Четыре года без Саске-куна

Страна Травы так названа не случайно: здесь много бамбуковых лесов, перемешанных с лиственными, трава по пояс, растения — особенно грибы — гигантские. Приходится внимательно следить за тем, куда наступаешь — потому что рельеф весьма коварен: в любой момент под ногой может вырасти овраг. Здесь не так уж и много больших селений, если не считать столицы и скрытой деревни; в основном фермы, на полсотню человек в лучшем случае. Зато земля вполне плодородная, урожай поставляют в соседние страны, благодаря чему в последнее время повысился уровень экономики. Договариваться лидеры Травы всегда умели, о ценах в том числе. Сакура тщательно скрывает свою чакру, при этом и передвигается медленно: боится, что шуршания вездесущих кустов и прочей растительности могут привлечь ненужное внимание, особенно в ночном безмолвии. Перед самой фермой раскинулись поля, темно — хоть глаз выколи, в самом поселении едва ли горит пара плохоньких фонарей: чай, не цивилизация тут вам. На шее под платьем у неё болтается артефакт с сигнальной печатью, связанной с такими же у Какаши и Карин. Новая разработка Узумаки-Карин, Ритсуми с её хенка и Сая, который, на удивление, тоже весьма хорош в фуиндзюцу. Общаться кулон не позволяет, но считывает чакру носителя, тем самым предупреждая, если что-то идёт не так. Конечно же, все артефакты, создаваемые Ритсуми, у Хокаге на строгом учёте и выдаются только с его личного разрешения. Потерять такой — не вариант, лучше уничтожить прежде, чем тот попадёт в чужие руки. Жаль, что способности Накику пока не позволяют ей создавать сенсорные — сейчас бы такой очень пригодился. Да и свой прячущий инка она так и не придумала как засунуть в неодушевлённый объект. Яшерицы Акеми или способности команды восемь тоже были бы весьма кстати, только вот жена Канкуро сейчас в Суне с новорождённым малышом, а Шино, Киба и Хината в полном составе на какой-то другой миссии. Что ж, утешает, что Какаши и Карин где-то неподалёку и за ней наблюдают. Не хотелось бы напортачить и подвести доверие Нанадайме. На ферме тихо, разбавляет тишину лишь стрекотание сверчков, цикад или кузнечиков — кто там просыпается, когда все остальные спят, Сакура не помнит. Закутавшись в серый плащ, она скользит в сторону частного дома, который Карин отметила как потенциальную цель: именно здесь проживает отставной шиноби. Как хорошо, что и расстояния между жилищами весьма приличные, не приходится угадывать и следить сразу за несколькими. Хотя, конечно, куноичи не теряет бдительности: в теории-то всё звучит логично, а на практике вообще непонятно как всё обернётся: пока ни малейшего признака присутствия рядом посторонних. Ей приходится ждать ещё полчаса, спрятавшись между деревянной бочкой и кладкой дров под навесом ближайшего дома. У Сакуры превосходный контроль чакры, но в полевых условиях она уже давно так долго не использовала маскировку, так что начинает уставать. Если через полчаса ничего не изменится, ей придётся отступить и поменяться местами с Какаши. И всё же, что-то происходит. Быстрые, практически неуловимые глазу тени, бесшумно приземляются возле окна целевого дома. Три… наверняка нет той, которую Карин назвала самой странной. Сакура не двигается, дышит глубоко и размеренно, смотрит. Вмешиваться ей можно только в том случае, если что-то начнёт происходить внутри или если похищенную жертву «вынесут» на улицу. Тогда ей достаточно будет послать импульс через артефакт, чтобы остальные мгновенно двинулись на место происшествия. Тени чего-то ждут, их очертания размытые, словно они действительно сотканы из воздуха. Несмотря на то, что в эту часть поселения едва попадает свет от дальнего фонаря, Сакура рада уже и этой малости, ведь иначе совсем ничего не разглядеть, если не владеешь