Похититель детей

Хаширама дождался темной и густой, как молоко, ночью, когда кто-то потряс его за плечо, и он чуть не задохнулся паникой и случайным вздохом – уснул крепко. Костёр затух, и в темноте красноглазый Мадара вспыхнул ярким угольком. - Ты же медик? – он мрачно хмурился. - Что? Мадара… стой, что такое, ты ранен?! - Нет. Так ты медик, хороший? - Да-да, что случилось? - Хаширама спросонья никак не мог сообразить, но уже подвязывал волосы поперёк лба. - Надевай, - Мадара бросил ему плащ. – Иди за мной. Только тихо. - Что, куда? - Быстро! По тону Хаширама понял, что дело срочное. Он закутался в ткань, надел капюшон – как воры какие-то – и они нырнули в ночь. Сенджу старался не потерять в темноте спину Мадары, и между деревьями полы его плаща развевались, словно вороньи крылья. Вскоре замелькали огни неэлектрического освещения, и они оказались на окраине небольшого посёлка или его окраины – дома уходили прямо в лес, гражданским до убежища Мадары идти дня два, день. Мадара мотнул головой, чтобы Хаширама шёл за ним, и Сенджу показалось, что его волосы действительно превратились в перья. Мрачные тени – огонь и ночь – были на лице Мадары, губы стянуты в полосы. Кажется или нет? Хаширама мотнул головой, пытаясь согнать видение. Не может же быть, что Мадара действительно стал тенгу, горным духом, на самом деле покойным человеком? Нет, глупости, Хаширама не настолько суеверный. Учиха быстро провёл его по спящим улицам. Они скользнули в переулок, поднялись по лестнице, и Мадара тихо постучал в дверь, сам открыл. Хаширама зашёл следом в бедную комнату. Света было мало, пахло болезнью и гнилью, лекарствами, и пока Мадара присел у постели худой, похожей на призрак женщины, Сенджу заметил двух уже знакомых детей, жмущихся в углу и вымотанных от беспокойства и слёз. Вряд ли они Мадары. Сакомото жил несравнимо лучше. - Хаширама! – шепотом огрызнулся Учиха и кивнул головой. Хаширама сразу понял, что от него хотят. Он присел на колени и нахмурился – женщина была совсем плоха. - Сними с неё одеяло. Что ты знаешь? - Инфекция, - Мадара стянул стеганое одеяло и распахнул на больной юкату. Хаширама кивнул и наложил на неё руки, собирая чакру. – Началась в лёгких, был бронхит, она начала поправляться, но ей резко стало хуже сегодня. Я снимал воспаление, но оно возвращается. Последние пять часов она умирает. - Никто не умирает, - но Хаширама не стал одёргивать Мадару, понимая, что тот привык говорить прямо. – Больница? - У них нет денег. - Мои, твои? - Помоги… те… - Тихо-тихо. Мадара задумался. - День пути, даже если ты понесешь её на руках бегом. Хаширама кивнул – у неё не было этого дня. Нужно было стабилизировать состояние, сбить температуру, помочь ей справиться с болезнью, а уж потом придумать, как переправить в больницу, где смогут точно выяснить, что за болезнь с ней приключилась. - Как иначе добраться? - По реке. - Дети? - Тут есть родственники, хотя она им не совсем доверяет их. - Сами возьмем? - Не вздумай. - Кисть и бумагу. Неважно было, где Мадара возьмёт кисть и бумагу. У Хаширамы появилась идея, как ей помочь, и тогда всё будет хорошо. И никакие дети не останутся сиротами. Мадара дал ему кисть, специальные чернила, пустой свиток и клейкие листы для взрывных печатей. Хаширама кивнул, раздел женщину дальше и стал вытягивать из её тела заразу – по капле, по клеточке. Женщина застонала. - Что ты делаешь? – спросил Мадара. - Я не могу вылечить болезнь без правильного конкретного лекарства. Нужна вакцина. - Что