Глава 2. Часть 1.
15 ноября 2025 г., 00:38
Есть язык, на котором говорят все существа, общается сама природа и даже новорожденные детёныши, едва ли успевшие вздохнуть полной грудью, знают его с рождения.
Касание. Лёгкий трепет от ощущения кожи. Нежное чувство тепла и защиты. Болезненный холод. Липкий страх. Слабая мягкость. Жгучая боль. Ласковое поглаживание.
Одними прикосновениями можно было рассказать больше, чем словами. Хаск прекрасно знал, что вместо тысячи длинных фраз лучше одно короткое объятие. Чтобы запугать кого-то — проще всего замахнуться. Наказать — ударить.
Прикосновение — это важная часть жизни любого существа. Хаск был уверен в этом с младенчества, когда в холодные зимы, его соплеменники собирались вместе, проводя вокруг костра ритуалы, осторожно трогая руки друг друга и обнимаясь, стараясь передать тепло другому.
Среди соклановцев шла легенда о милосердной богине, что руками могла как подарить жизнь, так и смерть. В её пальцах, тонких и теплых жила энергия, способная возрождать и убивать. Она долго спала и долго бодрствовала. Когда богиня засыпала, вместе с ней уходило солнце, укрывая землю звездным полотном. Когда просыпалась, с ней приходило яркое светило, её лицо, которым она смотрела на мир. Именно поэтому без слёз нельзя долго смотреть на её свет, ибо лик её неразличим для обычных смертных.
Хаск верил в эту легенду, как и ценил обычаи своей огромной семьи. Он с тихим смехом возился с совсем маленькими котятами, позволяя кусать себя за щиколотки. Целовал руки старейшинам, когда те проводили целебный обряд. Обнимал соплеменника, если чувствовал, что тот нещадно замерзал от боли в душе. Он практически не говорил. Зачем? Прикосновение. Вот его язык, которым он мог объяснить и рассказать этому миру всё, что угодно.
В первый раз, когда Хаск закричал со всей мощи, когда впервые он смог услышать собственный громкий голос, был у оврага. Его словили сетью, перед этим прострелив плечо стрелой.
Он отлетел слишком далеко от безопасных мест поселения, тем самым отведя от своих соклановцев надвигающуюся опасность в лице Аластора. Ему сковали крылья. Что может быть хуже для того, кому раньше было доступно бескрайнее небо?
Не зная языка человека, который схватил его, Хаску приходилось подчиняться интуитивно, выслушивая указания своего рабовладельца и пытаясь запомнить ассоциации. На удивление, через полгода он смог запомнить большинство слов и их значений.
Например, слово «убить».
В его бывшем хозяине расцветала ненависть ко всему живому. Казалось, что кроме чувства наживы и злости в нём не было ничего иного. Хаск невольно морщился, стоило Аластору повысить голос на какого-нибудь провинившегося слугу и замахнуться. Бил он сильно, но не до смерти.
Несмотря на узкий спектр эмоций, на лице его рабовладельца всегда царствовала широкая острозубая улыбка. Такое различие от внешнего с внутренним настораживало, вводило в ступор. И он учился быть таким же.
Оказывается, в том, чтобы скрывать настоящие эмоции, играя кого-то другого, не было ничего сложного. Особенно это умение пригождалось в битвах или в карточных играх, где ни в коем случае нельзя выдавать настоящих чувств. От того Хаск всё больше ненавидел огромный мир, в который ему пришлось попасть. В маленьком поселении, где он рос, царствовал иной порядок, близкий ему по духу и приятный для жизни. Там никогда не надо прятать эмоций, можно смело просить помощи, если она тебе нужна, и не стоит бояться соплеменников, ведь если ты не доверяешь ближним, то как ты собираешься пережить холодную долгую ночь, когда богиня решит снова уснуть?
Помимо блефа и чёрствости, Хаск успешно научился сражаться. Он был быстр, ловок, а ещё безжалостен. За время служения Аластору зверолюд много что успел слышать от своих противников: проклятие, мольбы, но особенно его впечатлили молитвы. Разные, посвященные другим богам, Хаск с уважением слушал каждую до конца. Речь всегда была размеренная, обращённая ни к самому убийце, ни к его хозяину, а к тому, кто был выше над всем этим бытием. От того особо верующих Хаск убивал быстро, без бессмысленной жестокости, которую так обожал Аластор.