додзюцу или похожим кеккей-генкай. Кажется, будто это миражи, а не реальные живые люди. Сакура осоловело моргает и бормочет «Кай» одними губами, но происходящее — не гендзюцу или слишком для неё мощное, что очень плохо, потому что сознание начинает куда-то уплывать. Из последних сил Сакура пытается сосредоточиться, но не может. Прежде чем она неуклюже сползает по деревянной стене в своём укрытии, Харуно успевает лишь заметить как дверь дома открывается и крупный мужчина в одних штанах выходит на улицу. Его движения дёрганные, он несуразно переставляет ноги, а руки держит строго параллельно телу, словно приклеенные. Одна из теней движется в её сторону, и Сакура понимает, что всё-таки облажалась, пусть и не поняла в чём и как именно. А дальше её встречают темнота и тихий, печальный напев. Непонятно кому принадлежит голос — женщине или мужчине, взрослому или ребёнку. Или хор шёпотов, перетекающий из одного в другой. Слова тоже не разобрать, это не тот язык, на котором общаются между собой все известные Сакуре страны. Но каким-то образом куноичи понимает, что песня о бескрайнем океане, в котором существуют все и вся. Который всех готов принять и связать между собой благодаря жизненной энергии, текущей в теле каждого человека и даже существующей в каждом атоме этого мира. Только кого-то или что-то он почему-то отринул… Сакуре хочется слушать дальше, ведь эта песня бесконечна и так красива, но её настойчиво зовут по имени. И ей ничего не остаётся, как открыть глаза, потому что этот голос знакомый и любимый, и она предпочитает следовать ему, пусть и с трудом… — Сакура. — Эй, я видел, ты моргнула, — другой голос. Она ещё раз моргает и пытается сфокусироваться на светлом пятне в паре метров от себя. В первую очередь вслед за слухом к ней возвращается осязание: она сидит на коленях на чём-то холодном и твёрдом, руки связаны за спиной, что-то также стягивает грудную клетку, не давая нормально вдохнуть. Немного кружится голова, запах стоит такой, словно поблизости кто-то давно умер или недавно испражнился. Именно из-за верёвок её тело в вертикальном положении, хоть и раскачивается из стороны в сторону. Когда Сакуре, удаётся, наконец, изгнать из головы дурман, она с удивлением понимает, что находится в сыром, холодном помещении по типу «каменного мешка», достаточно просторном, в котором единственный источник света падает сквозь решётки прочной дубовой двери с маленьким оконцем. Напротив неё такой же связанный Какаши. В дальнем углу ещё одна фигура, которая, натягивая путы, подаётся вперёд, едва Сакура поворачивает к ней голову. Это, к её удивлению, не Карин. — Привет. — Канкуро? — тупо спрашивает Сакура, совершенно не ожидавшая оказаться в компании брата Казекаге. — Как видишь. Нам нечем гордиться, раз уж мы здесь в таком положении, но радует, что я не один такой лошара. Эти песочники с их лексиконом. — Ты давно тут? — сразу переходит Сакура к главному, морщась от того, как врезаются в кожу верёвки при каждом глубоком вдохе. — Около суток, наверное, — Канкуро выглядит непривычно бледным и под глазами у него тёмные круги. — Нас с напарником поймали в стране Водопадов. Показалось, что вышли на след… но что-то пошло не так. Сенсора сразу вывели из строя, впрочем, у нас давно не было никого, кто смог бы сравниться по уровню с вашими. — И где он сейчас? Канкуро молчит почти минуту. Его прямой и тяжёлый взгляд устремляется куда-то поверх головы Сакуры, и у той внезапно сосёт под ложечкой. — Мёртв, — кратко бросает Сабаку, подтверждая её худшие опасения. — Его «выпили», прямо передо мной. — «Выпили»? — Сакура вспоминает умозаключения Узумаки-Хозуки и холодеет. Она вспоминает и то, как умерла Шизуне-семпай во время атаки Пейна. Её ведь тоже просто-напросто взял и «выпил» один из трупов