Закат пахнет порохом

В жизни всё слишком сложно. Болезнь Се Ляня — практически необратимая, жестокая и поедающая насквозь, выплëвывая из своего рта только маленькие кусочки, обрывки его младшего брата. Ци Жун так хотел помочь, отчаянно и до боли, не мог наблюдать, как он бесконечно мучается от кошмаров, от голосов, от странного тёмного силуэта, однако они оба ничего не могли с этим сделать. Ци Жун вновь позволил своей голове заполниться тревожными мыслями, и они были сплошь о Се Ляне. Конечно, это абсолютно никак делу не поможет, и с ними жить ещё сложнее, но и без них уже невозможно. Ци Жун сам давно заметил, как перестал на самом деле быть бесчувственным куском дерьма. Естественно, на мнение всезнающих незнакомцев ему всё ещё было откровенно плевать, однако теперь он осознал, как ему чертовски важны некоторые люди. Их хочется защищать, хочется уберечь настолько, насколько это возможно, хочется даже крепко обнять, хотя раньше такого желания совсем не появлялось. Он даже мог чëтко перечислить этих людей по именам. Фэн Синь, порядочный семьянин, Ши Цинсюань, не слишком порядочный и скрывающий свой пол, всё тот же Се Лянь, который только учился постоять за себя, обычный приезжий сюда парень, что стал роднее любых здешних коренных жителей. И Хуа Чэн, глава местной группировки. Это имя давно было на слуху, особенно когда тот попал в больницу, но через две недели люди попросту обсудили это и забыли, отпустили, как обычную, рядовую сплетню, которая ничего не значила. Начался февраль, промозглый и такой же холодный. Только Ци Жун не забыл. Наверное, один из немногих. Он и не так много об этом думал, занимаясь своими делами и тщетно пытаясь найти хорошего психиатра, который помог бы брату. Да и просто жил: играл на потрёпанной отцовской гитаре, встречал одинокие рассветы на холодной железной крыше, отсчитывал в бумажном календаре дни до весны. И в этот раз она настала раньше календарной. – Говорят, Хуа Чэн выздоровел. – Что? Ци Жун в тот момент чуть ли не поперхнулся своим напитком из фарфоровой цветастой чашки. Они с друзьями просто распивали чай у себя на скромной, но уютной кухне и общались о всякой ерунде, которая не занимала лишнего места в голове. Перебирали свежие новости, перемывали всем подряд кости и вот, добрались до интересного слуха. Это услышал от каких-то соседских девчонок Ши Цинсюань, а он, как давно было известно его кругу общения, на ухо был востр — ничего не ускользало, и это даже иногда помогало достать информацию для его ненаглядного. В общем, шпион на все руки, в отличие от некоторых: это имя за столом, к сожалению, негласно запрещено. – Ну да, а ты не знал? Сегодня утром выписали. Там вся их орда от радости чуть ли не плясала, я уж думал, что салюты пускать начнут. Поддержал правдивость подобной приятной весточки Фэн Синь, отпивая ещё своего чая. На него миленькой чашки не хватило, да и тот бы не стал из такой пить: мужчина предпочёл гранёный стакан с железным дном, хотя обычно такие можно было наблюдать исключительно в поездах класса эконом. Обычно в бонус шли резкий запах курицы, скрипучие кровати и узкий проход между вагонами. Ци Жун резко поставил свою чашку на стол, да так, что все вздрогнули, а остальная посуда рядом тоже чуть покачнулась. Он, не размышляя ни секунды, встал из-за стола и выдохнул. – А где сейчас Хуа Чэн может быть? Спросил тот, осматривая кратко своих, мягко говоря, ошарашенных друзей. Се Лянь тоже внёс свою лепту: поправил упавшие от небольшой встряски бумажные салфетки и предположил. – Да кто его знает. Наверное, где-то по улицам ошивается, комендантский час ведь. А что? Однако его вполне резонный вопрос остался висеть в воздухе. Ци Жун вышел в коридор и спешно начал одеваться, накидывая на себя слишком уж длинное пальто, — явно чужое, — и высокие сапоги, тоже вряд ли его. Его друзьям ничего более не оставалось, как непонимающе выглянуть из кухни, очевидно ожидая объяснений. – Куда намылился? На дворе уже ночь, нечего тебе шастать. Грубо, но справедливо пытался одëрнуть его Фэн Синь, тяжело вздыхая. Сразу вспоминались