Спустя время в плену, он всё же был вынужден признать, что на языке, на котором говорили окружающие, можно было сказать вещи, которые сложно объяснить прикосновением. Многообразие слов по началу сводило с ума, но легко приспособиться, когда другого выбора не остаётся.
Тем не менее, всё это противило, он с лёгкостью научился говорить на чужом языке, но никто из окружающих даже не пытался заговорить на его. Ни ласковых объятий, ни осторожных касаний, словно всё, для чего была нужна жизнь Аластору и его подчинённым — для сражений.
В одну ночь Хаск решается бежать. Когда подворачивается удачный шанс, сорвав кандалы с рук и ног, он размыкает крылья и улетает прочь. Ему удаётся выбраться незамеченным, прямо под взором невнимательных стражников. Но едва ли он успевает подняться в небо, как воздух свистит и брюхо отдаёт болью. Аластор с неизменной улыбкой стоял наперевес с арбалетом и внимательно щурил взгляд, ожидая когда незадачливый раб упадёт вниз. Хаск не хотел позволить этому, несомненно живому воплощению демона, наслаждаться его поражением, и что есть силы взлетел выше, одновременно выдёргивая стрелу из живота, навсегда прощаясь с городом, где всегда царила жажда войны, а язык, на котором говорили, — ненависть.
Он изнемогал от боли весь полёт, но даже не думал остановиться, продолжая двигаться на одной силе духа. И в один момент весь мир потерял цвета, а сознание заволокла пелена усталости, последнее, что он ощущал — удар, но уже без какой либо боли, хотелось только спать.
***
Первое, что услышал Хаск после пробуждения, — нежный голос. Речь была спокойной и плавной, словно зверолюд рядом с ним читал молитву, которые ему доводилось слышать от умирающих врагов. Вот только умирал сейчас он сам. Собственное тело было полностью нечувствительно, тяжело воспринимая так любимое им осязание. Видимо, от того он не мог подвинуть ни единой мышцей, вынужденный доверить незнакомцу решить его судьбу. Сознание снова угасает в абсолютной тьме. Следующее пробуждение происходит по вине чьих-то тонких, словно детских рук, которые нагло щупали его лоб. Хаск сразу же открывает глаза и рычит, пугая маленького мотылька, держащего в руках мокрую тряпку. Розовая шёрстка и красные глаза, свойственные всем представителям расы насекомоподобных. Худой, с впалыми щеками и пузом, он испуганно отстраняется, но зверолюд не намерен жалеть мальчишку. Всё тело пронзает болью, и Хаск кричит. Просит о помощи так, как было принято просить помощи у Аластора и его подчинённых. Он злобно рычит. Мотылёк сбегает из хижины и спустя время заместо него заходят люди. Такие же бедные, худые и измученные. Они что-то шумно кричат, переругиваясь с друг другом и вынуждая Хаска рычать сильнее. Кто-то подходит ближе и осторожно касается его крыла. Но это было лишним. Тело сводит судорогой, и Хаск бешено подскакивает вверх и шипит. — Не прикасайтесь! Незнакомцы снова шепчутся на незнакомом ему языке. На свету блестит лезвие в руках одного из группы. И это сводит с ума изнывающий от боли разум. — Зачем вам лезвие? Кто-то снова тянется к нему, вынуждая встать его уже на дыбы. Незнакомцы совершенно не внушали никакого доверия. Облезлые, голодные, вооруженные, они переглянулись друг с другом и медленно приближались к нему, загоняя в угол. — Отойдите в сторону! Он всё также рычит, показывая всем видом, что им лучше прекратить свои попытки приблизиться, но те словно слепые делают шаги вперёд и манят рукой к себе, будто Хаск дикое никому неизвестное животное. Когда кто-то хватает его за плечи, зверолюд вырывается и набрасывается на первого попавшегося, оставляя мужчине кровавые борозды поперёк груди. — Я вас предупреждал не подходить ко мне! Зверолюди в панике подхватывают раненого товарища и бегут в сторону выхода. Хаск падает у стены, устало хватаясь за бок и ощущая толстые стежки. Кто-то прошил ему живот. Но вряд ли кто-то из этих зверолюдей, те едва ли могли позаботиться о