Пейн Рикудо, при жизни как раз принадлежащий шиноби селения Водопада. — Не скажу точно, но предполагаю, это была девушка. Плащ скрывал всю фигуру. Мне показалось, что она его засосала, но, когда оторвалась, он был совершенно точно мёртв, — Канкуро усмехается. — Хоть и лыбился, как блаженный. Да, это Сакура тоже уже слышала. Кстати, где сама Карин? Артефакты совершенно точно ещё на них, но то ли путы, то ли что-то ещё, ограничивают её чакру, так что она даже не в состоянии освободиться. Харуно хочется надеяться, что сенсор просто-напросто сообразила, что ловушка всё-таки имела место быть и не полезла на рожон. В таком случае она приведёт помощь. Впрочем, ждать тоже не стоит, а пытаться понять что делать самим. На мгновение мелькает мысль, что Карин может оказаться предателем, и за всем этим так или иначе стоит Орочимару, который повёл их по ложному следу. Но… нет. Просто нет. Мысли о том, что красноволосая куноичи мертва Сакура тоже гонит подальше. Какаши подозрительно молчалив и задумчив, глядит не на них, а в пол перед своими коленями. Сакура почти уверена, что с Канкуро они успели поговорить ранее, ведь Хатаке явно очнулся раньше неё. — Мы в замке даймё Травы, — продолжает тем временем делиться информацией их коллега из Песка. — Хер знает заодно он или нет, а, может, его тоже давно прибили. Также неясно что с их Каге. — Почему тебя оставили в живых? — вопрос не столько даже к Канкуро, сколько риторический. — Не гадай, — устало отвечает песчаник. — Я ценный заложник, как и вы. Приближённый Казекаге. Пока мы полезнее живыми. — Это она так сказала? — ехидно тянет Сакура и немного неверяще округляет глаза, когда получает утвердительный кивок. — Так всё-таки женщина? По голосу не распознал? — Да хрен его поймёт, — бормочет Канкуро, прикрывая глаза и словно к чему-то прислушиваясь. — Как напев, но не разберёшь даже мелочь или старуха. Медик кивает и трясёт головой. При упоминании песни в ушах снова звучит бесконечный пронзительно-горький и прекрасный мотив. Какаши всё ещё молчит и Сакура поворачивается к нему, в свою очередь произнося его имя. Раз. Два. Он едва поднимает голову, и взгляд больше-не-копирующего ниндзя пустой, как у Сая когда он только появился в их команде. И такой же чёрный: зрачок полностью затопил серую радужку. — Сакура, — хрипло и равнодушно. Разве Какаши таким голосом звал её из беспамятства? — Он такой с тех пор, как очнулся, — напряжённо замечает Канкуро. — Я боялся, ты тоже будешь в неадеквате. Не представляю, что нам сейчас делать, но мне не по душе идея сражаться ещё и с вашим бывшим Рокудайме. А ей не по душе сражаться со своим новоприобретённым возлюбленным. Хотя Какаши не выглядит, как шиноби, способный хотя бы руку поднять, скорее как безвольная марионетка, виснущая на своих путах, как на нитях чакры. Как у неё во сне. По спине Сакуры ползёт целый табун ни разу не приятных мурашек. У неё никогда не бывало пророческих снов, а это просто очередной кошмар, дурацкие игры подсознания. Тут нет ни Сая, ни Ямато-тайчо, ни Генмы. Ни Сарады. Нет и точно не будет. Они в Конохе, они под защитой… — Ты опять уснула, что ли? — с подозрением осведомляется Канкуро. — Есть при себе оружие? Или, как у меня, всё спи… стащили. Канкуро старается не сквернословить перед младшим братом и почему-то перед Сакурой. Забавная особенность: обычно он ни с кем не церемонится. Хотя, когда Харуно его по каким-то причинам бесит, с ней тоже. Она подозревает, это всё ещё связано с тем фактом, что она когда-то давно спасла его жизнь и помогла победить Сасори, тем самым спася Гаару. Прежде, чем она успевает хоть что-то проверить, невдалеке раздаются шаги и дверь, противно скрежеща, распахивается. В проёме женская фигура. Знакомая, опять-таки. — Гурен? Либо Орочимару всё-таки отправил