дворах считалось именно так, — он ещё несколько раз с ним виделся. Без особой причины и напускной серьёзности, как будто это не буквально глава мафии, как в самых сопливых любовных романах с «запретной любовью». Он думал раньше, что дальше хорошей, хоть и не слишком крепкой дружбы из-за их змеиной по природе натуры не зайдёт. А потом, сидя морозным декабрьским вечером, поймал себя на случайной мысли, что образ Кровавой Розы никак не выходит у него из головы. И его силуэт в общем, и все типичные для такого запоминающегося человека черты. Красные глаза, сразу впивающиеся в мозг, острые зубы, бледная кожа, чёрные длинные волосы и постоянная улыбка. Чёрная закрытая одежда, серебряные серёжки на ушах. Ци Жун отметил каждую малейшую деталь и выцарапал её себе в сердце, даже если сам Хуа Чэн о ней не подозревал. Ему было непривычно и одновременно так хорошо, что, возможно, от этого чувства и не хотелось избавляться. Он отлично понимал риски, так как хоть иногда и тупил, но простейшие вещи осознавал. Однако это уже въелось, как паразит или дым самой дешёвой сигареты, и ничего не изменится, даже если сильно захочешь. А он сильно хотел. Перед сном шептал под нос «ну почему я именно такой, а не нормальный», яростно всё отрицал, о поцелуе не упоминал ни разу. Ци Жун и так мощно отличался от серой массы, хоть и массу это категорически не устраивало: пару синяков на теле во время уличных драк лично могли об этом сказать. Прежде чем вернуться к натуральному цвету, перекрашивался несколько раз, искал подходящий стиль, подумывал о татуировке. Но в ориентации точно не хотел. Сам ведь таких презирал. Хуа Чэн относился нейтрально, ведь, пока не трогали его, нет никакого дела — и так проблем по горло, с геями вполне проживёт. А потом это коснулось его лично, и щëки впервые за долгое время перестали быть бледными, когда Ци Жун неуклюже коснулся потрескавшимися губами его кожи и моментально чуть ли не выкатился кубарем из машины. Ему нравилась эта живость в каждом движении. По сравнению с большинством участников бандитских жестоких группировок, в нём всё горело, пестрело желание жить и всё-всë успеть. Ци Жун копил копейки на новую крутую гитару, хоть и привязался к старой отцовской, мечтал после всей этой разрухи поступить в консерваторию или куда там хватит знаний, жил настоящим и будущим одновременно. Ему нравились девушки. Нравились их светлые глаза, длинные вьющиеся волосы до узкой талии, милые обманчивые улыбки. Нравились их ненавязчивые смешки, короткие юбки, высокие каблуки. Нравились их приглашения к себе, уютные комнаты. Но полюбил полную противоположность, Ци Жуна. Хуа Чэн нашёл в нём всё, чего в самом себе не находил. Только ему было жаль, ужасно жаль, что перед ним — амбициозный юноша, у которого ещё всё впереди, а он — Кровавая Роза, которая на всю жизнь обречена убивать людей. Он заслуживал лучшей жизни, поэтому лучше, наверное, было закончить всё это, пока не стало слишком поздно. Пока они ещё молодые, пока у парней есть шанс сойтись с кем-то ещё или не сойтись ни с кем вообще, оставаясь в счастливом гордом одиночестве. Ци Жуна наверняка погубит преступная жизнь, в худшем случае убьёт. Он не приспособлен к ней так хорошо, как Кровавая Роза с самого детства. Поэтому, как бы ни хотелось быть вместе, им не по пути. Они вообще не должны были пересечься, стоит в последний раз увидеться и забыть навсегда. Сердце не должно болеть. Не болит то, чего нет. По крайней мере, Хуа Чэн очень на это надеется.