себе, разве могла у таких людей оказаться нить и ткань? Он грозно рычит, не отводя взгляд от выхода. Ужас пронизывает тело, напоминая все года, проведенные в заточении у Аластора. Что если эти люди хотели его съесть? Каннибализм очень хорошо практиковался во владениях алого демона. Не хотелось бы после мучительного побега стать чьей-то закуской. Спустя время снаружи раздаётся гул толпы, отчего Хаску не по себе. Там буквально обитала ненависть. Он чуть рычит и от бессилия хочется уже залезть на стены, но едва ли крыло поддается напору, безвольным пластом ложась обратно на пол. Кажется, он вывихнул его при падении. Хаск аккуратно подтягивает крыло к спине, стараясь больше не тревожить его понапрасну. Он садится на импровизированную кровать и злобно рычит, надеясь, что это спугнёт любопытных. Неожиданно голоса снаружи стихают. Словно кто-то пришёл успокоить злых сельчан. Ветхая тряпка, заменявшая дверь, отворяется, впуская в дом незнакомца. Хаск бессильно рычит. Арахнид. Высокий и тонкий, в голубых богатых одеяниях стоял в доме, сжимая в одной из шести рук буханку хлеба. Бледный мех с крапинками розовой шерсти выглядит нелепо на фоне серых отсыревших стен, но Хаск только рычит, прося уйти очередного незнакомца прочь. Дом резко освящается светом луны, и Хаск замирает, наблюдая, как незнакомец поднимает все свои руки вверх. От этого жеста не исходило абсолютно никакой угрозы, лишь желание помощи. Да и сам арахнид словно говорил своим телом, действуя осторожно, так мягко, не неся в себе никакой угрозы. Все его движения, все составляющие плавно обретали образ нимфы, дочери богини, что по словам соклановцев водились на озёрах, но стоило лишь кому-то появиться в поле зрения этих существ, как они испуганно прятались от глаз путника. Паук что-то говорит, и голос его окутывает пространство, давая какое-то немое обещание о защите. Хаск узнает его. Этот звук он впервые услышал после пробуждения, именно этот арахнид читал молитвы и, кажется, зашил ему брюхо Хаск неверяще поднимается вверх, придерживаясь за стену. Он встаёт на две ноги, хватая кровоточащий бок. — Это ты спас меня? Ты прошил мне рану? Ты мой спаситель? Арахнид, кажется, непонимаюший ни единого слова, стаскивает с плеч тонкий, струящийся платок и бросает на пол. На благородную ткань аккуратно ложится простая буханка хлеба и флакон с водой. Видимо, он собирался уходить. — Останься, прошу, я был груб с тобой и твоими людьми от незнания. Мной овладел страх, мне не стоило ранить твоего человека. Прошу тебя, незнакомец! — Хаск практически умоляет, едва ли держась из последних сил на своих двоих. Он делает тяжёлый шаг к нему, пошатываясь от боли. Зверолюд практически без сил наблюдает, как арахнид, глухой к его мольбам, покидает хижину, бросая лёгкий неуверенный взгляд в его сторону. — Ты и вправду нимфа, что покинула потерянного путника? Почему ты уходишь? Хаск прожигает своим взглядом, умоляя на всех языках, что знал, остаться рядом с собой незнакомого паука, но всё, что ему остаётся видеть: беззащитную тонкую спину, что больше не пряталась под синим платком. Зверолюд обессиленно падает на пол и тянется рукой к выходу. Спустя много лет, проведённых в городе Аластора, где торжествовал язык ненависти, он впервые увидел кого-то, кто, сам того не понимая, говорил на языке его народа. Внутри разрастается боль от досады. Он сам спугнул незнакомца своими резкими действиями, показывая лишь страх и жестокость, когда мог изначально проявить дружелюбие. Хаск в последний раз рычит от злости и тянется к оставленной для него еде. Чёрствый хлеб со специями аккуратно ложится на сухой язык, будоража голодный желудок. Он съедает всё без остатка, а синий шелковый платок кладёт рядом с собой на постель, готовясь ко сну, ощущая запах душистых трав, Хаск обессиленно замирает, искренне надеясь, что ему не померещился образ нимфы перед глазами, и незнакомец на самом деле реален. Доказательством ему