Закат пахнет порохом

Ци Жун устало, как будто на последнем рывке, на последнем вдохе перед мучительной смертью дошёл до своей яркой, разноцветной из-за постеров комнаты. Он громко хлопнул деревянной дверью, которая часто становилась беззащитной жертвой периодических истерик хозяина и упал обессиленно на кровать. Кровать была мягкая и спокойная, в отличие от самого Ци Жуна, и обычно он сам так уставал, что валился в неё совершенно без сил, сразу засыпая. Только в этот раз спать не хотелось от слова совсем. То, что произошло сегодня, нужно первее переварить, потому что произошло слишком много, и голова просто взорвётся. Тот закрыл глаза, тяжело выдохнув и почувствовал, как с этим выдохом хотя бы часть этой непередаваемой боли восемнадцатилетнего подростка вышла наружу. Стало немного легче, и парень перевернулся на спину. Даже если так, всё равно оставался огромный груз на плечах, и пока вставать с кровати совсем не хотелось. Его комната была совсем небольшой, но за короткое время стало совсем родной, практически убежищем, самым лучшим спасением от окружающего его мира. Даже не окружающего, а запирающего в узком кругу, от которого негде скрыться и некуда сбежать. Некуда, кроме этой комнаты со скрипучими полами и тусклым светом старой люстры. Он переехал сюда ещё давно, два года назад, как только ему стукнуло шестнадцать. Ци Жун хотел жить один, изредка навещая приёмных родителей, но, к сожалению, ни одной встречи после не вышло: совсем скоро они повесились по собственному желанию. Парень позволял различным мыслям окутать его, потопить с головой, хотя обычно это плохо заканчивалось. И он подумал сначала про них, только помотав головой. Про грустное думать нельзя. Это далеко в прошлом, даже Се Лянь смог их простить и отпустить, а ему, конечно, было сложнее. Они буквально родили его и воспитали, а в итоге их родной сын их и нашёл. Ци Жун редко испытывал жалость, но брата было искренне жаль. Он не заслужил ни этой сокрушительной потери, ни издевательств в Санкт-Петербурге, ни резкого из-за них переезда, ни этого козла Му Цина, который подумал только о себе и своих чувствах, бросая всё нажитое позади из-за одной проваленной миссии. Се Лянь как будто являлся настоящим магнитом для плохих событий. Ци Жун тоже, если так подумать. Его родные родители убежали в Чехословакию сразу после развала и бросили его незнакомой семье, еле знакомой. Зато парня неплохо так улыбнуло известие, что и эта страна совсем скоро развалилась. Куда они тогда будут бежать? Впрочем, всё равно Се Ляню повезло ещё меньше. И не было ни зависти, ни ревности. Ну вот, молодец, с одной плохой темы перешёл на другую. В области груди что-то болезненно сжалось, вспоминая тот самый роковой момент, когда Хуа Чэн, — та ещё скотина, как оказалось (это было ясно и раньше, просто успешно проигнорировано), — сказал, что влюблён в Се Ляня. А ещё сильнее сжалось, когда вспомнил, что он же, весь в крови, заявил обратное. Ци Жун хмыкнул и закрыл глаза. Хоть с открытыми, хоть с закрытыми, перед ним всё равно невольно вырисовывалась картина: тёмный переулок, холодный снег, мурашки по коже, тусклый свет фонаря. Тяжёлое прерывистое дыхание. Кровь. Падающие тёмные пряди. Признание в любви. Потеря сознания. Как это бесит. Ничего раньше так назойливо в башку не лезло, а теперь любым дихлофосом не выведешь. Ци Жун прорычал себе под нос что-то недовольно, — сам не понял, что, что-то в радиусе от придурка до хуесоса, — и перевернулся на живот, утыкаясь лицом в подушку. Он просто хотел спать. Прийти в себя. Не сойти с ума. Так нельзя. Встречаться с парнем, а тем более с местным криминальным авторитетом нельзя. Это неуместно и тупо, они вообще не должны были пересечься. Вспомнился один раз, ещё давно, когда Ци Жун плохо вёл себя в церкви — задувал свечи, загадывая желания, неуместно хихикал и проклинал иконы вместо того, чтобы