***

Ци Жун, не подозревая ни о едином плане в голове Хуа Чэна, — он хотел бы иногда покопаться у него в мозгах, чтобы найти причину для некоторых поступков, — сидел напротив него за столом. Он сложил ноги в позе лотоса и думал над картами в руках, так как они затеяли сыграть разок в азартные игры. Кровавая Роза же сидела напротив. Он снова пришёл ночью, так поздно, что Се Лянь недавно завалился спать: непонятно как соблюдающий чёткий график, тот отходил ровно в одиннадцать, и это почему-то выбешивало. Ци Жун так не мог, даже если бы очень захотел. Наоборот, вечером случается всё самое интересное, особенно, когда твой кент — глава самой большой группировки и при желании можно выйти на улицу в поздний час. Хотя Ци Жун рефлекторно всё равно боялся и оставался дома. Ему проще не уходить по опустевшим чёрным углам, где в любой момент может прозвенеть оглушающий выстрел, — не в него, но всё равно неприятно, — а остаться дома, посидеть и поиграть с Хуа Чэном о всякой чуши, а может, и посплетничать о чëм-то с братом. Се Лянь называл это сплетнями. В его случае это было скорее обсирание всего, что попадалось на глаза. Он неуверенно кинул карту на стол червовую даму, одну из оставшихся его карт, но Хуа Чэн закончил, бросая свою последнюю с улыбкой — это оказался козырный валет. Ци Жун фыркнул, да с такой силой, что прядь волос на лице на несколько секунд взлетела и обиженно выложил оставшиеся. Ничего полезного. Все игры, связанные с везением, редко ему удавались. Даже если ему и нравилось это чувство азарта, адреналина и напряжения, просто не выходило. Ничего, как говорится — не повезёт в картах, повезёт...в чëм-нибудь ещё. — Ты снова проиграл. Ловко подметил Хуа Чэн, подпирая рукой щëку и оглядывая внимательно красными глазами. Ци Жуну всегда почему-то казалось, что этот взгляд слишком откровенен, как будто специально. И бесило, и было странно приятно. Хорошо же он вляпался. — Ага, удивительно. Дурак в дурака ахуенно играет. В ответ язвительно произнёс он, поднимая тёмные зрачки. Между ними в последнее время как будто проходил ток, от которого хотелось вздрогнуть и ойкнуть. Ци Жун уже более-менее смирился со странной мыслью, что хочется докоснуться Кровавой Розы. Прошептать какую-то глупость на ухо. Возможно, даже поцеловать. Но ещё рано. У него ещё никогда не было первого поцелуя, несмотря на то, что недавно тому стукнуло аж восемнадцать лет, а ещё это всё-таки парень. Даже если признаëшь влюблённость, не стоит. Как-нибудь потом. У них же куча времени в будущем, верно? —..почему ты всё время приходишь? Как-то неожиданно сорвалось с языка, и Ци Жун сам удивился этому, сразу прикусывая его, как будто наказывая, хотя неприятно стало только самому себе. Не стоило это говорить сейчас. Наверное, самый глупейший из возможных вопросов. Ну конечно, только он так может. Хуа Чэн замолк ненадолго, и глаза стали более мутными. Теперь по ним нельзя было прочитать ни единой эмоции. Он сам не понимал, какие это. Всё так странно и запутанно. Наверное, растерянность. Потому что сейчас нужно сказать ложь. Не очевидную, но огромную. Так будет лучше для них обоих. Иначе Ци Жуну станет в будущем ещё хуже. «Если любишь — отпусти». А он любил. Невероятно. Как никто бы не смог. Несмотря на то, что даже человеком себя не считал. — Просто так, почему нет. И твой брат..такой хороший. Хочется быть к нему ближе. Хуа Чэн надеялся, что не звучал слишком неправдоподобно. Но он увидел смену настроения моментально, заметил, как парень напротив перестал улыбаться, и какой-то внутренний огонёк сразу потух. Что-то ранило Ци Жуна, и он понимал, что. Горько осознавал. Не мог принять. И теперь Кровавая Роза хотела прикусить язык себе. Да чего уж там, он хотел укусить щеку, сильно ударить себя, чтобы жмуриться от привычной боли. Это не физическая боль. Физической хотелось себе отплатить за столь глупый, хоть и необходимый поступок, который мог стать единственным верным выходом. Сейчас в груди отдала другая боль. Более глубокая, она бьёт хуже и заживает дольше. Или не заживает вообще. Ци Жун нахмурился, и, кажется, в уголках глаз образовались небольшие капли солёных прозрачных слëз. «Как это по-детски, — упрекал он себя в душе, — веду себя, как баба», но с собой тот ничего не мог сделать сейчас. Руки сжались в кулак, как будто он собирался ударить, хотя знал, что не сможет. Просто не получится. Он думал какое-то время назад, что если бы Хуа Чэн сморозил самую худшую вещь на свете, он бы дал ему, как следует и прогнал из собственного дома. Только парень никак не ожидал, что глава мафии скажет. А он сам не сможет и двинуться. — Ты серьёзно сейчас? Со злостью и печалью вперемешку воскликнул он, приподнимаясь из-за стола. Как-то не верилось, что всё закончится резко и именно так. Хуа Чэн хоть и планировал это заранее, но тоже не верил. Как странно всё закрутила жизнь: только два человека могли понять его и принять, однако один сейчас в столице пытается всё начать с чистого лица, а второго пришлось оттолкнуть самостоятельно. Такова его судьба. Преступникам можно ненавидеть. Но любить нельзя. — Ну конечно. Никому я не сдался, правда? Ци Жун сглотнул, и почувствовал то, что люди называли комом в горле. С самого начала был прав. Чувства — только ещё одна проблема, не более. Его глаза прожигали, но теперь Хуа Чэн, достаточно говорливый идиот, молчал. Ему нечего сказать. Оставалось только смотреть, как рушится всё то, что он строил. — Мой брат, он ведь лучше, правда? И добрый, и хороший, умный, помогает всем! Просто золото, а не человек! А я..