Просто соперники

      Шины примяли свежий снег, с мягким шорохом оставив две ровные полосы, и машина, качнувшись, остановилась. Йоханнес проснулся. Огромный свежий простор заснеженных швейцарских гор колол глаза, так, что приходилось щуриться. Вполуха слушая, как отец разговаривает с кем-то по телефону, лыжник отстегнул ремень, набросил на голову капюшон и вышел из машины. Да, на этом этапе всё будет иначе. Во всяком случае, он постарается.       Но что-то внутри подсказывало Йоханнесу, что ни красота Гомса, ни новенькие лыжи, ни собственные упорные тренировки ситуацию не исправят. Это чувство было противным — словно пьёшь лекарство, эффект которого обречённо слаб, но всё равно веришь, что оно поможет. Потому что обманывать себя было ещё тяжелее, чем обманывать кого-либо другого — проблема не в том, что есть, а в том, чего нет. Точнее, кого.       Потому что Большунова не хватало до исступления. И пора было это признать. Потому что на каждом, на каждом, чёрт бы его побрал, этапе Клэбо думал только о том, что снова не увидит этого дурацкого русского. Не услышит его голос, не посмотрит, как он воинственно встряхивает плечами, выходя на старт. Его не было в других городах, и здесь его тоже не будет. Опять. Снова. Это становилось невыносимым. — Йоханнес, ты идёшь? — голос отца разнёсся в воздухе, звеня в налитом кислородом просторе, — Надо ещё будет зайти в микст-зону, ответить на пару вопросов… Хотя, если хочешь, Мартин проведёт тебя там, где нет журналистов.       Клэбо нахмурился — только этого ему не хватало. Результаты последних двух этапов, конечно, комментировать не хотелось, но начинать избегать журналистов было бы позорной трусостью. Хрена с два, подумал Йоханнес и прикусил губу. — Нет, не надо, я пообщаюсь. Только не очень долго, ещё нужно успеть позавтракать.       Охранник открыл им дверь. Петляя по широким коридорам, Клэбо думал о том, что, пожалуй, отсутствие здесь Большунова не так уж и кошмарно — в конце концов, они всё ещё соперники, а так у норвежца есть хоть какие-то шансы выиграть. Судя по заголовкам новостей, русский набрал бешеную форму в этом сезоне, и попадаться под гусеницу этого танка на лыжне не хотелось. Хотя… — Вот, твой кофе, — заботливые руки протянули ему небольшой стаканчик, — И сними куртку, ты в помещении.       Йоханнес разделся, перекинулся парой фраз с администратором сборной и, выдохнув, вошёл в небольшую комнату к журналистам. Рёте и Амундсен уже были там, но стоило Клэбо войти, экраны телефонов развернулись, а фотоаппараты защёлкали активней. Что ж, ладно, он сам на это согласился. — Как вы можете прокомментировать результаты раздельной гонки? — Вы удовлетворены вашей текущей формой? — Йоханнес, нам ждать вас в эстафете?       Норвежец вежливо улыбался и отвечал на вопросы так, как надо — дипломатично, подбирая слова. Он всё делал правильно. Но чувство неудовлетворённости собой, сидящее глубоко внутри, никуда не исчезало — оно было противным, противнее, чем простуда, и, кажется, надо выиграть все оставшиеся гонки этого сезона, чтобы от него избавиться. Он недовольно поджал губы, когда понял — ему просто нужна хорошая мотивация. Толчок. Кто-то, кто разбудит одним взглядом упрямых глаз. — Я хочу ещё кое-что сказать.       Журналист непонимающе уставился на него, поднося микрофон поближе. — Да? — Отстранение россиян слишком затянулось. Это неправильно.       Послышались щелчки камер. Мне нужен Большунов, — подумал Йоханнес. — Лыжным гонкам нужен Большунов, — сказал он вслух.