иллюзия обмана.

Зеркальная поверхность идет рябью, переливается серебряным озерцом от сквозняка, щекочет кончики пальцев мелкими волнами. Если отщипнуть кусок — свернется в шарик подобно ртути, а после испарится и сизым дымом развеется по помещению. Перцепция в грёзах искажается. Соленое становится сладким, твердое — мягким, нелюбимое — обожаемым. Строившаяся годами операционная система мозга удаляется под чистую, девственную оболочку перепрошивают. Новые знания, насаженные извне, воспринимаются истиной в первой инстанции. Почувствовать подвох невозможно — только если посторонний потянет свои ручонки к коду и впишет ими лишнюю строчку, которая вирусом расползется по сплетениям нервных волокон, вызовет перегрузку и откат к исходным настройкам. Самостоятельно — без вариантов. Грёзы — не сон, где достаточно посмотреть на часы, пересчитать пальцы на руках или пробежаться повторно глазами по любому тексту, чтобы осознать себя вне реальности. Вырваться из их лап — не пережить паралич, фантомные давления на тело и зов астральных голосов. Дверь за спиной отворяется с тихим шелестом, впуская сначала густой аромат дорогой выпивки, никотина и перечного парфюма. Губы Сандея ломает искореженная ухмылка, отражение не повторяет ее, сохраняя на лице печать отстраненной незаинтересованности в происходящем — маска, в которой здесь, в искусственно созданном мире, никакого смысла. — Орел или решка? — спрашивает он, оборачиваясь через плечо. Авантюрин жестом фокусника выпрастывает золотую монету из-за уха. Щелчок пальцами отправляет ее в короткий полет. Она крутится-крутится-крутится — и после приземляется точно в центр раскрытой ладони. Сандей хмыкает, слыша привычный ответ: — Решка. Все работает согласно прописанному алгоритму — без единого сбоя за несколько месяцев. Не то чтобы могло быть иначе: Авантюрин — не тот, кого будут искать, а Семья — не те, кого можно уличить в нечестной игре. Следы могут вести на Пенаконию, но дальше ждет зияющее ничто — вещи, люди или любые разумные формы жизни исчезают, словно их никогда не существовало, словно факт их существования, запечатленный в чужой памяти, — фикция. — Сколько у нас есть времени? Украшения звенят друг о друга, когда Авантюрин скидывает пальто грузной кучей на кресло. Из кармана выкатываются монеты — решки с обеих сторон. Сандей считает: одна, две, пять, шесть. Перепроверяет по привычке, хотя знает количество — каждый день как предыдущий, ни единого отличия, идеальная калька. — Как и всегда — столько, сколько попросишь. Хруст шейных позвонков — Авантюрин крутит головой из стороны в сторону. Прикосновение мягкой потертой кожи к щеке — он никогда не снимает перчатки. Шорох у самого уха — звенья браслета привычно цепляются за крылья. — Скучал? — голос Авантюрина мягкий, как мех на его пальто, притирается к барабанным перепонкам, ласкает. — Как увидел тебя, сразу подумал о щенке, который целый день ждет хозяина под дверью. Сандей внимательно смотрит из-под ресниц. Рот Авантюрина кривится в благодушную улыбку, какой обычно одаривают сирых и убогих, подавая милостыню. Тепло чужой ладони убаюкивает, нос закладывает остаточным солодовым запахом на темной коже, картинка перед глазами расплывается акварельными пятнами по мокрой бумаге. — С тобой безумно интересно, — шепчет Авантюрин. Фраза резонирует в лобной доле, эхом растекается по черепной коробке, постепенно затухая. Странно — слова слетают с чужих губ, но ощущаются как собственные. Кажется, именно так Сандей думал много раз — что играться с Авантюрином интересно и… — Забавно, — будто подсказывает тот, утягивая за собой на постель. — Сколько раз мы это делали, м? Счет дням потерян. Сандей сию же секунду готов сказать, сколько пуговиц на чужой одежде, стаканов на столе, лампочек в люстре. Но что касается времени — на этом месте в мыслях пустота, слепое пятно. — Кажется, целую бесконечность. Пространственные рамки тоже стираются, когда Авантюрин подминает его под себя. Чудится, будто окружающие их предметы дрожат, идут цветными и черно-белыми помехами, рябят по контуру. Сандей обхватывает лицо Авантюрина