Гермиона Грейнджер и профессор ЗОТИ

      Джинни и Рон Уизли, Невилл Долгопупс, Полумна Лавгуд, Гарри Поттер и она — Гермиона.       Дружный отряд собрался вместе, чтобы проникнуть в Отдел Тайн и спасти Сириуса — наперекор здравому смыслу и собственным сомнениям. Никто не произносил этого вслух, но каждый понимал: отправиться в сердце Министерства Магии — настоящее безрассудство, когда юношеская решимость питает надежды перевернуть ход событий во благо и спасти каждого, кто нуждается в помощи. Они не знали, куда шли. И многие не до конца осознавали — зачем. Но все же отступать перед неизвестностью никто не собирался.       Когда Гермиона столкнулась с друзьями в коридоре, в ее голове эхом все еще отозвались слова Блэк. Страх поселился в сознании, сравнимый с предательством собственных принципов и нравов. Вместе с Гарри отправятся четыре волшебника — но разве она могла отказаться? Хоть когда то оставляла Гарри и Рона бороться без нее? Гермиона не позволила себе этой слабости, оставляя разговор с Блэк в секрете и шагая за толпой в самом конце, потому что не умела оставаться в стороне, а не потому что верила отчаянию Гарри. Оглядываясь, Полумна Лавгут с невинным видом сообщила соратнице, что у нее в голове мозгошмыгов больше, чем мыслей. И Гермиона, кажется, впервые ей поверила.       Отправиться в Министерство Магии было решено на фестралах.       Волшебные существа нашли их у границы Запретного Леса.       Гермиона с трудом подавила в себе ужас, когда стая лошадей приблизилась к волшебникам. Она видела смерть Каркарова — и теперь фестралы, неживые порождения случившегося кошмара в Дурмстранге, не скрывали перед ней свой облик. Существа казались ей жуткими, словно сотканными из праха, с кожистыми крыльями, напоминающими пергаментную вуаль. Стараясь не смотреть на фестрала, как будто само внимание могло признать его существование, Гермиона неловко взобралась на костлявое существо.       Взлетев в воздух на крыльях самой смерти, несмотря на ветер и адреналин, колотящийся в висках, Гермиона думала бесконечно долго. Среди мыслей, как камень в ботинке — голос Блэк. Он мешал. Странным, тихим ощущением, будто они совершали ошибку.       Гермиона не помнила, как они добрались до Лондона и протиснулись в телефонную будку, спустившись в Министерство Магии. Ее ноги двигались машинально — через пустые коридоры, под гулкий свод атриума, все глубже и дальше, туда, где магия казалась старше, чем само здание. Колбы с вихрящимся светом, залы без окон и людей, вращающиеся двери — здесь все шептало о том, как легко потеряться. Они искали нужный вход методом проб и ошибок, опираясь лишь на видение Гарри.       Отдел Тайн будто ждал их прихода. Беззвучный, неподвижный, он открылся перед ними жутким сном, из которого трудно выбраться. Каждый поворот казался одинаковым. Пространство шаталось и с каждым шагом паника заставляла Гермиону задыхаться. Палочка горела огнем от напряжения. Руки стали чужими и неповоротливыми.       Они метались между рядами, среди пыльных шаров пророчеств и мрака. Где-то здесь, в одном из проходов, скрывалась причина их прихода. Девяносто седьмой ряд вскоре вытянулся перед ними бесконечным количеством стеллажей с пророчествами и темнотой, рассеиваемой лишь Люмосами.       Гарри мчался впереди всех, выискивая Сириуса и вскоре остановился, уступая осознанию, что ряд пуст.       Сириуса здесь нет.       Он не сказал ничего. Просто замер, ссутулив плечи. И это молчание сказало больше, чем любой крик. Гермиона же на секунду почувствовала облегчение, с надеждой оглядываясь на выход из Отдела Тайн. Это место пугало ее, как живое существо: молчаливое, темное, наблюдающее. Ее Люмос предательски дрожал, слабея. — Гарри, здесь твое имя, — произнес неожиданно Рон, указывая пальцем на стеллаж.       Гарри подошел к Рону и, не договариваясь ни с кем, уверенно протянул руку к пыльному шарику. Его пальцы едва коснулись стекла, как будто тронули что-то, что жило вне времени. Пророчество. С его именем.       Едва уловимое движение, как рябь по воде, показалось в конце ряда.       И через секунду воздух разрезал голос — резкий, ликующий: — Очень хорошо, Поттер. А теперь отдай его мне.       Оборачиваясь, Гермиона уже понимала, что они добровольно пришли в ловушку. Джинни рядом с ней испуганно схватила ее за рукав мантии, что заставило девушку невольно дернуться в сторону, чтобы освободиться от хватки.       Окружая молодых волшебников, Пожиратели смерти выныривали из темноты, будто сами были частью этого проклятого места: живыми тенями, вытянутыми фигурами в черных мантиях и каждая — в маске, скрывающей лицо. Один из Пожирателей смерти чинно снял расписанную золотом маску, раскрывая свой облик. Гермиона пораженно замерла.       Люциус Малфой сделал шаг вперед — театральный, почти любезный. — Отдавай пророчество, — повторил он, — и вы уйдете отсюда живыми.       Гермиона едва расслышала его слова — ужас охватил ее целиком. Все происходящее отступило, будто заволоклось плотной пеленой, через которую не дотянуться ни рукой, ни мыслью. Взгляд девушки невольно зацепился за другую фигуру. Чуть левее Люциуса. Полшага в тени.       Только глаза, пристально смотрящие лишь на Гермиону, были видны из-под маски, с тонким серебряным узором по краю. Безумные, темные. С тем огнем, что когда-то был источником ее упрямой надежды. И теперь — оказался концом.       Блэк.       Чертова Блэк стояла прямо там — в строю, в маске, среди преступников, приносящих лишь смерть и разрушения.       В этот миг душа, казалось, покинула тело Гермионы.       Это был удар — по сердцу, по внутреннему равновесию, по тому, что держало ее на ногах. Гермиона сжалась, замерла, надломилась с треском, будто из-под нее выдернули опору, на которой держалась не только стойкость, но и само ощущение реальности происходящего.       Этого не может быть. Этого не должно быть.       Но ошибиться было невозможно. Она готова была узнать эти глаза среди тысячи.       