им помощь, либо в Конохе просчитались с доверием в очередной раз. Куноичи звука выглядит осунувшейся и словно бы постаревшей с того последнего раза, когда Харуно её видела: после войны, среди тех, кто явился в деревню Листа вживую увидеть героев. Её глаза такие же чёрные, как всегда были, и такие же пустые, как у Какаши. — Харуно Сакура, — бесстрастно бросает женщина, которая владеет крайне редким кеккей-генкай. — Хатаке Какаши. Тебя я не знаю. Последнее очевидно относится к Канкуро. Теперь, когда в их тюрьму проникает больше света, Сакура замечает на стенах под потолком причудливые символы. Скорее всего, именно печати, наложенные на помещение и сдерживают их чакру. У Харуно загорается надежда, что если их выведут из помещения, то сила вернётся, но нет: в коридорах подземелья эти знаки везде, и на лестницах, и наверху. Гурен — её личный конвоир, Канкуро и Какаши ведут незнакомые девушки с одинаковыми отсутствующими чёрными взглядами, которые, судя по внешнему виду и одежде, и не куноичи вовсе, а из свиты даймё. Сакура один-единственный раз пробует вырваться, — в конце концов, ей и чакра не нужна, чтобы как следует врезать с ноги в челюсть, — но Гурен даже не оборачивается, а вокруг разливается песня. Сакура ненавидит её так же сильно, как хочет слышать, не останавливаясь, до самой смерти. В отличие от неё, Канкуро не сопротивляется, но Харуно не сомневается: он думает над возможным развитием событий и что можно предпринять в подходящий момент. Ей стоит поступить также. Внезапно у неё вырывается нервный смешок. Оборачивается на звук только песчаник, недоумённо выгибая бровь. А Сакура уже хохочет в голос, хотя ей и не весело совсем. Почему-то ей казалось, что эта миссия пройдёт как в старые добрые времена: погони, сражения, попытки показать кто сильнее и лучше. А получилось донельзя глупо: одних из лучших ниндзя, ветеранов войны, захватили в плен без какого-либо сопротивления, совершенно не напрягаясь. И это в мирное время! С чем они столкнулись, шаннаро? Без чакры она сейчас совершенно бесполезна. На троне даймё восседает не противный старик, которого Сакура уже видела по телевизору, а стройная импозантная фигура, скрытая под плащом. Правда, пахнет от неё очень странно и довольно ощутимо: в паре десятков шагов, где останавливаются девушки с пленниками, нельзя не почувствовать смрад, сравнимый с тем, который был в подземелье. Только к запашку разложения примешивается другой, сладкий и парадоксально манящий. Если бы Сакура не знала точно как пахнет смерть, то именно этот запах так бы и назвала. Но она знала. Это было что-то другое. Приводящее все её чувства в трепет и ужас. У трона, прямо на полу, лежит шиноби с фермы: по-прежнему крупный, не белый и не серый, вполне себе живого бежевого цвета, с изогнутыми в экстазе бровями и губами. Он мёртв; в этом у Сакуры нет сомнений. Характерное трупное окоченение — единственное, что отличает его от живого. — Яо-химе, — Гурен и две сопровождающие сгибаются в глубоком поклоне. — Ступайте, — приказывает безвозрастной и бесполый, но завораживающий голос из-под капюшона. — Я разберусь. «Химе» — так обращаются к принцессам и наследницам великих кланов. Но у даймё Травы, насколько Сакура знает, нет дочерей и внучек. А единственный внук от отца-вдовца слишком мал, чтобы заводить семью. Их никто больше не удерживает за верёвки, но сопротивляться некой Яо-химе не получается: все трое послушно замирают, пока фигура в плаще спускается со своего пьедестала. Где-то вдалеке играет музыка, струнный инструмент напоминает шум прибоя и пение птиц одновременно, но теперь мелодию не сопровождает завораживающее пение. И всё же оно в голове, как эхо детской колыбельной. Женщина — Сакура решает считать это женщиной — медленно подходит к Канкуро. Тонкие, паучьи