ладонями, фиксирует его взгляд на себе, не дает обратить внимание на рушащиеся декорации. — Быстрее, — поторапливает он. — Что за внезапная спешка? — вскидывает бровь Авантюрин, и все же задирает подол рубашки, походя мазнув голыми костяшками по беззащитному низу живота, прежде чем приняться за ширинку на брюках. — Помнится, кто-то говорил, что у нас столько времени, сколько я попрошу. — Не люблю долгие прелюдии, — отбивается Сандей, наспех расстегивая рубашку. — Как жаль, что наши вкусы такие разные, — деланно расстроенно вздыхает Авантюрин. Его указательный и средний палец надавливают Сандею на губы. — Сними ее. Сандей цепляет зубами перчатку, кожа горчит на языке. Авантюрин наблюдает, словно ребенок, открывающий подарки на день рождения — с неподдельным восторгом и радостью. И снова это странное чувство — как смотреть на себя со стороны. Сандей рывком освобождает руку от перчатки и скидывает ее в сторону, прямые прикосновения вышибают сомнительные мысли из головы, как скачок напряжения выбивает пробки — с гулким хлопком. — Знаешь, — чужое дыхание обдает теплой волной кромку уха и мочку, — ты еще красивее, когда не притворяешься. Честность тебе идет больше. Не могу насмотреться. Глухой всхлип взрезает воздух. Колено Авантюрина давит на пах, Сандей рефлекторно стискивает бедра. Полы рубашки разметаны по покрывалу, короткостриженные ногти оставляют за собой розовые полосы от ключиц до ребер — они слабо пульсируют и зудят. Дискомфорт Авантюрин стирает горячим языком, повторяет цветные изгибы самым кончиком, дует на влажные дорожки слюны, провоцирует мурашки. Сандей упирается ладонью ему в лоб, отстраняет, но это все равно, что пытаться остановить хищника с раззявленной пастью, собирающегося сомкнуть челюсти на горле жертвы. — Как много людей видели тебя таким? Авантюрин укладывается щекой на грудь, лениво и любовно оглаживая перепады ребер — замирает перед смертельным прыжком. Завораживающее зрелище. Сандей делится правдой с потолком: — Ты, пожалуй, единственный. — Чуде-есно, — Авантюрин подтягивается на предплечьях, вынуждая смотреть глаза в глаза. Круги на его радужках гипнотически подрагивают. — А то я почти начал ревновать. Негоже, чтобы это, — он прихватывает губами вершину соска, а рукой стягивает вниз по бедрам брюки вместе с нижним бельем, — видел и делал кто-то еще. — Не переживай, — шипит Сандей. Вторая перчатка по-прежнему на месте, влажная от естественной смазки кожа не скользит, а приклеивается к разгоряченной плоти, движения выходят рваными и болезненными, терзающими. — Я весь твой. — Навсегда? — с неожиданной надеждой, искрящейся в интонации, уточняет Авантюрин. Он будто выжимает необходимое обещание, плотнее смыкая ладонь, впиваясь пальцами и резко дергая кистью вверх и вниз. — Навсегда, — сквозь стиснутые зубы выдавливает Сандей. — Надеюсь, ты не пожалеешь о своих словах, — урчит Авантюрин, оставляя порывистый поцелуй в уголке чужого рта. — Хотя вряд ли у тебя получилось бы. Сандей знает слова, понимает их поверхностный смысл, но копнуть глубже не получается — густая белесая пелена застилает сознание. Ощущение реальности возвращается подобно прибою, оно накатывает волна за волной. Влажная и стылая простыня под лопатками, рассеивающийся запах пота и секса, обнаженная спина Авантюрина. Назойливый гул в ушах, привкус кондиционера для постельного белья на языке, статичное отражение в зеркале. — Лови. Монета приземляется в изножье кровати. Сандей нехотя меняет положение, путаясь ногами в сбитом одеяле. Металлический холод касается пальцев, подушечка большого пальца повторяет рельеф аверса, а указательного — реверса. — Орел или решка? — спрашивает Авантюрин, оборачиваясь через плечо. Сандей хмыкает, озвучивая привычный ответ: — Решка. Авантюрин подходит к кровати и присаживается на корточки. Сухие губы прижимаются между бровей, скользят ниже по переносице и заканчивают путь на чужих губах. — Теперь все правильно, — произносит он, забирая монету. — Тебя ждать завтра? — укладываясь подбородком на сложенные перед собой руки, бесполезно интересуется Сандей. — Конечно, как и всегда.