Гермионе хотелось разрыдаться. Сознание пыталось отрицать очевидное. И не могло. Она не замечала панику друзей вокруг, не слышала, о чем говорили Гарри и Люциус Малфой: все внимание было приковано к темной фигуре, молчаливо прожигающей ее взглядом в ответ. И в этих глазах не было того, на что Гермиона втайне понадеялась: ни объяснения, ни раскаяния, ни защиты.       Как будто все происходящее вокруг — личное недоразумение.       Неважная сцена из пьесы, в которой они обе не играли главных ролей.       Люциус продолжал говорить: о добровольном решении, о смысле пророчества и личной истории Гарри, что не имела к Гермионе никакого отношения — сейчас ее касался лишь взгляд Блэк. Чувство разъедающей боли настолько плотно поглотило девушку, что она едва почувствовала как Гарри наступил ей на ногу, взывая к вниманию. — Разбей, — прошипел он едва слышно. — Что? — выдохнула та. — Разбей стеллажи.       Гермиона повернулась к Джинни, шепотом передавая слова Гарри. Блэк в ту же секунду подняла руку, отчего Люциус запнулся, сбившись на полуслове, словно по команде переходя от слов к делу. Описательная картина авторитета заставила Гермиону в ужасе вздрогнуть. И в жесте этом — еще один удар. Еще одно предательство. Указание было безмолвным, почти невидимым, но ее послушались. — Я даю тебе три секунды. Отдавай пророчество, — тут же велел Люциус.       Медлить было некогда. Гермиона подняла палочку и без колебаний направила ее вверх. Друзья тут же повторили за ней. — Редукто!       Пророчества раскатом грома взорвались над ними. Стеклянный дождь осыпал пол, и сотни голосов заговорили одновременно, вырываясь из шаров. Белесые силуэты духов громко произносили пророчества — вперемешку, обрывками. Эхо прошлого смешивалось со звоном стекла, с треском ломающихся полок и крошечным шансом на побег. — Бежим! — крикнул Гарри.       Он схватил обомлевшую Гермиону за мантию и потащил вперед. Девушка себя не помнила и бежала изо всех сил, едва чувствуя свое тело. Захлебываясь воздухом и рвущимися рыданиями, она едва осознавала происходящее: стеллажи вокруг рушились вместе с ней, подобно предсказаниям с бесконечных ярусов, и ее сердце разбивалось с каждой секундой.       В голове туман, агония подбитого зверя отчаянными всхлипами вырывалась из ее грудной клетки.       Она мчалась в неизвестность, плутала в рядах, отрываясь от шума сражений, от друзей, от пекущей под ребрами боли.       Стоило ей увильнуть в пустеющий ряд, как за спиной раздалось движение.       Все произошло слишком быстро.       Не успела Гермиона даже оглянуться и издать хоть какой-нибудь звук, как ее жестко схватили со спины, закрывая рот рукой, другой припечатав за талию к себе.       Крепко, резко, но не больно.       Гермиона сразу поняла, чьи руки словили ее.       Одного горячего дыхания над ухом хватило, чтобы разогнать мурашки по всему телу, а сердце заставить екнуть так, что вся ее душа замерла пугливо, боясь очередного неминуемого удара.       Будучи во власти всепоглощающего ужаса, забравшегося вовнутрь черепа, девушка замычала что есть силы, в безуспешной попытке закричать, забрыкавшись в чужой хватке и напрочь забыв о волшебной палочке. Она боролась так отчаянно, будто вырывалась из лап собственной слабости. В мыслях пульсировало одно единственное имя, которое было для Гермионы символом падения, ее дурости, ее роковой ошибки.       Глупая. Очень глупая. И она, и жизнь в целом. Все это — сплошная дурная глупость, которой нет достойного оправдания.       Гермиона сопротивлялась до последнего, завывала и дергалась в стороны, и в какой-то момент ее резко отшвырнули вперед. Свалившись с ног, девушка прочесала колени, ударившись челюстью об плитку. В ладони яркой вспышкой боли впились осколки стекла.       Приподнявшись, Гермиона обернулась и, едва увидев фигуру Блэк, мгновенно занесла волшебную палочку: — Остолбеней! — она хотела закричать во все горло, но в итоге едва расслышала саму себя.       Слабое заклинание тут же отразилось едва заметным маневром руки, взрываясь каскадом стекла над головой. Рыдая от переполняющих эмоций, Гермиона атаковала еще раз. И еще. Хаотично, неуклюже, не прицеливаясь. Окровавленные пальцы едва слушались ее. Блэк лишь отбивала заклинания в стороны, отчего попытки защититься венчались лишь разрушением вокруг и новыми всплесками осыпающегося на них стекла.       Казалось, прямо сейчас с таким же успехом вдребезги рушилась всякое доверие и надежда, что они хоть когда-то были на одной стороне. — Хватит! — отозвался голос Блэк сквозь какофонию звуков.       Гермиона послушно замерла и загнанным зверем посмотрела на стоящую над ней женщину, шумно дыша сквозь унизительные рыдания. Злость бурлила в груди, душила непрошенной истерикой, застрявшей в горле, но атаковать Блэк вновь Гермиона уже не могла — все равно что отмахнуть мотылька от тусклой лампочки во тьме.       Ураган из стекла и кричащих пророчеств стих. Где-то вдалеке все еще гудело сражение: девушка отчетливо слышала крики друзей, Пожирателей смерти и хаотичные взрывы заклинаний. Гермиона не знала, как найти правильный выход. Его в принципе не существовало: отсутствие пути и здравого смысла заставляли лишь покорно выжидать конца.       Блэк шагнула вперед. Под каблуком хрустнуло стекло. Гермиона с испугом приподняла палочку, но та через мгновение оказалась выбита из руки невербальным заклинанием, отлетая к ногам женщины.       Любой другой сейчас на ее месте до смерти испугался бы Блэк. Ее взбудоражено-озлобленный вид явно не взывал к доверию, как и вся ситуация. Но Гермионе не было страшно. Несмотря даже на то, что теперь они совершенно не знали друг-друга. Ей больно до истошного крика от отчаяния, от того, что она вновь встала лицом к лицу с Блэк, что смотрела на нее с такой стылой злостью, будто сама Гермиона была виновной в ее предательстве.       Блэк приблизилась почти бесшумно. В ее движениях была странная осторожность, неуместная здесь, на поле боя и среди хаоса.       