я просто его собака! Ничего мне не остаётся, как следовать по пятам такого гения. А я хоть что-то значу? Хуа, я для тебя что-то значу? Но Хуа Чэну оставалось только молчать и смотреть куда угодно, но не на него. Это будет слишком тяжело и невыносимо для них обоих, а ещё он сразу с головой себя выдаст. Выдаст всю вину, которую испытывал в десятикратном размере за такое предательство. Всё желание просто подойти и сказать, что солгал. Всю свою огромную любовь, которой быть не должно. И за которую пришло время поплатиться. Ци Жуна невероятно бесили эти слова всю свою жизнь. Его с тринадцати лет, когда он вдруг оказался в совершенно чужой семье, постоянно сравнивали со сводным братом, всё время хвалили Се Ляня, чуть ли не до небес его возносили. И чтобы он сам не делал, то навеки оставался для родителей просто каким-то мусором под ногами их родного сына, который только мешал идти. Он иногда жалел, особенно под давлением юношеского максимализма, что вообще родился. Что люди, которых теперь и матерью с отцом назвать сложно, — он и имён, и лиц не успел запомнить толком, да и не пытался, — родили его, бросили в сложный момент, и его, как бездомного лохматого щенка, забрали другие люди, которые тоже добротой не отличились. Потому что Ци Жун отчаянно хотел быть лучше и стремился к этому, но никогда не был выше Се Ляня, как бы ни старался. Судьба изначально подкинула ему богатую семью, обеспеченность, множество хороших возможностей просто так, за существование. А его за существование возненавидело буквально всё вокруг. Раньше он завидовал, причём очень сильно, иногда даже не слишком хорошо скрывая, пока тот не потерял всё и не стал проще, переезжая к нему в Краснорудинск. И только он подумал, что всё будет хорошо, как первая любовь неожиданно заявила, что ему нравится эта идеальная версия человека. А кому понравится неидеальная? Кому приглянëтся не продвинутый книжный червь, прибывший из большого города, вечно готовый всем помочь, а гитарист с большой мечтой, рокерскими шмотками и скверным характером? Кто захочет провести жизнь не со скромным милым парнем, а полноценной угрозой общества, которой пугают родители детей на детской площадке и ограничены любые формы стыда? Хоть один человек. И Хуа Чэн всё равно выбрал его. Наверное, сильнее всего было разочарование. Как странно и горько его ощущать, впервые такое. Как разочарование в нём самом от приёмных родителей. Всё повторилось по кругу. Ци Жун — просто сгусток плохих качеств. Он как дешёвая жвачка, застрявшая накрепко в волосах, как отключенная горячая вода в день важной встречи, как уроки геометрии три раза в неделю вместо положенных двух, как самая холодная и тёмная ночь за весь год, как пустой холодильник и сломанная лампочка. Хуа Чэн так много всего хотел сказать в этот момент, столько неожиданно нежного и хорошего, но не мог. На кухне воцарилась мёртвая тишина, будто никто сюда не приходил. Никто не пил чай и не играл в карты. Никто не задал дурацкий вопрос. Никто не потерял самое важное, что осталось у него в этом жестоком мире. Ци Жун внимательно ждал ответа ещё секунд десять, но видел только позорно прячущего глаза главу мафии. Они так много друг для друга значили, но никто не даст им быть вместе. Так просто невозможно. Ничего не выйдет. И оба понимали это, но до последнего отрицали. План прошёл успешно, и Ци Жун принял за чистую монету столь лживые слова. Однако стоило ли оно того? —..какой же ты мудак, Хуа. Напоследок пробормотал парень и стремительно вышел из кухни, громко хлопая дверью. До этого они вели себя максимально тихо, чтобы никого не разбудить, а теперь было откровенно плевать. Пусть проснётся весь район и посмотрит, какая образовалась сладкая парочка. Наверное, все будут рады. Кроме Ци Жуна. И только Хуа Чэн знал, что тоже рад не будет. Он посидел на одном месте ещё некоторое время и вскоре ушёл из дома, оставляя его навсегда, хоть и хотелось сюда возвращаться вновь и вновь, пока не окоченеешь. И в голове крутилось столько всего, и одновременно только одна мысль. «Нет, Ци Жун. Ты плохой, ты нарушаешь все возможные в мире правила, ты не самый умный и не родился никаким особенным человеком. Но я люблю тебя таким. Безумно люблю. И безумно сожалею, что всё так сложилось. Будь счастлив. И я буду радоваться, зная, что без меня тебе хорошо. Ты — самое лучшее, чего у меня нет.»