благословлять. Богохульство? Возможно. Зато выдалось крайне весёлое утро. Какая-то бабка, горбатая, завëрнутая в свой цветочный платок и явно находившая свой смысл жизни исключительно в теории существования какого-то мужика на небе, сказала, что Господь однажды покарает его. Что Ци Жун совершает страшный грех и совершит ещё хуже, а искупиться будет невозможно. Тот не помнил, что ответил на это. Что-то незначительное и гадкое прокричал вслед после вызванного переполоха, вроде «да буит те, родная! Я сам себе Бог». Наверное, то было проклятье. Ци Жун тогда не придал этому особого значения, а теперь только думал о том, как эта старушенция оказалась чертовски права. Не то, чтобы он прямо гарантированно хотел искупления, но смертных грехов совершать не планировал. Хотя, что ему ещё осталось невыполненным в этом долгом списке? Уже были чревоугодие, зависть, алчность, гордыня, гнев, тщеславие. Только похоти не хватало. Ну замечательно. Вроде никто не нужен был, а теперь он ещё и сохнет по своему другу, который сейчас лежит в узкой шаткой кровати с какой-нибудь трубкой. Может, так и надо? Тот тяжело вздохнул и отпустил крепко сжатую подушку, приоткрывая глаза. В любом случае, это ведь правда любовь. По крайней мере из того, что он слышал. Ци Жуна Хуа Чэн никогда не бесил, только изредка, с ним хотелось до рассвета играть в дурака, слушать его дурацкие песни прокуренным голосом, пока тонкие пальцы чуть неумело брынчали на гитаре. Среди разрухи и темноты, смуты и сплошного тумана, Хуа Чэн стал островком стабильности. Это был единственный человек, которому он так доверял. Ци Жун не знал, что его ждёт завтра, выживет ли он и сможет ли достичь рукой до звëзд, но Хуа Чэна знал отлично. Больше, чем он знал себя сам. Парень зарылся рукой в длинные волосы, вновь выдыхая, но уже раздражённо. Как сложно с этими чувствами! Мотает то в одну, то в совершенно противоположную сторону, да так, что голова кружится. Какой это всё казалось несусветной чушью ещё полгода назад, когда Се Лянь не приехал, и в тихом военном городке царило спокойствие. Нужно проведать эту пафосную Кровавую Розу или как её там, уже не важно, как можно скорее. Наконец прийти в сопровождении неловкой тишины, ответить на те идиотские слова, которые стоило бы потратить на что-то более полезное, поцеловать сухие губы. Ци Жун почувствовал, как начали гореть щëки и только фыркнул, вообще швырая бедную подушку на пол со злости. От этого придурка всегда несло дешёвыми вишнёвыми сигаретами. Их продавала в ближайшем ларьке местная спасательница пубертатных подростков, пытающихся казаться взрослыми и конкретно уставших от жизни мужчин средних лет. Как же они воняли, просто ужас, за километр несло. Почему-то всегда снова хотелось почувствовать этот химозный аромат. А ещё во время разговоров Ци Жун всё время подмечал у него пирсинг на языке. Сделан он был не мастером явно, скорее в каком-то закоулке случайным слепым бомжарой, ближайшим кентом или вообще своими руками. Парень хотел себе такой. Смотрелось круто. А целоваться с языком — это как делают пары в фильмах в старом телевизоре. Хотелось попробовать. Ци Жун что из прошлого, что из настоящего себя бы просто сейчас забил до смерти первым попавшимся предметом, желательно по голове и желательно насмерть. Бесполезно, все мозги уже отбило, и он сам это прекрасно знал. Кажется, своим взглядом он практически прожëг дыру в потолке, потому что хотелось вместо деревянных досок видеть бледное худое лицо этой дряни. Надо вернуться в реальность. В суровую реальность, где пока Хуа Чэна нет — Хуа Чэн практически помирает и не чувствует руки. Если пока его увидеть невозможно никаким образом, хоть через окно во время проветривания лезь, то нужно не думать ни о нём, ни о неприятной ситуации, ни о единственной больнице, где его заперли в четырёх белоснежных стенах. Почти как в психушке. Не то, чтобы Ци Жун