служил один единственный платок, что бережно прятался у изголовья под его надёжной защитой. Хаск ждал возвращения незнакомца с самого пробуждения. Он терпеливо сидел на кровати, спрятав синий платок чуть дальше, под другие тряпки: лишь уголок торчал на самом виду. Он точно знал, что сбежавший вчера незнакомец вернётся. У него практически не было сомнений, что тот навеянный образ нимфы в свете луны, ему не померещился. Когда ветхая ткань дёргается в сторону, пуская к нему гостей, Хаск жадно смотрит в тонкие белые запястья, что с той же плавностью придерживали подол туники. Вслед за нимфой в помещение заходит юный мотылёк, что первым разбудил Хаска. Ребёнок осторожно держался позади, вот-вот готовый вцепиться от страха в синюю ткань, но вместо юбки он хватался за прутья корзинки, от которой пахло чем-то съестным. — Здравствуй, незнакомец. Он прекрасно понимал, что арахнид не понимал этот язык, но глупая привычка проговаривать всё вслух не отпускала его. Хаск осторожно держится за бок, надеясь, что незнакомец поймёт намёк и подойдёт осмотреть кровавое брюхо. Паук что-то говорит, и Хаск честно старается понять, но лишь раздражённо поджимает губы. — Мне так хочется понять, что ты говоришь, но я не могу. Арахнид тут же покачал головой, поднимая ладонь вверх, и снова заговорил. Хаск внимательно прислушивался к нежному голосу, попутно осмотривая маленького спутника нимфы. Всё такой же грязный мотылёк, испуганно топтался позади. Незнакомец, как вчера, поднимает все шесть рук вверх и медленно идёт к нему, словно плывя. Хаск не сводит глаз с тонкого силуэта и беззлобно рычит, когда брюхо отдаёт болью. Паук садится на колени, смотря прямо ему в глаза и медленно тянет руку к кровавому животу. Он шипит, когда резкая боль от крыла проникает под ребра и проходится по всему телу от макушки до ног. Чужие пальцы аккуратно проводят рукой по оперению, но Хаск не может сдержать болезненного шипения. Снова незнакомые слуху слова, и мальчишка, стоявший всё время у выхода, бросает корзину на пол и куда-то убегает. Хаск чувствует как от движения арахнида исходит необъяснимое тепло. Ласковые касания странно будоражат, окуная в воспоминания о детстве. Он снова тянется к животу, вспоминая о нитях. Стоит представиться перед своим спасителем. — Хаск. Незнакомец повторяет его имя и с легкой улыбкой проговаривает: — Энджел. Хаск хмыкает, чувствуя какое-то странное давящее чувство, словно имя было ненастоящим. Он перекатывает звуки на языке, но быстро привыкает. Энджел приветливо улыбается, видимо, радостный проявленному дружелюбию. Становится спокойней. На пороге появляется запыхавшийся мотылёк, Хаск тут же указывает пальцем на молчаливого спутника Энджела. — Азис. Энджел осторожно обрабатывает его крыло, и Хаск может лишь нервно бормотать благодарности вперемешку с шипением, чувствуя в движениях паука странную робость. После окончания процедуры ему протягивают еду, но Хаск может смотреть лишь на своего благодетеля. Бледное лицо оттеняло усталость, а в розовых глазах плескался какой-то страх, но не перед ним, а перед иным, таящимся внутри паука. Хаск завороженно смотрит в черные зрачки, пытаясь отыскать ответы на немые вопросы. Неожиданно Энджел отводит глаза в сторону и замирает, видимо, замечая свой платок. Паучья рука тянется к ткани, но Хаск не намерен так просто отдавать дар, поднесенный ему спасителем, он прижимает ткань к себе и улыбается, намекая, что не готов так просто проститься с тканью. Энджел морщится, но это нисколько не портит светлые блики, бегающие по лицу. Солнце, проникающее сквозь пробоины в хижины, одаривает светом худое лицо юноши, что безуспешно пытался дотянуться до платка. Хаск задирает руку выше. Между ними происходит короткая игра, от которой Хаск начинает ощущать настоящее блаженство. Он поддается и слышит радостный вскрик: паук достал до своей вещи. Глаза Энджела горят от восторга, а сам Хаск ощущает, как вокруг обитает аура