ясные и одновременно такие себе деньки, когда его ещё на тот момент девушка всё время ходила по клубам и цепляла флиртом каких-то миллионеров. Его не устроила такая молодость, поэтому всё решилось скорой беременностью. – И правда! Что бы ты сейчас ни задумал – это точно плохая идея. Останься лучше. Присоединился скорее обеспокоенный, чем строгий Ши Цинсюань, но Ци Жун даже не повернулся в их сторону. Тогда в дело вступил и его младший брат, но вместо угоров он лишь вновь попытался достучаться, через время догадываясь. – Ты идëшь поговорить с Кровавой Розой, верно? И тогда Ци Жун обернулся. Он уже стоял на пороге собранный, пытался не зайти за границы маленького коврика, чтобы лишний раз не натоптать и только кивнул. Сейчас в его глазах точно отражалась серьёзность, впервые за долгие годы – кажется, настолько твёрдо настроенным он сам себя ещё не чувствовал. – Да, мне нужно ответить на..то признание. Я потом всё расскажу. Выдохнул тяжело парень, чувствуя, какой морально сложный разговор ему предстоит, и поспешил выйти из дома. Все смотрели ему вслед, и Ши Цинсюань напоследок только улыбнулся довольно. – Значит, мы остаёмся на ночёвку и будем тебя ждать! Самые интересные сплетни ещё впереди. Тихл посмеялся парень, прежде чем дверь с силой хлопнула. Фэн Синь прижался плечом к дверному проëму, хмыкая, а Се Лянь закрыл лицо рукой. Цинсюань глянул на своего друга и спросил чуть тише. – Может, ещё чаю? – Да, не помешает. С таким братом и фильмы смотреть не надо. Протянул тот, ведь, несмотря на возраст, был немного мудрее и с какой-никакой головой на плечах. И действительно, зачем смотреть драмы, детективы или боевики, если можно просто жить бок о бок с Ци Жуном?

***

Голова пуста. Теперь у Ци Жуна нет ни единой мысли. Раньше они угрожающе кружили над ним, словно доставучий рой полосатых пчëл, которые то и дело норовили укусить в самый неподходящий момент. А теперь этот рой улетел, оставил только пустоту. Снег продолжал идти, как будто только усиливался в эту ночь, и температура воздуха становилась всё ниже. Сапоги то и дело проваливались в глубокие белоснежные сугробы, изо рта выходил горячий пар при каждом оборванном вздохе из-за непрекращающегося бега, и сам он весь розовел, от костяшек до носа. Ци Жун, честно признаться, и сам не знал, было ли это из-за сильного холода или из-за Хуа Чэна, которого он так усиленно искал глазами всё это время, собираясь, похоже, оббежать весь их скудный городок. Ноги подкашивались, бежать становилось всё труднее. Он не знал, найдёт ли. Он не знал совсем ничего. Ничего, кроме одной вещи. Что этот придурок во всём чёрном, с довольной улыбкой и длинными волосами, чëрт их всех подери, сейчас ему необходим также сильно, как кислород. Кровавая Роза выпустилась из четырёх стен этим утром и не тревожила его, так как Ци Жун сам всё сломал. Он собственными, только чуть дрожащими руками оборвал все связи, не дал ничего объяснить и затаил сильнейшую обиду в сердце. Сломал самое дорогое, что у него было в этом забытом месте. Да, наверное, всё же самое. Ци Жун долго думал, и сейчас, обыскивая этого идиота, понял, что важнее нет ничего. Это другая любовь. Не любовь к брату, не любовь к друзьям и не любовь к погибшим родителям. Это что-то сильнее, чем всё перечисленное, что-то, что до боли отзывается в теле, что убивает ножом в сердце, и ты не вытаскиваешь этот нож. Потому что без него будет ещё хуже. Уже привык. Уже нельзя по-другому. Многие вещи можно объяснить. Можно объяснить, что такое гипербола, что такое теорема Пифагора, что такое размножение бактерий. А некоторые нельзя, ну никак, даже если изо всех сил постараешься. Что такое красота? Что такое любовь? Что такое счастье? Это те вещи, которые ты ни за что не поймёшь, пока сам не прочувствуешь. Ци Жун сам не понимал и не пытался, считал это всё какой-то чушью. А потом вспомнил свой трепет в душе от лёгких прикосновений, свою потерянность после неловкого поцелуя в щëку, своё спокойствие во время ночных посиделок. И точно понял — это любовь. Это, мать твою, она. Вот про что они все говорили. Ци