там был. Поэтому что-то должно его привести в чувство, резко и неожиданно. И, кажется, эти негласные мольбы были услышаны то ли кем-то свыше, либо каким-то из говнарëв на сотне постеров вокруг. – Ци Жун, помоги... Он сразу приподнялся на кровати и чуть тяжело задышал, как будто из астрала вернулся в реальный мир. Это был не странный зов без причины, не таракан в его опустевшей голове, а чёткая мольба с первого этажа от его младшего брата. Отлично, Се Лянь, вовремя. Даже спасибо. Не теряя ни минуты, Ци Жун сразу поспешил спуститься вниз, одним шагом минуя сразу несколько широких ступенек. Он вошёл, чуть ли не ворвался вновь в ванную, — с недавнего времени эта небольшая ржавая комната, похоже, стала настоящим очагом ужасных событий, — и осмотрел быстро Се Ляня, надеясь, что он ничего с собой не сделал. Не сделал. Но он всё равно обнаружил его далеко не в лучшем состоянии: Се Лянь стоял перед раковиной, упираясь руками в неё и тяжело дышал. Ци Жун от этого вида окончательно пришёл в себя и за плечи аккуратно отодвинул брата от раковины, чтобы он не натворил глупостей. В прошлый раз уже натворил, до сих пор волосы не отросли. – Лянь, всё хорошо? Ты в порядке вообще? Вопрошал Ци Жун заботливо, но в строгом тоне, хмуро пялясь на его лицо. Заботу тот умел проявлять исключительно в бесконечной злости и раздражении, эта эмоция в принципе везде его сопровождала. Но Се Лянь знал, что он только хотел, как лучше. Делал всё не так, но старался поступить правильно. Всегда. Сейчас в глазах мутнело, и сам парень чуть шатался, пытаясь пока тщетно сформировать что-то внятное из обрывков слов в голове. Они кружились ураганом, смертоносным и ужасным, всё разрушающим на своём пути. Хорошо, что брат быстро его понял. – Опять голос? Оставалось только потерянно кивнуть. Се Лянь судорожно выдохнул, припоминая дыхательную практику, которой его научил Ши Цинсюань и стало немного легче, но от этого тяжёлый груз на плечах не спал. Он прижался к Ци Жуну всем телом и схватился за него, как утопающий за соломинку. Как за последнюю надежду и веру, что ещё остался в прежнем мире и не откинул коньки. Снова что-то то шепчет ему, то громко орëт на ухо. Угрожает и обещает убить, пробивая насквозь и сводя окончательно с ума, но когда Се Лянь постепенно успокаивается, голос вдали умоляет его не избавляться от недуга. Говорил, что он никогда не избавится от своего проклятия, и этот крест на нём навсегда. Наверное, так и произойдёт. С этим крайне сложно справиться и практически невозможно устоять. Голос говорил гадости чаще всего, но иногда уверял, что он не такой, как остальные. Что Се Ляня, в том числе и из-за недуга бросят абсолютно все, и только голос навеки останется с ним. Порой ощущались и странные, фантомные, невесомые прикосновения к плечам. От этого тошнило. Чувство отвратительное, однако избавиться от него как будто нереально: по крайней мере, сам парень давно прекратил попытки, только пил таблетки и пытался с этим жить. Когда оставался наедине, то громко слал куда подальше, как его и учил Ци Жун, но оно никуда не уходило. Пару раз даже появлялась какая-то размытая фигура, словно чего-то давно знакомого, но спешно забытого. Однажды он даже себя поймал на мысли, что не против такого собеседника, однако попытался быстро убрать эту чушь из головы. С самого начала голос стал его заклятым врагом, и, что бы тот не говорил, ничего не должно измениться. Просто это слишком сильно на него влияло. Просто Се Ляню казалось, что легче подружиться с ним, чем бессмысленно соперничать. Они ведь в любом случае останутся в одном теле, в одной голове. В детстве это его почти не тревожило, всё началось именно с переломного момента. И только его друзья с братом теперь могли помочь, снова спасти. Пока не стало слишком поздно. В этом месте нет хороших психиатров, а в аптеках давно закончились стоящие препараты из-за границы. Се