это? - Новые средства. Вроде антидотов. Неважно. Я запечатаю болезнь, а в больнице ей дадут вакцину, и она поправится. - И как её переправить? - Боже, Мадара, придумай! Мадара скрылся. Хлопнула рама на окне. Ну и отлично. Хаширама медленно, по капле, собирал очаг болезни в солнечном сплетении, при этом подальше от сердца, и вытягивал из больной всю боль и жар, терзающие её организм. Одновременно он проверил, действительно ли это зараза, и с облегчением обнаружил, что да – всё, что он знал о медицине, сводилось к тому, что, помимо ран, в мире бесчисленное количество болезней, и горе тому, кто попытается изучить их все – начинать следовало в десять лет, а не в тридцать. Но были особенно страшные болезни, было гниение изнутри; были опухоли; были растущие очаги враждебной гнили, убивавшие своего хозяина. К счастью, это было не про неё. Надо было выяснить, не заболел ли кто-то еще, нет ли в этих краях эпидемии, и не могут ли пострадать дети. Женщина утихла. Где же все взрослые? - Эй, Инари, - ребенок сжался. – Не бойся, я просто посмотрю… - А… а мама будет в порядке? Она у…умерла? - Нет, мама заснула. Ну же, иди сюда. И подведи сестру. Инари, шмыгая носом, подошел, и всё время косился на мать. Она подняла к сыну слабую руку, но тут же уронила, и Хаширама бережно провёл её лбу рукой, убирая волосы; ей нужны были силы, крепкий сон, и, дай бог, она проспит, пока не поправится – всё её тело было облеплено печатями, и, без чакры, всё это было для неё нелегким испытанием. Хаширама отпустил женщину и мягко толкнул детей в грудь: тихонько, направляя чакру, но Инари еле удержался на ногах. Хаширама улыбнулся, кивнул и попросил Инари принести для матери чистую одежду, повязку на лицо и какую-нибудь обувь – ей пора было собираться в дорогу. И только когда мальчик оставил на него маленькую, задремавшую сестру, Сенджу вспомнил, что это гражданский ребенок. - Мадара! – Мадара шагнул через окно, и больная застонала от шума. – Где все взрослые? - Бабка молится внизу, до неё не достучаться, - Инари суетился, положил матери бедное платье, обстуканные деревянные гэта, расшитый праздничный платок; молодец. Хаширама повязал платок ей на лицо, чтобы бедняжка никого не заразила. – Её переправят по реке, паром отправляется в шесть утра, но поплывут раньше, если с ними поговорить. - Поговорить или договориться? - Поговорить. Всё понятно. Хаширама поднял на руки женщину, которая оказалась лёгкой, как пёрышко. Инари намертво вцепился ему в штаны. - Нет, не увози маму! - Понимаешь… Мадара качнул головой. Учиха опустился на одно колено перед ребенком, и снова Хашираме померещились перья, и в неровном свете масляной лампы его лицо и глаз был кроваво красным и грозным, как мрак и вершины гор. На мгновение мелькнули птичьи лапы вместо ступней в сандалиях. - Прекрати кричать. Ты мужчина в доме, помнишь? – глаза Инари наполнились слезами, но он кивнул. Мадара провернул в руках нож – красивый выточенный танто, не кунай – и отдал ребенку. – Держи и защищай им свою сестру. Твоя мать поправится и вернётся. - Ты о… обещаешь? Нельзя такое обещать. Она так слаба, она хрипела, и жизнь в ней еле теплилась, как бы Хаширама ни старался. - Обещаю, - уверенно ответил Мадара. – Бери сестру и иди к бабушке. Я унесу её, а когда принесу – она будет в порядке. - Я… я всё сделаю, - донёсся какой-то шум, и они с Мадарой автоматически повернулись в его сторону. Инари бросился бежать, затем вернулся, схватил сестру, и потащил её за собой. – Бабушка не