радости. — Удивительно, как давно я не чувствовал себя так просто. Хаск тихо смеётся в шею арахнида, ощущая терпкий аромат трав, исходящий от кожи. Они встречаются глазами. Розовый цвет маняще горит огнём, чаруя своей красотой и обилием эмоций. Энджел мог говорить и петь своими глазами, зажигая внутри бывшего раба огонь надежды. Неожиданно в глазах напротив плещется страх. Чистый ужас топит яркие цвета, и паук беспокойно отстраняется от него, в спешке заваливаясь назад. Он даже не вырывает нежную вуаль из рук. Энджел буквально сбегает от него, и Хаск невольно тянется вслед за ним, желая догнать и успокоить, но едва ли успевает что-то сделать. Паук, бросив на последок какую-то фразу, исчезает из хижины под недоумевающим взглядом Хаска. — Постой! — Просьба тонет в собственном рычание. Хаск зол. Но не на Энджела, а на собственное бессилие. Держась за стену он пытается встать, снова ощущая боль во всём теле. — Отчего ты бежишь? Погоди! Я не причиню тебе вред! — Непослушное тело тянет назад, и Хаск падает. Он остаётся один. Чуть позже, когда нежелательная боль отступает, Хаск тянется к еде. Острые зубы жадно вгрызаются в финиковую булочку, и всё это месиво запивается горьковатой водой из флакона. Голод, изъедающий стенки желудка, постепенно отходит на задний план, оставляя лишь слабость и тяжёлую сонливость.***
В следующий раз, когда Энджел приходит к нему, они скупо здороваются друг с другом. Вуаль надёжно пряталась под всякой ветошью, в надежде, что пока Энджел не найдёт свой платок, он будет приходить к нему постоянно. Хаск не смеет отстраниться, когда в руках благодетеля появляется маленькое лезвие, которым вполне можно убить. Зверолюд отчаянно хочет верить, оттого доверчиво подставляет кровавой живот с засохшей корочкой. Как он и думал, Энджел очень аккуратно срезает нитки, и что-то шепчет, видимо, предупреждая о боли. Хаск молчаливо кивает, крепко впиваясь когтями в пол, готовясь к худшему. Паук дёргает резко, вызывая в нём сильнейшее шипение. К счастью, рана не открылась вновь, и можно было смело сказать, что он на пути к выздоровлению. Аккуратное поглаживание по больному месту вызывает табун мурашек, Хаск неотрывно следит за тонкими руками, что подарили ему шанс на спасение, переводит взгляд на бледное лицо с тонкими поджатыми губами и решает действовать, прижимая чужую ладонь к животу. Энджел взволнованно шепчет, но напуган он был не за себя, а за него, и это оглушает сидящие в нём сомнения. — Ты прекрасен. Он подтягивает к себе руку и осторожно касается губами чуть окровавленной кожи, пытаясь передать всё восхищение и благодарность. И, к его несчастью, Энджел ведёт себя подобно нимфе: вырывает руку из хватки, встаёт на ноги и быстро уходит, забирая с собой все тепло. Хаск не стремится догнать, он с пониманием выдыхает, ожидая, что чудесный незнакомец появится завтра вновь.***
Энджел не приходит ни завтра, ни послезавтра, ни спустя неделю. Хаск слышал его голос за пределами хижины, ощущал даже через ветхие стены мягкие движения и объятия, предназначенные не ему. Маленький помощник, по имени Азис, в отличие от своего старшего товарища, приходил к нему ежедневно: оставлял что-то съестное и сразу же боязливо исчезал из виду. Хаск не пытался возразить такому порядку вещей. Рано или поздно, но Энджел обязательно придёт: платок всё ещё был у него. Всё изменилось в тот самый день, когда Хаск впервые решился выйти из дома. Палящее солнце пустыни слепило глаза, образуя рябь в воздухе: так сильно нагревалось пространство вокруг. Он с каким-то обречённым вдохом осмотрел свой дом и замер, морща нос. Постройка держалась на честном слове и обещала развалиться от одного удара по стене. К его большему непониманию оказалось, что окружающие дома были немногим лучше его. Зверолюд выдохнул, тяжело сжимая кулаки и внимательно осматривая улицы. Песчинки въедались в кожу лап, оставляя мерзкое ощущение. Хаск, впрочем, привыкший сражаться