Надеюсь, вы все умрёте

      Через два дня в дверь постучали.       На пороге стоял мужчина. Коротко остриженные темно-русые волосы и лёгкая щетина. Черный костюм идеально сидел на нем, а бордовый галстук с еле заметным геометрическим узором придавал образу солидности. Мужчина держал перед собой корочку агента ФБР.       — Специальный агент Джеймс Хэтфилд. Вы Кастиэль Новак, верно?       Голос мужчины был спокойным и располагающим. Кастиэль не задумываясь кивнул. Он пробежался глазами по удостоверению. Джеймс Алан Хэтфилд. Что-то знакомое.       — Проходите.       Недолго думая, агент Хэтфилд двинулся внутрь, но столкнулся с рукой, остановившей его на пороге.       — Обувь, — Кастиэль кивнул на тапочки.       — Да, конечно, — он потянулся к потрепанным кроссовкам, не особо сочетающимся с первым впечатлением о нем.       Кастиэль принес две чашки кофе без молока. К тому времени Хэтфилд ожидал его в гостиной. Его глаза не отрывались от большой черно-белой фотографии, висевшей над диваном.       — Почему бы не повесить цветные?       Кастиэль пожал плечами. Сейчас он заметил, что у Джеймса были зелёные глаза. Оттенок, ассоциирующийся с листвой, которая вот-вот должна пожелтеть. Не самый распространенный. И веснушки, еле заметные, сконцентрированные на носу и вокруг него.       — Так о чем Вы хотели поговорить? — конечно, Кастиэль знал, о чем будет их разговор, но агент не мог быть в курсе о его осведомленности. И не должен.       — Ах, да, — мужчина потянулся в портфель, доставая оттуда черную папку. Когда он выложил содержимое на стол, одного взгляда хватило, чтобы подтвердить все самые страшные мысли. Он отвернулся. — Вы должны это увидеть, — настаивал агент Хэтфилд. — Я оказываю Вам услугу, пытаясь решить всё по-тихому. Или Вы хотите, чтобы это было официально?       Кастиэль шумно выдохнул и лицом к лицу столкнулся с тем, о чем ещё вчера мог лишь строить догадки. И его догадки подтвердились с почти фотографической точностью. Единственное, чего он не мог предсказать — знакового элемента. То, что делало почерк слишком явным и крикливым — нож в щеке. В свой первый раз Джесса оставила его в животе жертвы. Но в последующие разы место варьировалось.       — Я вижу, — сказав это, он старался смотреть куда угодно, но не на стол. — Если Вы считаете, что я мог сотворить нечто подобное…       — Нет, конечно нет, — резко сказал мужчина, словно изначально не допускал такой возможности.       — Но мне может понадобиться Ваша помощь. Смотрите, — мужчина указал на одну из фотографий, как раз ту, на которой в щеку мужчины был воткнут тонкий нож. И пришлось смотреть. — Вы описывали подобное. И здесь, — он указывал уже на другой снимок. — Кому-то очень нравятся ваши книги.       Кастиэль покачал головой.       — Я вижу, что убийца читал их. Но, — он прикусил губу, — не поймите неправильно, это ведь просто мужчина. В моих книгах убитые имеют значение. Судьба главной героини неразрывно связана с их судьбами. А это, — он взял снимок в руку, — просто спектакль.       — Спектакль в Вашу честь, — уточнил агент, и Кастиэлю не удалось сдержать нервный смешок.              — Я этого не просил.       — Если Вас это успокоит, убитый — досрочно освобожденный серийный насильник, — Кастиэль выпрямился. — Его выпустили за хорошее поведение.              — Я… Не думаю, что могу чем-то помочь.       — Есть ли у Вас недоброжелатели?       — Конечно, я же писатель.       Джеймс кивнул. Повисла немного неловкая пауза.       — Знаете, я до последнего считал, что Кастиэль Новак — это псевдоним.       — Все так считают.       Ещё через сутки фотографии оказались в сети. Телефон разрывался от уведомлений и звонков. Вскоре примчалась обеспокоенная Чарли. На удивление, Кастиэль чувствовал себя нормально. Он смирился с тем, что однажды это должно было случиться.       Но Чарли уже несколько раз спросила про его самочувствие. Казалось, что она волнуется больше, чем виновник торжества. Девушка сидела, опустив взгляд куда-то вниз. Уже некоторое время её пальцы постукивали по лакированной поверхности стола. Кастиэль вручил ей стакан теплой воды.       — Ты не моя помощница. На время.       Девушка подняла голову на Кастиэля. В уголках её глаз поблескивало.       — Я не могу бросить тебя на растерзание! Думаешь, мне будет проще сидеть в стороне?       Он придвинул стул и сел рядом с ней, положив руку на её плечо.       — Послушай, всё это — моя проблема. Я не хочу, чтобы ты оказалась в это втянута. Ты не будешь появляться со мной на публике некоторое время и всё. Ты продолжишь быть рядом.       Чарли слегка нахмурились, но кивнула.       — Хорошо. Только пообещай, что не натворишь глупостей из-за всей этой шумихи. Это не твоя вина, и ты это знаешь.       — Я выгляжу так, словно могу натворить глупостей?       Некоторое время девушка пристально смотрела на него.       — Нет. И это пугает. Ты должен быть в шоке, напуган. Должен просить меня остаться. Но ты выглядишь обычно. Я не знаю, как на это реагировать. Что я должна делать в такой ситуации?       Кастиэль улыбнулся.       — Езжай к своей девушке. Она, наверное, готова заживо похоронить меня.       Чарли усмехнулась. На её лице расплылась лёгкая улыбка.       — Не то слово. Не удивлюсь, если она думает, что ты действительно убил кого-то. Ты же не…       Кастиэль закатил глаза.       — Шучу, я просто шучу.       Вскоре Чарли действительно ушла, забрав с собой всякое чувство комфорта и безопасности. Она была его якорем, и иногда он это ненавидел. Ненавидел себя за то, что привязался к ней. Это неправильно, так быть не должно. Не должно быть приятно поговорить с кем-то по душам.       Сначала ты чувствуешь тепло чужого тела, и на мгновенье это может ввести в заблуждение, но вот это мгновенье проходит, и ты чувствуешь себя грязным. Ты чувствуешь отвращение. Близость с кем-то — странная штука. Кастиэль не боялся быть брошенным, вовсе нет. Он боялся странного чувства, которое близость, не только физическая, но и духовная, приносила ему. Чем дольше думаешь об этом, тем хуже мысли тебя посещают.       К тому же, это не так важно. Ведь иногда все было нормально. Нужно хвататься за хорошие моменты, хвататься за нормальность, и все будет хорошо.       Но возникнут проблемы с написанием книг. О чем писать, если всё хорошо? Кастиэлю приходилось балансировать между «всё хорошо» и тем, чему он не смог придумать подходящее название. «Всё хорошо» давало возможность ходить в магазин и просыпаться по утрам. А то, второе… Ну, оно было.       Было неотъемлимой частью его личности. Было тем, что сигнализировало «ОПАСНОСТЬ» даже тогда, когда опасностью и не пахло. Было тем, что заставляло его ненавидеть. Желать кому-то всего самого плохого. Писать книги, в которых героиня до смерти забивает ножом своих обидчиков.       Кастиэль представлял себя на её месте.       Однажды, лет в четырнадцать-пятнадцать, ему приснился сон, в котором он убил свою одноклассницу. Способ давно забылся, но он отчётливо помнил чувство, которое испытал при этом. Вина. Не та вина, которая пожирает тебя изнутри и в конце концов доводит до самоубийства, но та, которая засела внутри твоей грудной клетки маленьким камешком. Ты ощущаешь её физически. Она не разрастается, но забыть о её существовании не получится никогда. Ты чувствуешь острую боль осознания каждый раз, когда по какой-то причине забываешь о случившемся. Это никогда не отпустит тебя.       Во сне он признался своему отцу в убийстве.       Пронувшись, он боялся, что за ним придут.       Кастиэль не способен на убийство. Его агрессия — следствие пережитого в прошлом. Он это прекрасно понимал. Но людей, писавших громкие заголовки, такие подробности никогда не волновали. «Писатель-убийца». Сжечь его, убрать с глаз долой. «А что если наши дети прочитают его книги?»       Теперь вдоль руки ещё одна линия. Не глубокая. По всей длине выступают красные бусинки. Но этого было не достаточно.       Ещё один взмах руки, и он случайно прикусывает щеку изнутри, пока оставляет новый порез. На этот раз глубокий. Даже слишком глубокий. Придется использовать пластырь. Возможно, вместе с ватой.       Холодная вода щиплет. Красноватая смесь воды и крови стекает по локтю, пока Кастиэль не вытирает это бумажным полотенцем. Перекись водорода щиплет сильнее холодной воды.       Всю оставшуюся жизнь придется носить одежду с длинным рукавом. Это проще, чем объяснять всем и каждому, что ему не нужна помощь специалиста. Он в порядке. Сейчас, когда маленькое красное пятнышко поступило сквозь импровизированную повязку, ведь пластырь оказался слишком мал, он в абсолютном порядке.       Ему не нужна ничья помощь и ничьё сочувствие. Даже от Чарли. Да что она знает? Делает вид, что ей не всё равно. Она никогда не сможет понять его. Он может справиться. Ты либо справляешься, либо лезешь в петлю.       Кастиэль не хотел умирать.       Поэтому он справлялся.       Нагибаясь за ватным диском, упавшим на пол, рука наткнулась на кое-что ещё. Прилипший к полу белый квадрат, оказавшийся одной из фотографий, которые принес агент Хэтфилд. Наверное, тот не заметил её пропажи. Глянцевая поверхность переливалась от света лампы.       Тот самый снимок, на который Хэтфилд указывал пальцем. Символ вины Кастиэля перед жертвой.       Но этот человек был плохим.       Хотя, разве убийца вправе решать, кто достоин жизни, а кто нет? Если задуматься, такие вопросы всегда казались Кастиэлю сложными и неоднозначными, и он не мог понять, как кому-то удается дать на них простые ответы.       «Да, убийство — это справедливое наказание», — но разве так мы не уподобляемся убийце? Разве, позволяя нашей темной стороне взять верх, пусть и на мгновенье, не преподносим ли мы ей полное право на наш разум? Убив убийцу, ты становишься убийцей. И что, если на твою голову тоже найдется мститель? Ты скажешь, что ты не такой, что ты другой, и в этот момент окажется, что все твои представления о добре и зле были ничем иным, как субъективным взглядом на объективный мир. И напротив, отрицая все вышесказанное, насколько правильно делать выбор в сторону защиты права на жизнь человека, проигнорировавшего наличие подобных прав у своих жертв?       В своих книгах Кастиэль старался не склоняться в одну из сторон. Его героиня лишь делает то, что делает. С точки зрения общепринятой морали, Джесса совсем не была хорошей. Кастиэль же не хотел давать ей оценку. Она — продукт того, что с ней произошло. Она лишь тень настоящих мировых трагедий, решившая взять в руки нож.       Но сложно применить к своей жизни те же правила, которые ты применяешь к жизни своих персонажей.