изгоняй духов, они лечат маму! Ба-а-чан!! - Пошли, - Мадара поднялся с колен. Хаширама оставил все вопросы на потом – кивнул. Они бросились по ночному городку, который оказался всё же посёлком; те огни, что видел Хаширама с вершины водопада, были, видимо, дальше. В таких посёлках и правда беда с медициной, только фельдшерские пункты, и то не всегда, а больница располагалась в большом городе. В образе черной птицы Мадара приземлился на палубу небольшого парома и приставил серп, как коготь, к горлу капитану, выплёвывая проклятья – Хаширама бережно вбежал по трапу, укрывая больную от предрассветного тумана. Мадара отпустил паромщика. - Каюты там. Отнеси её, - снова вцепился. – Если довезешь её в целости – озолочу. Если с ней что-то случится – вырву твои глаза и скормлю птицам. Ты понял? И чакра Мадары треснула по доскам и, кажется, вывернула несчастному паромщику позвоночник. Тот согнулся и закашлялся. - П… понял, тенгу-сама, я довезу её. - Смотри у меня. Хаширама уложил больную на мешки в каюте. Она приоткрыла глаза и растерянно оглянулась, поддаваясь панике и дурному самочувствию. - Где… где мои дети? - Они дома, с бабушкой, - Хаширама укрыл её в свой плащ. - Она… она забывает кормить… она больна сама… я не могу… - Мы присмотрим. Не бойся. - Ты добрый дух? – женщина с силой сжала его ладонь и посмотрела с отчаянной надеждой. Хаширама не стал спорить и уж тем более – развеивать веру женщины, у которой, кроме веры, в жизни ничего и не было. - Да. Твоя семья много молилась о твоём здоровье, и мы пришли. - Тенгу-сан добр… он помогает… и ты добр… Инари… - Ш… Хаширама бережно погрузил её в мягкое генджитцу и вышел. Он присел на колени перед паромщиком, который до сих пор не мог встать. Сенджу влил в него львиную долю чакры, так как ему предстояло много дней пути. - Плыви, не останавливаясь, или она умрёт, - строго сказал Хаширама. Вообще, стоило бы отправиться с ней, проследить, или действительно отнести на руках. Сенджу посмотрел на Мадару, и Учиха покачал головой. – Отвези её прямо в больницу. - Сделает, как велено – деньги появятся на корабле, как вернётся сюда. Понял? – Мадара скрестил удивительно когтистые сквозь перчатки руки на груди. - П… понял, господин дух, понял, - паромщик продолжал кланяться, пробивая лбом палубу, и Хаширама оставил его в покое. Поколебавшись – и Хаширама заметил, что Мадара тоже – они оба сошли. Они скрылись с причала, и даже АНБУ бы их не обнаружили, и они наблюдали, как в светлой дымке растворяется лодка, и как пропадает за поворотом реки. - Там больше озеро, большое, водой быстрее всего, - тихо сказал Мадара, тревожно наблюдая за удаляющимся судном – должно быть, видел он дальше. – Никаких разбойников, она доплывёт. - Ты уверен? Вообще, Хаширама спросил про разбойников, но не только. Ему очень хотелось проводить бедняжку. И вообще, они могли бы разделиться – один бы остался присмотреть за её семьей, второй бы проводил до госпиталя. Так было бы лучше всего для людей. Но Мадара не действовал лучше всего для людей и двадцать лет не выдавал своего присутствия. Не собирался он давать и Хашираме такой возможности. Да и Хаширама и сам не хотел воскресать. Но в груди грызло. - Успокойся. Ты не можешь всё контролировать, - произнёс Мадара, удивительно пытаясь его успокоить – а значит, смотрелся в зеркало, терзался сам, балансируя между своей безопасностью и помощью совершенно постороннему человеку. Его когти втянулись, перьевой покров с плаща пропал. Лицо стало обычным, человеческим, без