Не разрывая зрительного контакта, женщина медленно опустилась перед девушкой, поравнявшись лицами. Изогнутая волшебная палочка коснулась Гермионы, обогнув кровавую дорожку у ключицы — движение почти мягкое, как если бы она не собиралась проклясть, а просто дотронуться.       Вздрогнув, девушка только сейчас почувствовала, как ее тело невыносимо жгло и болело: стекла впивались мелкими осколками в кожу, точно иглы, и Гермиона с горечью заметила отвращение в глазах Блэк, изучающей окровавленные руки и лицо напротив.       Они не шевелились пару секунд. Сквозь прорези маски доносилось тяжелое дыхание. Слабый Люмос с трудом освещал их уединенный уголочек тьмы. Гермиона заметила кудрявую прядь волос, выскользнувшую из-под капюшона Блэк и всхлипнула. Эта деталь била ее под дых — напоминала, что она даже на секунду не ошибалась в своей догадке.       И в этот момент — короткий, как вдох — Гермиона ждала слов. Прощальных. Объясняющих. Любых. Но заклинание пронзило ее грудь без театральных разговоров: с тишиной вместо надрыва, с ощущением предела, когда эмоции уже не кричали, а давили изнутри как медленно растущая пропасть. И Гермиона стремительно падала в нее, теряя сознание. Фигура Блэк расплывалась перед ней, утопая во тьме.       Гермиона потеряла счет времени, плескаясь в лихорадочных попытках вынырнуть из вязкой пустоты. Тело стало чужим, тяжелым, как мокрое пальто. Казалось, она лежала на дне болота, не в силах пошевелиться. Где-то вдалеке, за пеленой боли и усталости, она почувствовала движение. Ее взяли на руки. И понесли. Стекла впивались в кожу еще яростнее.       Когда ее резко бросили на землю, Гермиона застонала от пронзившей каждый сустав боли, на мгновение вырываясь из окутавшей ее темноты. Окружающее плыло и растворялось перед глазами. Единственное, что различалось четче всего — звуки сражений, канонадой отдающие в голову. — Дамблдор! — раздался истошно-радостный крик.       Едва приоткрыв глаза, Гермиона выхватывала лишь обрывки: не в силах сфокусироваться, она обнаружила себя в совершенно другом месте, где в центре комнаты возвышалась Арка, а возле нее сражались двое, не замечая никого вокруг. Вспышки заклятий были яркие и короткие.       И среди этой битвы Гермиона вдруг узнала Сириуса. — Ну же, давай! Покажи мне, на что ты годишься! — кричал он своему противнику, издевательски смеясь.       Сириус боролся изо всех сил. Резкий, живой, упрямо наступающий. Его пренебрежительный смех походил на собачий лай: он ликовал и был уверен в своих силах. Напротив — Пожиратель смерти, слишком быстрый, чтобы разглядеть, слишком опасный, чтобы недооценивать его кошачью ловкость.       Гермиона едва узнавала эти движения, но почувствовала, что сознание вновь покидало ее. Силуэты исчезали, ускользали, теряли форму. Она обессиленно прикрыла глаза. Последним, что Гермиона успела услышать, был крик Гарри. Рваный, истошный, он пронзил слух, как удар в колокол, став частью тьмы, в которую она провалилась.

***

      Сириус мертв.       Это было первое, о чем узнала Гермиона из уст Джинни Уизли, очнувшись в больничной палате Хогвартса.       Битва в Министерстве Магии нанесла большой урон — практически все, кто отправился туда, были покалечены. Невыносимый стыд сдавливал сердце Гермионы: ведь если бы она послушалась Блэк и восприняла ее слова иначе, ее друзья могли бы остаться целы, а Сириус был бы жив.       Обессиленная Гермиона лежала в постели, лишенная всего хорошего, что осталось в ее жизни. Окутанная апатией и ноющей болью от заживающих ран, она боялась узнать подробности у Джинни — та лежала на соседней кровати со сломанной лодыжкой и взаимно избегала общения, переживая случившееся в одиночку. Оттого, игнорируя всех вокруг, Гермиона искусно делала вид, что ее самочувствие хуже, чем было на самом деле.       Она не осмелилась открыть глаза и заговорить даже с Гарри, когда он пришел навестить ее в первый день. Гермионе было искренне жаль друга, но смерть его крестного не коснулась ее души по-настоящему и ощущалась предательски чужой. Она не могла до конца понять его боль, так же как человек не способен прочувствовать рану соседа по больничной палате — лишь сострадать со стороны, не в силах помочь. В ней билась собственная трагедия. Та, что пылала сильнее сочувствия.       Воспоминания возвращались каждый раз, как только закрывались глаза. Даже сквозь спутанное сознание Гермиона помнила последние минуты сражения — не слова, а действия. Те, с которыми сражалась фигура напротив Сириуса. Поворот головы. Манера стоять. И в этих движениях, с точностью почти телесной, Гермиона узнавала Блэк. Ее мысли метались, как раненные птицы в закрытом помещении: натыкались на стены, падали, пытались взлететь, упрямо выискивая иную версию, другое объяснение, хоть какую-то трещину, через которую можно было бы понадеяться, что увиденное — ошибка. Хотя бы в этот раз.       Гермиона бредила во снах и задыхалась: воздух пропитался лекарствами, чужой болью, болезнями и ощущением абсолютной беспомощности. И даже когда к ней на третий день пришли Гарри и Рон — принесли свежую газету, шоколад и тревожные взгляды — облегчения не наступало. Она нашла в их компании участие, но не спасение от собственных догадок, в которые ей не хотелось верить. — Что тогда произошло? Невилл нашел тебя без сознания в другом конце Отдела Тайн. Мы думали, тебя убили, — с тревогой спросил Рон. — Я не помню, как это случилось, но я отделалась лишь порезами, — глухо ответила Гермиона и продемонстрировала свои руки и шею, туго перевязанные бинтами, — Лучше расскажите, что произошло с вами. Я все пропустила.       Гермиона не была уверена, что готова к разговору прямо сейчас, но все же она внимательно выслушала друзей, спустя три дня узнав о случившемся в Министерстве Магии во всех красках и деталях.       