Лянь даже не мог закончить школу, хотя мечтал получить бесполезную корочку об окончании среднего общего, что уж там говорить о профессиональной помощи? Даже в Санкт-Петербурге, где дела определённо лучше, ничего не увенчалось успехом. Там он, отчаянный и только недавно отошедший от смерти родителей, пришёл к психиатру в пахнущий краской, подозрительно белый кабинет. Его усадили за мягкое кресло, где всё равно было невозможно расслабиться и просто дали кучку странных тестов. Парень старался не врать, честно пытался. Наверное, первый пациент в этом месте, кто не лгал. Заполнял странные анкеты, угадывал по чернильным пятнам, какой образ это вообще могло напоминать хотя бы немного, приторно улыбался. Потом вынесли вердикт, ужасный и отравляющий жизнь — шизофрения. Теперь это стало не только странным предположением мозга, но официальным словом в медицинской книжке. Это было принять как будто ещё сложнее. Всё было так по-сладкому хорошо: небо чистое, трава ярко-зелёная, родители всегда рядом, брат готов поддержать, и все его любят. Каждый. И в мире нет насилия, нет ненависти. Как же это наивно с его стороны. Сейчас всё стало ясно, а тот диагноз — лишь первый шаг к полному осознанию, в каком мире на самом деле оказался. Не в том мире, где жил раньше или делал вид, что жил. Не в мире, где все любят друг друга, где никто никому не причинит вреда, где полиция за секунды ловит преступников. А в мире, где полиция ничего не значит, и иногда трупы людей найти проще, чем убитых голубей. И те, и те стремились к небесам, но их навеки приковали к земле: сначала страшно, потом привычно. Се Лянь больной. Ненормальный. Не такой, как все остальные. Его не примут на обычную работу, не будут относиться, как к равному. Не будут относиться, как к человеку. Именно после этого он и сбежал, оказываясь здесь. И только голос никуда не пропал. Хоть он и держался лучше, чем обычно, всё равно было сложно. Ци Жун прижимал его к себе, даже если не слишком любил близкие прикосновения, можно с уверенностью сказать, что и ненавидел всей душой. Опять же, два исключения. Два человека в его жизни и остались. И он уже думал сказать что-то ещё, как неожиданно услышал тихие краткие слова. – Что-то плохое грядёт. Произнёс шёпотом Се Лянь, и Ци Жун замер, теряясь. Он аккуратно отстранился от своего брата, чтобы взглянуть ему в глаза и даже не смог найти подходящих слов. А его брат и не ждал их, прижался только ближе и продолжал ещё тише. – Как будто чья-то смерть. Кого-то важного. Я не переживу, если это так. У меня никого нет, кроме тебя, Фэн Синя и Цинсюаня. Вы не оставите меня? Не оставите ведь? Продолжал он сбивчиво, словно в каком-то бреду, а Ци Жуну оставалось лишь тяжело вздохнуть, поглаживая его по голове. Он не верил в это до жути спонтанное предсказание, это казалось непонятным и слишком преувеличенным, чтобы в будущем оказаться правдой. Какая смерть может произойти? У них, конечно, опасно сейчас в городе, и те, кто могут, бегут со всех ног, однако их всего осталось четверо. Ци Жун точно под защитой главаря банды, Ши Цинсюань прекрасно скрывался под маской обаятельной девушки, а у Фэн Синя никогда не было проблем с законом: тот жил спокойно и вил своё семейное гнëздышко. Что может пойти не так? Наверное, его младший братец просто всё надумал из-за голоса в голове, который просто хотел сделать хуже и напугать. Он прижал Се Ляня к себе, и последний положил голову ему на плечо, закрывая глаза. – Никто помирать не собирается, это я гарантирую. Всё в порядке. Пошли спать. Пробормотал он в ответ, принимая молчание, как знак согласия. Вскоре тот попытался отстраниться, но брат уже спокойно заснул, так как слишком вымотался от постоянных переживаний. Придётся тащить, но ничего, не в первой. Се Лянь просто надумал себе что-то и теперь попытался напугать, однако дела давно под контролем. Он не прав. Так ведь?