пальцы — с чешуёй? — приподнимают песчаника за подбородок. Она очень высокая, а Канкуро ведь и сам не маленький, — в нём как минимум метр восемьдесят росту, — и всё же она выше. — Любишь и отдаёшь себе в этом отчёт. Боишься умереть потому что не хочешь её разочаровать. У тебя недавно родился сын, первый мальчик. Кто мы мог подумать, смотря на твоё страшно разукрашенное лицо и отвратительный характер, правда? — Ты такая же жертва, как и я, — «химе» перемещается к Сакуре, неуловимо и плавно, словно рыба, скользящая в потоках воды. — Тобой воспользовались и тебя выкинули. И вот ты тут, как и я, когда меня отправили на последнее задание. Но знаешь, мне тебя не жаль. У меня не было выбора, а у тебя он был, и ты поступила как последняя идиотка. Она читает мысли? Подозрения, связанные с Пейном и конкретным его подчинённым — Нингендо — врываются в сознание Сакуры, но она огромным усилием воли пытается подавить любые мысли вообще, хоть и не уверена, что это поможет. Яо-химе издаёт смешок и отворачивается — Харуно её больше не интересует, женщина подходит к застывшему соляной фигурой Какаши. — Лакомый кусочек. Влюблённый, как в юности, уставший, как на последнем издыхании перед неминуемой кончиной. До упора отрицающий свою значимость. — Слова неведомой куноичи бьют прямо в цель, и цель эта не Какаши, а сердце Сакуры, которая всё слышит и всё понимает. — Не готовый открыть душу несмотря ни на что, потому что не хочешь ранить и не хочешь быть раненым снова. Не готовый рассказать о своих страхах. Вы друг друга стоите, не правда ли? Лжецы, скрывающиеся под масками. Насильники и убийцы. Отбросы, непонятно чем заслужившие своё место в этом мире. В котором мне отказали, хотя я ни разу никому ничего плохого не сделала! Голос раздваивается, растраивается; повышается тональность, хор звенит под высокими сводами потолка и угнетающе действует на мозги, заставляя Сакуру вновь упасть на колени, склоняя голову и пытаясь не захлебнуться нахлынувшими слезами. Это всё слишком, она не представляла, во что ввязывается, она хочет домой, к дочери, обнять родную девочку и попросить прощения за все ошибки, которые совершила за всё время своего существования. Сарада — единственное, что удерживает её на плаву сейчас, и как бы Сакура ни пыталась вытеснить мысли о дочери из головы, она не может. Ей всё равно на Саске, на Какаши, на Канкуро, да на кого угодно — почему она сознательно отдаляла от себя самое близкое и родное существо на этом свете? Почему пряталась от неё, бежала, пыталась скинуть ответственность на окружающих? Разве не сознательно она шла к этой цели? Разве тот факт, что Саске на неё наплевать должен влиять на её отношение к их общему ребёнку? Сакура ненавидит себя; прикусывает губу до крови, и боль немного отрезвляет. Она оглядывается. Канкуро по правую руку смотрит на неё пронзительно и безжалостно, Какаши слева глядит перед собой, а фигура в плаще склоняется всё ближе… — Нет! — Сакура подаётся грудью в его сторону, не представляя даже, что может сделать против неизвестного врага. Разве что укусить, если дотянется. Вцепиться зубами и как заправская бойцовская собака растерзать на куски. Яо-химе издевательски отплывает назад, напоследок нежно проводя по лицу Какаши своими отвратительными тонкими пальцами, попутно стягивая маску. — Девочка, сделай уже выбор, — шипит хор голосов в её голове. — Я сделала, — хрипит Сакура. Разве не ясно? Ей всё ясно, так почему… — Правда? Тогда у меня для тебя есть приятный сюрприз. Сакура слышит шаги за своей спиной и с трудом поворачивает голову. Очередная девушка-марионетка. Очередной пленник в путах и с повязкой на глазах. На лбу — протектор Конохи, символ Листа практически скрыт чёрными отросшими прядями. — Скажи, кого из них мне попробовать первым?