Финал битвы оказался скомканным и странным. Пожиратель Смерти, столкнувший Сириуса в Арку, исчез почти сразу — Гарри не успел его догнать и сразился лицом к лицу с Воландемортом. Тот едва не убил юношу, но с прибытием министров был вынужден отступить. И с этого дня Министерство Магии официально признало возвращение Воландеморта, о чем торжественно гласили заголовки газет.       Но для Гарри это ничего не меняло. Сломленный в который раз тяжестью собственной судьбы, он лишь терзался от желания узнать, кто же убил его близкого человека, ведь цена за безрассудство оказалась для него несправедливо жестокой. Изучая плетение бинтов на своих руках, Гермионе было стыдно смотреть ему в лицо и молчать, не высказывая своих догадок о сбежавшем убийце. От них ей самой было тошно и невыносимо. — Я уверен, Дамблдор все знает! — произнес пылко Рон, насупившись. — Но не хочет нам говорить. — Кстати, он ждет тебя, Гермиона, — отстраненно произнес Гарри, игнорируя слова друга. — Что?       Девушка невольно вздрогнула, непонимающе заглядывая в зеленые глаза, пропитанные горем. Гарри старался скрывать от своих друзей свои эмоции и делал вид, будто потеря крестного произошла у кого-то другого, кроме него. Гермиона не давила на друга и с горечью понимала, что их поддержки никогда не будет достаточно — не найдется в мире человека, у которого хватит слов, чтобы успокоить мучения скорбящего. — Профессор Дамблдор, — тем временем пояснил парень, — Когда я уходил от него сегодня, он сказал, что хочет увидеть тебя и поговорить. Ты пойдешь к нему?       Гермиона не нашла причин отказать: она уже вполне способна передвигаться, да и само приглашение вызвало в ней небывалый интерес. Директор никогда не вызывал ее для личной беседы в свой кабинет.       Спустя пару минут Гарри и Рону, гонимым колдомедсестрой, пришлось покинуть компанию Гермионы.       Терпеливо дождавшись, пока мадам Помфри снимет с нее повязки, девушка с осторожностью взглянула на свои руки: они все еще были в мелких белесых шрамах, неприятно чувствительных к прикосновениям. В первый же день бинты были полностью пропитаны кровью, а раны пульсировали, мешая спать.       К счастью, Помфри позволила Гермионе покинуть палату. Поспешно переодевшись, девушка отправилась прямиком к директору, не теряя ни секунды. Дойдя до горгульи, охраняющей его кабинет, она произнесла пароль и, вздохнув поглубже, толкнула тяжелую дверь.       Кабинет Дамблдора был разгромлен. Последствия эмоций, которым Гарри не сумел дать берегов, кричали о его ярости на каждом шагу: пол был усыпан обрывками пергамента и осколками стекла; одна из тумб осела набок, и книги выпали из нее, как выброшенные мысли; старинный глобус криво покачивался на своей латунной оси и грозил вот-вот свалиться под ноги.       Гермиона осторожно перевела взгляд на директора. — Добрый вечер, сэр, — поздоровалась она, закрывая за собой дверь.       Дамблдор сидел в мягком кресле за столом. Посмотрев на нее в ответ, он сразу же оживился и улыбнулся с той теплотой, что могла бы растопить тревогу в сердце каждого, кто нуждался в успокоении. — Добрый, Гермиона. Я надеюсь, ты не прибавишь моей комнате еще большего беспорядка, — произнес с усталостью директор, равнодушно разглядывая нанесенный ущерб своему кабинету, — Проходи, присаживайся. Я налью нам чаю.       Гермиона кивнула и села на край стула напротив Дамблдора, с трудом напрягая спину. Внутри все гудело — от усталости, стресса и неизгладимой вины. — Как поживаешь? — добродушно спросил директор, подавая блюдца с угощениями перед ученицей.       Девушка отделалась позитивным ответом и замолчала. Директор тем временем разлил чай в фарфоровые чашки и подал одну Гермионе. Та же чувствовала себя настолько обессиленной, что даже горячий напиток и умиротворенная тишина не помогли сбросить напряжение, поэтому, едва подбирая слова — жаловаться на последствия своей же глупости было до ужаса стыдно — она тихо произнесла: — То, что случилось в Министерстве… я прошу прощения. Мы хотели как лучше. — Гарри повезло, что ты была рядом, — мягко ответил Дамблдор.       Гермиона замерла. В горле стоял ком, предательски сбивая дыхание. Хотелось расплакаться. С каждой секундой молчания внутри росла боль, почти физическая — она распирала изнутри, и дрожащее тело не справлялось с тем, что душа отказывалась больше держать при себе. Ее руки неконтролируемо тряслись, чай переливался через край, но Гермиона этого не замечала. Все ее существо думало лишь о предательстве Блэк, увиденного воочию, и смерти Сириуса, скрытой от ее глаз. Она должна рассказать. То, что она знала. То, что нельзя было держать в себе ни секунды дольше.       Она вскинула голову — глаза блестели от слез, губы дрогнули, и в следующую секунду она сорвалась. Нервным движением отставив чашку на стол, Гермиона с отчаянием произнесла: — Я узнала Блэк среди Пожирателей Смерти в Министерстве! Это она убила Сириуса, не так ли?       Дамблдор не отреагировал. Даже не моргнул. Ни искры удивления не отразилось на его лице — лишь мягкий взгляд демонстрировал ей привычную снисходительность к очередному всплеску юношеских эмоций. — Сириус атаковал ее первым, — спокойно ответил Дамблдор.       Гермиона замерла.       На долю секунды ее перестало существовать. Ни звуков, ни движений — только внутренний гул, как после взрыва. Она чувствовала, как внутри рушилась она сама: слепое, дрожащее чувство негодования жгло прямо под ребрами. — Вы оправдываете ее? — сорвалось с ее губ. Голос дрогнул, то ли от шока, то ли от обиды. — Ее — убийцу единственного родного человека для Гарри?!       Эмоции в ней вспыхнули огнем. Гермиона злилась на себя, на директора, на саму Блэк, но была не в силах повернуть время спять, чтобы исправить хоть что-то. — Начнем с того, что это Сириус хотел ее убить, прекрасно зная, что не стоило лезть на рожон и оступился. Проиграл. Так бывает.       