в разных климатических условиях, старался не обращать внимания на неприятные ощущения. Взглядом он натыкается на мальчишку. Маленький помощник нимфы что-то усердно рисовал на песке, выводя узоры пальцем. Хаск, стараясь показаться раньше, чтобы ненароком не напугать мальчишку своим появлением, шёл достаточно громоздко. В голове всплыл тонкий голос Энджела: Азис. Зверолюд старался не напугать ребенка внезапным появлением, двигаясь как можно аккуратнее и шумно вздыхая, но мальчишка отчего-то поднял голову вверх и завороженно смотрел в сторону проёма между ветшалыми домами. Хаск перевёл свой взгляд на место, куда смотрел мальчишка. Куча мотыльков в обмундирование направлялись к Азису. От них за милю веяло ненавистью и высокомерием, они с презрением смотрели на окружающую обстановку, захватывая всё окружающее пространство. Их шаги уверенно направлялись в сторону мальчишки. Хаск не уверен: отчего Азис не сбежал в тот же момент, как эти стражники приблизились а нему. Страх? Глупая самоуверенность? Надежда на лучшее? Но тогда всё произошло быстро и точно: стражник взял мальчишку за горло, подняв вверх, он что-то кричал, пытаясь выпытать из Азиса ответы, пока сам мотылёк хрипел и царапался, пытаясь вырваться. Хаск действовал на инстинктах. Отточенными многолетними движениями, он без усилий ломает мужчине руку и в рыке, пронзает когтями брюхо. Мужчина болезненно булькает что-то на незнакомом языке и замирает неподвижным грузом на земле. Сослуживцы убитого в ужасе кричат и что-то галдят на перебой, кто-то направляет на Хаска оружие и тот без проблем, отбивает кинжал одним единственным когтем, угрожающе шипя. — Только тронь кого-нибудь, и я обещаю тебе долгую, мучительную смерть. Хаск замирает, когда что-то тяжёлое тянет его штанину вниз. Спасённый мотылёк умоляюще смотрит на него и одними глазами просит остановиться. Внутри всё дрожит от такого говорящего взгляда и невольно, тело послушно расслабляется, несмотря на очевидную опасность в лице вооруженных чужаков. Спина дёргается, и он подхватывает ребёнка на руки. К ним присоединяются бедняки, те самые облезлые бродяги, пытавшиеся подойти к нему в первую встречу. Но их взгляды направлены отнюдь не на него, а на чужаков. Одна из бродяг: худая девчонка-шакал, о чем-то беседует с одним из стражников, и те уходят, оставив труп товарища здесь. Девчонка смотрит на него и, достав кинжал из ножен, медленно склоняется к убитому. Лезвие скользит по горлу, оставляя на себе кровавый след. Хаск напряжённо за всем наблюдает, крепко сжимая на руках Азиса. В странном порыве он держал мальчишку ближе к себе, чтобы ни одна мимо проходящая шавка не смела кинуться на маленького помощника нимфы. Бандитка подносит лезвие к нему, осторожно и медленно, видимо наученная опыту с раненным товарищем. Хаск рычит, но тут же смолкает, стоит мальчишеским рукам дёрнуть его за шерсть на шее. Лезвие становится ближе, касаясь вплотную сомкнутых губ. Язык, управляемый словно кем-то свыше, скользит со кинжалу, слизывая кровь. Люди вокруг начинают довольно улюлюкать, и девушка довольно улыбается, стряхивая кинжал и убирая в ножны. Труп уносят, а Хаску остаётся только наблюдать за возбуждённой толпой и немым мальчишкой. Окружающие его больше не боятся, даже несмотря на свирепый оскал и выпущенные напоказ длинные когти. Они смотрят с читаемым интересом и уважением. Словно Хаск в один момент перестал быть врагом. Когда его приводят в закоулок с расставленными по кругу ящиками и камнями, Хаск чувствует знакомый запах, оплетающий пространство невидимой нитью. Так пахнет Энджел. Его садят на один из ящиков, а Азис послушно сидит у его ног, видимо, ощущая безопасность. В планах Хаска не было обижать мальчишку, но и такое моментальное доверие настораживает: Азису стоило бы бояться его, а не доверчиво потягивать за штанину. Тем не менее, Хаск слегка расслабляется, когда в руки попадают игральные карты. Азартные игры были сильно