Жун вскоре устал бежать, остановился около ближайшего дома, оперелся на него устало рукой и дал себе наконец отдышаться. Он искал Хуа Чэна везде, и в итоге, сам того не осознавая, вышел к району, где тот жил. Наверное, стоило пойти сюда с самого начала, а не блуждать. Ноги сами его сюда привели, ведь сам парень не думал об этом. Он не думал ни о чëм. – Ци Жун? Ты чего здесь? Кого-то ищешь? Послышался откуда-то сзади знакомый голос, и Ци Жун почти сразу распознал в нём того, кого так искал. Он развернулся и увидел столь желаемую фигуру. Хуа Чэн выглядел не очень, откровенно говоря: помято и немного устало, видимо, приходил в себя после той сотни слабых отечественных лекарств, которыми его вдобавок к операции накачали. И в этот самый момент Ци Жун понял, что не подготовился. Он никак не планировал эту встречу, и узнал о недавнем выпуске буквально минут десять назад, поэтому, вот так потеря, не подготовил никакой речи, даже близко. Разом позабыл все слова. Впрочем, это неважно. Так даже лучше. Зато он будет говорить чисто и от всего своего растаявшего сердца. – Почему ты..не говорил о своей выписке? Всё ещё немного сбивчиво спросил Ци Жун, поднимая взгляд и смотря прямо в красные глаза. Для всех остальных они были налиты кровью, но, сколько бы парень ни приглядывался, то никогда не мог её там увидеть. Этот цвет был спокойнее. Скорее полевой мак. Мак растёт в поле? Где растёт мак? Наверное, такой — только в этих прищуренных глазах. Хуа Чэн осмотрел его, подмечая, что как будто Ци Жуна жизнь потрепала изряднее, чем его. Пока единственными последствиями от пули стала только тугая перевязка бинтами и уменьшение физических нагрузок, парень напротив тяжело дышал и стоял растерянно, как будто на время упустил что-то важное. Вроде собаки или кошелька. А может, и важнее? – Я ещё отходил, да и смысла не было. Ты не хотел меня видеть. Я прав? Спросил он тихо, впервые без своей тупой улыбки, и теперь от этого становилось даже более неуютнее. В плане, она ведь всегда при нём. А теперь, похоже, разговор намного серьёзнее, и в сотне меняющихся масок нет никакого смысла. Перед возлюбленным нужно быть настоящим. То признание в любви Кровавой Розе уж точно не хотелось упоминать. Оно было правдивым, но точно невпопад и странным, каким-то скомканным, как будто Хуа Чэн от той пули правда мог умереть. Такая глупость. Все эти чувства — одна большая несусветная чушь. Даже если она ему нравилась. Ему нравилось любить, нравилось что-то ощущать. Это так странно и по-новому, но на сердце хорошо. Давно так не было. Он и не думал, что может так. Любить. – Я не знаю, я..думал, что не хотел. Знаешь, я тебя искал. Я сразу ринулся, как только узнал о выписке. Начал бормотать Ци Жун, так как тема была хоть и важной, однако личной. Он опустил глаза, пытаясь судорожно подбирать верные слова и не делать хуже. Парни оба терялись, не зная, как подвести к нужным словам. Одним и тем же словам. – Я очень переживал за тебя, мало ли ты бы погиб. – Я бы не погиб, ты же знаешь, — только отмахнулся Хуа Чэн, давая знать, что всё в порядке, даже если ничего в порядке не было, — я всегда выживаю. Кровавая Роза усмехнулась привычно, и Ци Жун прикусил нижнюю губу: увидев это, Хуа Чэн сразу замолк, хотя слабая ухмылка на лице всё же осталась. Ци Жун сморщил покрасневший нос от упавшей на него снежинки, которая почти сразу растаяла и подметил в голове, что с этой ухмылкой говорить легче. Но от этого она не менее придурошная. Они стояли совсем рядом, около стены какого-то случайного, им незнакомого жилого дома, и топтались на одном месте, словно подростки, боящиеся сделать последний, решающий шаг. Но нужно. Страшно и боязно, но Хуа Чэн уже сделал. Осталось только Ци Жуну. И он делает. Со страхом и тряской, однако делает, вопреки всему. –..