Дамблдор произнес это с той же интонацией, с какой мог бы прокомментировать неудачный ход в шахматной партии, благодушно разводя руками. Гермиона посмотрела на директора с неприкрытым осуждением, растеряв все слова. Ей не хватало ни хладнокровия, ни мудрости, чтобы принять трагедию без крика. — Давай кое-что разъясним, — произнес Дамблдор ровным, почти успокаивающим тоном, игнорируя реакцию девушки, — Профессор Макгонагалл рассказала мне, что ты весь учебный год исправно посещала кабинет Блэк после занятий. Это так? — Да. Я выполняла ее работу, — механично подтвердила та, не успевая за мыслями. — Мне следовало узнать раньше, — тихо заметил директор, — Она тебе угрожала? — Нет. Я добровольно согласилась на это.       Ответ прозвучал быстрее, чем нужно. Почти автоматически. Почти защищая. — Быть может, она провоцировала тебя на что-то… плохое? — продолжал спрашивать Дамболдор, все это время неотрывно следящий за Гермионой.       Его тон не менялся, но в нем было испытующее ожидание, словно он наблюдал за чем-то, что должно было вот-вот переломиться.       Гермиона замолчала, в попытках вспомнить минувший учебный год. Обида душила ее и, казалось, любое воспоминание способно подкинуть дров в ее пылающий огонь негодования.       Она лихорадочно перебирала в памяти дни: обрывки диалогов, взглядов, фраз и ситуаций. И к собственному непониманию не могла отыскать хоть что-то, чтобы разочароваться в женщине еще больше. Блэк отказалась поддерживать идею о создании Отряда Дамблдора, но после их разоблачения не выставила Гермиону за дверь в руки Амбридж; она договорилась с Ритой Скитер написать статью о возвращении Воландеморта; и перед самым прощанием сказала девушке не идти в Министерство. Ослепляющая злость невольно испарялась, уступая место тревожному осознанию, что Блэк не причинила ей зла. Даже в Дурмстранге. Все, что было между ними, складывалось в столь очевидный вывод, но детали будто были не на своих местах — как если бы Гермиона пыталась собрать головоломку, в которой части подходили, но разгадка оставалась ей неподвластна. — Нет, — наконец выдавила погасшим голосом ученица. — Хорошо, — сказал Дамблдор, — Вы с ней поладили?       Девушка опустила глаза и почувствовала, как ее щеки запылали за секунду.       Мерлин, лучше ему не знать, насколько. — Конфликтов не возникало, — произнесла сдержанно девушка.       Директор чуть отстранился — улыбка уступила место внимательному взгляду. В его глазах мелькало нечто большее, чем заботливый интерес. Что-то, от чего Гермионе хотелось спрятаться. С этим невинным вопросом будто срывался покров, под которым все это время жили ее никем не признанные, даже ей самой, чувства.       И теперь — будто спрашивали о них в лицо.       Взаимоотношения с Блэк давно переступили черту, о которой никто не говорил вслух. Гермиона уже не помнила, с чего все началось: не было ни ясной границы, ни первого шага. Но с течением учебного года между ними складывалось что-то личное, почти неправильное. Не только между ними, но и в самой Гермионе. Они не открывали души и откровенные разговоры, всегда оставаясь на расстоянии вытянутой руки, но почему-то Блэк стала ближе всех остальных. Будто время, не спрашивая их, сделало свое дело.       И девушке вдруг сделалось горько от того, что Блэк так и осталась для нее закрытой. Еще больше незнакомой.       Думая об этом, Гермиона с трудом удерживала зрительный контакт, и стоило ее взгляду нервозно скользнуть в сторону, как Дамблдор неожиданно предложил: — Я считаю, ты имеешь право узнать ее немного получше. Я вижу в твоих глазах разочарование, которое Беллатрикс от тебя едва ли заслуживает, и готов ответить на твои вопросы.       Ее рука судорожно сжала чашку. Пальцы побелели от напряжения, с трудом слушаясь после ранения. Напиток давно остыл — как и остатки надежды услышать что-то без налета загадочности, без завуалированных фраз и недомолвок.       Слова вырвались, как брошенный в стену предмет — резкие, неотполированные: — Почему Блэк не в Азкабане? Как вы могли допустить ее к преподаванию в школе?       Не отреагировав на очевидный выпад со стороны ученицы, лицо директора оставалось неподвижным. Он глубоко вздохнул и медленно, почти старчески, устроился в кресле поудобнее. Движение было театрально растянутым, словно он подбирал не только слова, но и способ их преподнести, зная цену необходимой перед правдой паузы.       Он сложил руки перед собой на столе, как если бы собирался читать молитву, и начал неспешно рассказ, выкладывая все тайны на стол: — Узнав о трагедии с Долгопупсами, Министерство отреагировало безапелляционно. Несмотря на отсутствие прямых улик, показания Каркарова оказались решающим фактором: суд настоял на пожизненном заключении Беллатрикс, — осторожно начал он, — Буду честен, я воспользовался шатким положением дел и посчитал, что будет куда полезнее привлечь ее на нашу сторону. Согласись, в этом большой толк. Она долго упрямилась, — Дамблдор на мгновение прервался, качнул головой и позволил себе слабую, почти незаметную улыбку, — Признаться, я давно не встречал столь самоуверенной отваги в столь хрупком теле. Беллатрикс отсидела в Азкабане ровно год, прежде чем я вернулся со своим предложением прямо под решетку ее камеры. Дементоры постарались на славу — она согласилась.       Гермиона слушала, едва в силах дышать. Слова Дамблдора впитывались в нее. Один за другим, тяжелые, неуловимо важные, как кирпичи, из которых внезапно начала складываться стена истины. Та самая, которую она столько времени пыталась ощупать в темноте, собирая воедино обрывки, намеки, подслушанные разговоры и упрямое молчание взрослых.       Директор тем временем размеренно продолжал: — Благодаря моим показаниям, ложным алиби и небольшой уловке, ей удалось избежать Азкабана повторным судом, так же, как и семье Малфоев. В обмен на мою помощь она приняла обязательство передавать ценную информацию в наши руки, когда Том вернется. Я знал, что рано или поздно это случится. Беллатрикс тоже. И в этом году ее время настало.       