схожи по принципам и правилам, так что Хаску не стоило труда влиться в коллектив, чей язык он не понимает. Призы, которые он выигрывал, Хаск отдавал в руки мотылька, краем глаза наблюдая за окружающими. Незаметно для себя он выучил несколько слов: здравствуй, товарищ, боги. Это было немного, но Хаск уверен, что вскоре сможет выучить гораздо больше, стоит лишь быть внимательнее. Ещё издалека Хаск подмечает детский смех: целое скопище мелюзги. В этом смехе чувствуется искренняя радость и любовь, предназначенная кому-то, кого эти дети обожают. Чем ближе становилось шаловливые хихиканье, тем сильнее Хаск мог ощутить знакомый запах. Энджел. Одна из досок отодвигается в сторону, и паук в струящейся голубой тунике проходит внутрь двора. В отсвете костра, под тенью ночи его струящиеся розовые ткани слабо плывут в воздухе, похожие на лепестки цветов. И, кажется, эту красоту подмечает не он один. Дети без особой заботы тянут его за тунику ближе, желая показать этому странному существу нового сородича, то есть его. Хаск ухмыляется, встречая напряжённый взгляд Энджела. Посланник богини смотрит пренебрежительно, показывая своим видом, что совсем не ожидал его увидеть. Его взгляд слегка смягчается стоит подметить играющего с бусами Азиса у ног Хаска, хотя лицо всё такое же напряжённое а тело скованное. Хаск оказался прав, этого зверолюда читать куда проще, чем остальных, от того к нему и тянутся дети. — Здравствуй, Энджел. — Получилось не так славно, но для первого раза звучало сносно. Хаск не ошибся в своих силах и умениях. Совсем скоро он сможет понимать большую часть здешнего языка. Паук на приветствие забавно морщится, но дети, видимо, всё ещё боясь незнакомца, отступают в сторону, давая Хаску рассмотреть подол голубой юбки. Лишь Азис вскакивает с места и в противовес другой ребятне несётся на встречу к Энджелу. Мотылёк буквально виснет на ноге, пока паук, всё ещё недовольно держит взгляд на нём. Когда Энджел отводит глаза в сторону в его движение читается беспокойство и несвойственная резкость. Он осторожно хватает мальчишку за подбородок. — Здравствуй. — Приветствие предназначалось отнюдь не Хаску и даже ни кому-то из окружающих его зверолюдей. Всё своё внимание нимфа сконцентрировал на Азисе. Хаск слышит непонятный разговор между Энджелом и худой девчонкой, постоянно наблюдая краем глаза, как паук взаимодействует с ребенком: приподнимает на руки, осматривает царапину, осторожно касается. Азис не боится, но остальные дети смотрят с едкой завистью в глазах, им всем хочется чужой заботы о себе. Незамедлительно дети хватают его за колено, строя жалобные мордашки в попытке заполучить драгоценное внимание. И Хаск отчётливо видит, как Энджел сдаётся. Садится на подставленный для него ящик, рассказывает с горящими глазами что-то одному ему известное. И дети, не будь дураками, чувствуют его любовь. Паук совершенно бесхитростный, когда дело касается детворы, в его движениях живёт музыка, а он сам посланник Богини в этот грешный мир. У Хаска впервые странно ёкает сердце, когда он в чужом видит настолько родное. Энджел поёт что-то незнакомое, но отнюдь понятное: что-то, что было дорого пауку также, как имя матери или принятие отца. Одновременно похожее на молитву, но и на обычную историю. Тревога и спокойствие, радость и злость. Хаск завороженно наблюдает, как многочисленные бандиты украдкой подглядывают в сторону нимфы, но не смеют прервать, дети доверчиво засыпают под колыбельную, а сам Энджел осторожно обнимал уснувшего Азиса. Хаск в забытье не сводит глаза с худой белой спины, закрытой синей вуалью, провожая Энджела глазами до самого выхода. Что-то внутри умоляет последовать за ним, но зверолюд берёт пример с окружения. Они точно также хотят идти вслед за уверенным и спокойным пауком, но прекрасно осознают, что нимфу ни в коем случае нельзя спугнуть резким движением: ведь он всегда может сбежать к богине. И Хаск этого не позволит.