я тоже люблю тебя. В звонкой тишине прозвучали резкие, но неожиданно правильные и самые верные слова. Хуа Чэн окончательно затих, теряясь полностью. А снег продолжал идти, уличные фонари продолжали тускло гореть, вороны на тонких ветках деревьев продолжали громко каркать где-то вдалеке. Жизнь продолжала течь вокруг них, только у самих парней как будто остановилось время. Ради этих слов Ци Жун искал его, жадно пытался найти глазами, подбирал нужные словосочетания и не опозориться ещё один раз, потому что ещё один раз ему бы точно не простили. – Я не умею распинаться. Просто люблю. За всё. И навсегда. Ещё тише добавил парень, судорожно выдыхая ещё одно облачко пара. Хуа Чэн ещё сильнее расплылся в улыбке, взял Ци Жуна за продрогшие руки, моментально грея его своими пальцами в кожаных перчатках и приблизился, умело и долгожданно целуя. У него не было много поцелуев, всего несколько штук, так как на отношения времени никогда не хватало. Это было ещё в юношеском возрасте, с красивыми девушками, которых сейчас уже не найти в этом городе. Хуа Чэн в них более не нуждался. И сразу это понял, как начал общаться с Ци Жуном. Ци Жун никогда не интересовался всем этим делом, он считал это мерзкой и неприятной вещью для тупых и отбитых идиотов. Да, в своих мнениях тот всегда оставался радикален, особенно раньше. Что ж, теперь можно гордо расхаживать везде с табличкой — «я тупой и отбитый идиот, но меня это более чем устраивает». Хуа Чэн целовал аккуратно и нежно, но Ци Жун, к сожалению или к счастью, так не умел, поэтому только жадно кусал губы напротив, цеплялся полностью промëрзшими руками его чёрных прядей и совсем не желал отстраняться, закрывая глаза. Кровавая Роза от этого только усмехнулась и отстранилась через секунд тридцать, наблюдая, как его новоиспечённый возлюбленный краснеет от произошедшего. Почему-то в голову ему только сейчас ударило, что, вообще-то, Ци Жун отдал свой первый поцелуй известному криминалу, так ещё и перед этим растерянно признался этому придурку в высоких чувствах. Тот фыркнул, не выдерживая внимательного взгляда и уткнулся носом в не раненое плечо, обвивая руками его шею. Запомнил, значит. Это всё, на самом деле, так страшно. Страшно, что Хуа Чэн мог умереть, несмотря на своё обещание «всегда возвращаться», страшно, что кто-то может узнать об их отношениях или хотя бы увидеть их здесь, прилипающих друг к другу, как мухи. В Краснорудинске, особенно в такие времена опасность поджидала на каждом шагу, и Ци Жун не был уверен, что это всё окажется действительно хорошей затеей. Однако Хуа как будто моментально прочитал его мысли, — есть ли что-то, что он ещё не умеет? — потому что он прижал парня ближе к себе, чуть наклонился к уху из-за небольшой разницы в росте и прошептал успокаивающе. – Я постараюсь тебя защитить, чтобы никто не смел тебе навредить. Я не позволю. Серьёзно произнёс он, и Ци Жун чуть успокоился от этих слов, хихикая и щëлкая его по носу. Наверное, он прав. Ничего не должно произойти, если они будут держаться друг друга. И хорошо скрываться, конечно. – Какие мы важные. Но спасибо большое. Это..важно для меня. Всё ещё капельку неуверенно пробормотал парень, даже если в своих чувствах теперь был окончательно уверен. Ему нравится химозный аромат сигарет, особенно сильный вблизи, острые скулы, бледная кожа, хриплый голос. Нравится его самоотверженность, сила и ярое желание что-то ощущать. Смысла скрывать больше нет. Он действительно любит, а если любит, то навсегда. Как много этого слова. И Ци Жун, наверное, не против произнести его ещё раз сто. Оно простое и понятное всем, от ребёнка в детском саду до доброго седого старика, и в этом его прелесть. Ци Жун тоже его наконец понял, и всё остальное в этом мире перестало быть важным. На лицо капали ледяные капли дождя, мелкие, сразу тающие снежинки, а не было ни шапки, ни зонта. На это парень не обращал уже абсолютно никакого внимания, он смотрел только на Хуа Чэна. А на всё остальное можно и забить, когда твой возлюбленный рядом. – Только не привыкай к хорошим словам, ладно? Ты всё равно дурак. – Умеешь же романтику испортить. Беззлобно произнесла Кровавая Роза, ведь сейчас хотелось только бесконечно улыбаться. Не было ни одной причины грустить, пока они рядом. И Хуа Чэн сделает всё возможное, чтобы эта любовь осталась тайной, маленькой и совместной. Общей. Только их.