В его словах не было ни сожаления, ни попытки сгладить острые углы реальности — как у человека, который слишком долго живет с последствиями собственных решений. На мгновение взгляд директора стал отстраненным, и Гермионе показалось, что больше она не услышит откровений. Но Дамблдор вскоре вновь заговорил: — Когда я убедился, что Воландеморт вернулся, а ситуация начала выходить из-под контроля, я настоял на том, чтобы Беллатрикс оказалась в Хогвартсе. В стенах школы, я полагал, гораздо проще ее контролировать, в то время как Том был уверен, что он смог внедрить своего человека в мое окружение. Должность преподавателя была скорее формальностью. В любом случае, новые требования Амбридж помогли Беллатрикс облегчить свою участь. И ты, Гермиона, за что я очень благодарен.       Директор тяжело вздохнул и замолчал, как старик после исповеди: не ища одобрения, не страшась осуждения.       Гермиона сжала челюсти. Все, на чем держалась уверенность — простые различия между правым и виновным, светом и тенью — стало серым. Гермиона не хотела об этом думать, но осознание шептало: та, кого она должна бы презирать, теперь не укладывалась в эту новую, хрупкую правду. В ней возродилось что-то упрямо человеческое. То, что не позволяло ненавидеть Блэк. — Но в Отделе Тайн она напала на меня, — произнесла Гермиона, невольно подчеркнув последние слова. — Лишила сознания и скрыла от глаз Пожирателей смерти, — возразил директор, покачав головой, — Я бы поступил так же. — В любом случае, у Блэк не получилось добраться до Пророчества, — упрямо проговорила та, как будто это хоть что-то меняло. — Неужели ты думаешь, что она бы не справилась с вами?       Вспоминая, с какой легкость Блэк положила троих мужчин на лопатки в лесу Дурмстранга, Гермиона поспешно покачала головой. Для того, чтобы схватить шестерых испуганных подростков, едва обучившихся боевой магии, хватило бы одной Блэк. — Операция провалена специально, — подытожила Гермиона, едва сдержав улыбку.       Дамблдор кивнул, но для нее это движение значило больше слов.       Облегчение, сначала робкое, как шаг в отступающей темноте, расправилось в груди. Оно было тихим и радостным, будто возвращение забытого запаха или найденной ценности — той Блэк, которую Гермиона знала и видела.       В этот момент раздался настойчивый, короткий стук, заставивший девушку испуганно вздрогнуть. Дверь открылась без ожидания ответа. — Добрый вечер. Вы хотели меня видеть, — произнес Северус Снейп, и его цепкий взгляд тут же скользнул по Гермионе.       Ответить ему тем же девушка не смогла — лишь нахмурилась, в упор посмотрев в ответ, будто ставя невидимую стену между собой и его присутствием. Его приход казался неуместным. Лишним. И, как всегда, слегка пугающим. — Проходите, Северус, — тихо произнес Дамблдор, жестом пригласив его ближе, и подвел разговор с Гермионой к концу: — Пусть Беллатрикс и не предупредила о ловушке, но сделала все возможное, чтобы вы не попали в руки Пожирателей Смерти. Не стоит забывать, что все имеет последствия. Ей сейчас нелегко. — Что вы имеете в виду? — непонимающе спросила та.       Профессор Снейп не спешил заговорить. Он осмотрел кабинет, как будто примеряясь к тишине и взвешивая, что здесь уже было сказано. Вновь посмотрев на Гермиону, мужчина повернулся к Дамблдору и, чуть склонив голову, тихо произнес: — Позвольте мисс Грейнджер наглядно продемонстрировать?       Это прозвучало не как сухая инициатива, а как часть заранее обговоренного, почти неизбежного хода. И Дамблдор подтвердил догадку Гермионы спокойным ответом: — Для этого я вас и позвал.       Директор перевел взгляд на свою ученицу. Вопрос читался в его глазах. И Гермиона поспешно кивнула, будто тело решалось раньше, чем разум успевал что-либо осознать. — Будьте избирательны, Северус, — предупредил Дамблдор, и мягким движением волшебной палочки призвал на поверхность стола Омут Памяти.       Гермиона видела его впервые, с невольным интересом рассмотрев необычный артефакт, позволяющий изучать воспоминания и проживать их заново. Его стеклянные края поблескивали в свете камина, словно чаша, заполненная лунным светом.       Профессор Снейп подошел ближе, не говоря ни слова. Вытянув из рукава волшебную палочку, он приблизил ее к своему виску и медленно извлек серебристо-серые нити воспоминаний. Они тянулись лениво, как дым, и казались живыми. Снейп вложил их в гладь Омутa, отчего вода дрогнула, стала зеркально-густой, а затем зашевелилась. — Прошу, — пригласил Дамблдор, с легкой тревогой переглянувшись с зельеваром.       Гермиона удивленно заглянула в емкость и кивнула, почти неосознанно.       Что-то странное ворохнулось в ее груди — не страх, но тревога, как перед экзаменом, где на кону не оценка, а что-то большее. Ей казался исключительно священным тот факт, что ей позволяли войти в чужую память.       Волшебная гладь чуть затрепетала от дыхания, когда Гермиона окунула лицо в Омут Памяти, проваливаясь вниз.       Воспоминание приняло ее, как холодная вода утопающего — без сопротивления и жалости. Волна ужаса, липкая, холодная, прошла по позвоночнику, когда перед ее глазами развернулось воспоминание: ее перенесло в мрачный зал незнакомого поместья, где воздух был тяжелым, пропитанным страхом и отчаянием. У стен столпились Пожиратели Смерти. Черные силуэты, безмолвные, как каменные изваяния, дружно молчали. Гермиона не узнала среди них Северуса Снейпа.       В самом центре — Воландеморт.       Он стоял с абсолютной неподвижностью, как острие ножа в темноте. Бледный, высокий, жуткий в своем обличии, будто оживший призрак, облаченный в тленную кожу.       У его ног, стоя на коленях, была Блэк.       Глаза ее полны слез: зрелище само по себе сюрреалистичное, почти пугающее. Гермиона никогда не видела, чтобы она плакала.       Несмотря на униженную позу, женщина смотрела на Воландеморта прямо, не отводя глаз. Не пряча страха, но и не уступая ему. Даже когда он поднял палочку — она не отшатнулась. И в этой неподвижности было нечто более страшное, чем мольба и раскаяние. — Ты меня разочаровала, Белла, — тихо произнес Воландеморт.       Гермиона почувствовала, как у нее в животе все сжалось в комок. Ее собственные колени задрожали, хотя она была лишь тенью в чужой памяти.       Заклятие Крициатуса ударило внезапно, без предупреждения.       Не громом, не вспышкой — тонкой ниткой света, которая впилась прямо в грудную клетку женщины, словно игла в нерв.       Блэк мгновенно повалилась на землю, заходясь в истошном крике, эхом пронзившим помещение настолько оглушительно, что Гермиона почувствовала болезненный звон в ушах. Ее собственное сердце, казалось, готово было разорваться на части от той боли, что обрушилась на Блэк.       Ее крик, нестерпимо женский, в месте, полном мужчин, казался жесткой несправедливостью и карой, которую Блэк выносила за всех собравшихся в этом зале. Окружающие их Пожиратели Смерти разом поникли, отводя виноватые взгляды и изредка вздрагивая от страха.       На нее больно даже смотреть — и слышать. Казалось, кипящая агония в Блэк была смертельной, а пытка совершенно непосильной хрупкому телу ни секундой больше. Ужас и боль съедали Гермиону, будто Круциатус достиг ее грудной клетки; беспомощно опустившись на пол, Гермиона была не в силах выдернуть себя из этого воспоминания, пока оно не проиграется до конца.       Секунды перетекали в минуты. Связки Блэк рвались, дыхание прерывалось.       Крик превратился в беззвучную гримасу. Женщина содрогалась и извивалась на полу, будто что-то внутри нее ломалось заново с каждым мгновением. Не было ни защиты, ни возражения — только тело, пытающееся удержаться в своей оболочке под тем, что уже нельзя было назвать просто мучением. Пальцы скребли пол, оставляя за собой кровавые следы, в попытках за что-то зацепиться, будто в каменном полу можно было найти спасение. Кровь текла изо рта, из носа. Глаза закатывались.       Воландеморт молчал. Он был сосредоточен. Точен, как хирург с лезвием, не чувствующий удовлетворения. Как кто-то, кто искал предел прочности в человеке. И непрерываемый луч, выбрасываемый его палочкой, пульсировал — все ярче, живее, как внутренний нерв организма. С каждым разом он бил ниже, глубже, будто пробирался к сердцу.       Гермиона зажмурилась, и слезы обожгли ее щеки. Она не справлялась. В глазах темнело от ужаса. Хруст костей, доносившейся до слуха, казалось, ломал что-то в ней самой. Это была безоружная, детская невозможность хоть в чем-то помочь. Не выдержав, Гермиона закрыла уши и прождала, казалось, целую вечность, прежде чем осмелилась поднять голову.       Когда все закончилось, наступила странная тишина, в которой не было облегчения. Только ожидание. Воздух в зале остался настороженным, будто пытка снова могла начаться без предупреждения.       Блэк лежала неподвижно. Гермиона медленно, почти не дыша, перевела на нее взгляд, полный ужаса. Она думала, что осилит уведенное, но сердце ее с грохотом провалилось вниз, заставив вскрикнуть от испуга. Тело женщины лежало в неестественной позе: одна рука вывернута, волосы спутаны, губы растянуты в немой судороге.       Ни стона, ни всхлипа — лишь шорох ткани, когда Волан-де-Морт опустил палочку.       Гермиона прикрыла глаза с тихим, неровным вдохом, чувствуя, как желудок скручивался в узел. Ее замутило и шатнуло в сторону. Казалось, она сейчас лишиться чувств прямо здесь. — Заберите ее, — раздался шепот Воландеморта.       Ни один из Пожирателей, трусливо стоящих в тени, не сделал ни шагу. Лишь Нарцисса Малфой, все это время безотрывно наблюдавшая за Блэк, мгновенно сорвалась с места. На бледном лице не было эмоций, но губы и руки женщины заметно дрожали: она бросилась к старшей сестре на колени, пытаясь привести ее в чувства.       Гермиона хотела подбежать следом, но пол внезапно провалился под ногами.       Ее унесло в другое воспоминание.       Через мгновение девушка очутилась в плохо освещенной комнате с каменными стенами и стеллажами, заполненными пробирками до самого потолка, где воздух был плотным, как в подвале. Здесь пахло зельями, металлом и сыростью.       Гермиона рассеяно оглянулась, судорожно глотая слезы и пытаясь отдышаться.       Ее взгляд тут же отыскал в углу два силуэта. Девушка с опаской подошла ближе.       Северус Снейп склонился над кем-то — и Гермиона с неверием узнала Блэк.       Та была в сознании, и от этого в груди девушки облегченно кольнуло. Вид у женщины был ужасный: обессиленная, белее простыни, в приступах мелкой дрожи. Кажется, она совсем недавно пришла в себя. Покрасневшие глаза с пугающей пустотой смотрели в одну точку. Блэк не двигалась, позволяя Снейпу одним взмахом палочки сорвать с себя неизменный корсет с талии, чтобы свободно вздохнуть всей грудью.       Гермиона с удивлением наблюдала, как Снейп проворно приводил Блэк в приличный вид, хмурясь и что-то бормоча под нос. Все отточено и поспешно, будто не впервой: пять зелий, выстроенных в ряд, были влиты ей в рот, пара тройка заклинаний сказана. Он быстро восстановил сорванные связки и мышцы, каждое заклинание сопровождая движением волшебной палочки над ее телом. И спустя пару минут крупная дрожь медленно начала отступать. Взгляд Блэк стал яснее.       Гермиона ощущала это острее боли, как грязную тайну, в которую ее невольно впустили. Блэк позволяла ему, Северусу Снейпу, видеть себя такой. Изломанной. Бессильной. Но ее глаза — воспаленные, в полупрозрачной дымке боли — все еще горели знакомым огнем. — Не дергайся, иначе выверну ее в другую сторону, — строго скомандовал Снейп.       Гермиона заметила, как его пальцы сжимали ее кожу: грубо, но точно, в попытках удержать трясущуюся руку в одном положении. — Давай быстрее, — прошипела Блэк сквозь стиснутые зубы, зажмурившись.       Снейп не сказал ни слова и одним резким, выверенным движением вправил локтевой сустав. Раздался хруст. Громкий. Мерзкий. Блэк дернулась, с губ сорвался сдавленный всхлип. Гермиона невольно вздрогнула следом, скривившись. — Плохо в моей шкуре, правда? — язвительно бросил Снейп, периодично проводя волшебной палочкой по телу женщины, чтобы смягчить накатывающие спазмы и судороги. — В твоей? — взвилась охрипшая Блэк, — Тебя не пытают каждый раз Круциатусом. — Ты права. Темный Лорд мною доволен, в отличии от тебя.       Блэк чуть приоткрыла слезящиеся глаза и посмотрела на Снейпа с такой стылой ненавистью, будто надеялась одним только взглядом хоть как-то отбиться и выглядеть менее слабой. — Я в чем-то неправ? — спросил с наигранным удивлением Снейп, — Ах да, ты убила недосягаемого Каркарова. Но разве этого достаточно для нашей победы? — Нашей — это чьей, Северус? — усмехнулась невесть чему Блэк.       Зельевар демонстративно промолчал, вернув усмешку в ответ. У каждого, очевидно, был свой ответ. — И все же, ты уже полгода бесполезна для Темного Лорда. — А может, я не хочу быть полезной? — выплюнула с отвращением та.       Снейп выпрямился, на секунду остановившись. Его глаза сузились, в них мелькнуло недоверие или, быть может, отголосок чего-то личного. — Что случилось с самой ярой Пожирательницей смерти? — в этот раз его тон был действительно потрясенным, — Вкусила сладость жизни без Темного Лорда? Ну конечно, тринадцать лет без забот под надежным крылом Дамблдора: близкие рядом, Азкабан не грозит, рейдов нет, путешествия по миру… за счет Рудольфуса, если не ошибаюсь? Сейф Лестрейнджа по прежнему в твоем распоряжении?       Блэк молчала пару секунд, после чего лишь коротко ответила на последний вопрос: — В моем. — Мечта, а не жизнь, урвать деньги несостоявшегося супруга. Любовь — безумная вещь, — вздохнул беззлобно Снейп. — Не завидуй, — буркнула Блэк, тяжело дыша сквозь зубы. — С трудом выходит, если честно.       Несмотря на мрачный вид и весьма колкий разговор, подкрепленной взаимными ненавидящими взглядами, Снейп растирал мазь на трясущихся пальцах Блэк с осторожностью, в попытках не доставить еще большей боли. И Гермиона уловила их необычную связь. Как никак — они были действительно в одинаковом положении. Заложники с двух сторон.       Закончив, Снейп провел контрольную диагностику ее тела и безрадужно сообщил: — У тебя сердце слабеет. Еще парочку подобных наказаний от Темного Лорда — и от одного Оглушающего откинешься.       Блэк с раздражением прикрыла глаза, игнорируя замечание. — Ты можешь сбежать, — вдруг произнес мужчина, серьезно нахмурившись, — Это меня Темный Лорд из-под земли достанет, а вот тебя даже искать не будет, уж поверь. — Не могу. Я не оставлю Цисси, да и… я дала клятву Дамблдору, ты же знаешь, — голос ее стал глухим, почти ускользающим.       Снейп задумчиво разглядывал ее сорванные на руках ногти и подытожил: — Ты в полной заднице, Блэк. — Ты тоже.       И в этот момент Гермиону выдернуло из воспоминания.       Голова мгновенно закружилась — она крепко вцепилась в край стола, чтобы не упасть.       В кабинете тихо. Слишком. Ни шороха, ни движения.       Гермиона рассеяно оглянулась, задыхаясь от невозможности разрыдаться прямо на глазах профессоров. Боль была такой, что ее некуда было деть: она не вытекала слезами, не выговаривалась словами, не уходила с дыханием. Лишь росла, разъедаясь в огорчении и жалости к женщине, которая не заслуживала всего этого.       Увидеть Блэк такой было выше ее сил. Кабинет казался чужим, искусственным после того, что она пережила.       Дамблдор все так же сидел напротив, тихо поблагодарив Снейпа. Зельевар вернул свои воспоминания и с исполнительным кивком отступил в сторону. Все выглядело почти буднично, словно они только что обсудили старый архив, а не пытку и ее последствия, которые оставили Гермиону на грани паники. — Хотите еще парочку воспоминаний? — усмехнулся Снейп, глядя на нее с тем самым саркастическим выражением, которое всегда раздражало Гермиону.       Казалось, он получал удовольствие от возможности демонстрировать уязвимость женщины — не жестокости ради, а из своей мрачной, извращенной потребности внушать неприязнь. Уважения он не искал, как не ищет всякий, кто осознает, что его не достоин.       Гермиона невольно скривилась и обратила свой взгляд на Дамблдора. — Ее часто пытают? — прошептала она, чувствуя, как трясло собственное тело. — Она его фаворитка, — кивнул профессор, — Том ставил на нее большие ставки, отправляя в Хогвартс, но Блэк не принесла ему особой пользы. — Значит, каждый раз… — она замолчала, боясь закончить. — Каждый, — охотно подтвердил Снейп. — Быть любимицей иногда хуже рядового — спрос больше.       Дамблдор с тяжестью вздохнул. Лицо его было мрачным, взгляд опущен. Он не мешал, не объяснял, а в Гермионе неминуемо росла ненависть — за то, что он позволил этому кошмару случиться.       Она вспомнила все: ту бесконечную усталость в теле Блэк и дрожащие руки, которые были единственной зацепкой, подтверждающей ее мучения. Ее частые исчезновения из Хогвартса наконец-то обрели смысл. И сама Гермиона — лишь тень, мелькавшая рядом. Рука, которая, сама того не ведая, в те долгие месяцы хоть немного снимала с Блэк изнуряющий вес бумажной работы.       Это была женщина, которую ломали. Снова и снова. Ее использовали лишь для своей выгоды, в то время как она сама — ненавидела, кажется, весь магический мир, в котором Беллатрикс Блэк казалась не зверем, а невольной жертвой жестокой тактики. Мир, где сам Воландеморт был чудовищем не только для врагов, но и для своих. А Дамблдор, потребовавший от Блэк клятвы в самую подходящую минуту — стратегом, лишившим женщину любой возможности доказывать свою пользу в глазах Воландеморта, чтобы не испытывать на себе муки от его наказаний. Все это было слишком. — Что будет с ней теперь? — с трудом отвлекаясь от ужасающих выводов, со страхом спросила Гермиона.       Дамблдор не сразу ответил. Он смотрел в чашу Омута Памяти, как будто не видел вовсе — словно мысли его были где-то глубже, там, куда Гермиона никогда не доберется.       Потом он, наконец, он мягко произнес: — Блэк нам нужна, а прерогатива вновь оказаться в Азкабане — участь весьма… бесполезная, не так ли?       Ласковая улыбка, проскользнувшая по сухим губам, показалась Гермионе жуткой.