уродливых красных линий. Нос совсем не крючковатым, на ногах обычная обувь, а не вороньи лапы. Хаширама понял, что наваждение было небольшим генджитсу, смешанным с хенге, способное запудрить головы гражданским и легко развеивающееся простым «кай». Мадара спустился с деревьев и направился в убежище пешком. - Что это было? – спросил Хаширама, догоняя его. - А тебе всё надо знать? - Ты помогаешь этим людям? Хаширама отстал от Мадары и побежал за ним. - Отстань от меня. - Ну, Мадара!.. То, как они сработались, вселило в Хашираму уверенность. Как раньше – когда строились стены селения, и они стояли на скале, которая теперь называется скалой Хокаге, и осматривали свои владения и границы деревни. Как раньше – когда в тяжёлые зимы смотрели на худые щеки врага и понимали, что не будут класть в этот январь в снегах и темноте своих воинов; и расходились тихо, мрачно, но мирно, не сговариваясь. Как раньше – когда Хаширама кинул камень, и Мадара кинул камень, и без слов они протянули друг другу руки, и без слов избежали тогда трагедии. Он точно не уговорит Мадару разделиться и смотреть внимательно за этой семьей, да и сам не подставится – сделает так и Учиха пропадёт навсегда, но Хаширама не сомневался, что Мадара присмотрит, приглядит, и всё будет хорошо. Ночь стала веселее, серела. Всё же, в стране Огня царило жаркое лето – как ненадолго в его сердце, поверившем, что всё будто взаправду. Мадара делает хорошие дела, и это было приятно, и совесть притухла, и легче было с ней договариваться. Хаширама даже не приставал к нему с расспросами до самой пещеры – где-то пятнадцать минут, но когда Мадара разделся: снял плащ и, оказывается, кожаные наручи, - Сенджу вновь пристал: ему было слишком любопытно. Мадара разжёг костёр и сел грузно рядом, прислонившись спиной к камню. Он не спал всю ночь, но шиноби способен не спать трое суток – поэтому Хаширама стоял рядом, любопытствовал. - Что ты хочешь знать, Хаширама? – лениво спросил Учиха. Настроение у него было явно благодушное, но тем и опасней. - Всё! – выпалил Хаширама, как ребенок. Он сцепил руки и сел, скрестив ноги – вжух вниз! – Всё, что тебе не жалко рассказать. Мадара усмехнулся. Сенджу ждал некоторое время. - А, может, сыграем? – откуда-то из вещей Учиха достал потрёпанную колоду карт. Хаширама сразу стушевался. Игрок он был так себе. - Ну, я же проиграю… - Хаширама неловко почесал затылок. – Да и на что? - На жизнь, - Мадара интригующе вскинул брови. – На руку. Ногу. - Нет, не хочу быть калекой, - бодро отозвался Хаширама, словно Мадара ему сейчас не угрожал. – Лучше на жизнь. - И ты просто дашь себя зарубить? – заинтригованно спросил Учиха. – Не будешь сопротивляться? - Сделаю сэппуку, - уверенно кивнул Сенджу. – Как в старые добрые, помнишь, как ты меня остановил? - Помню, - Мадара кивнул и лениво перемешал карты. – Зря я тебя тогда остановил. - Может, и зря, - не стал спорить Хаширама. – Я готов был умереть. - Суицидник, - усмехнулся Мадара. Хаширама неопределенно пожал плечами. Мадара снова усмехнулся и раздал карты. Играли они на секреты селения. Хаширама рассказал про похороны Хикаку: как пришли не только Учиха, но и другие люди, но клан разделился на две половины и держались они поодаль друг от друга; Мадара ответил кривой ухмылкой, но не удивился. Хаширама не рассказал, что альбинизм Тобирамы стал хуже с возрастом – что без специальных мазей ему нельзя больше появляться на солнце; это он не рассказал, зато сказал, что Тобирама стал Хокаге. Мадара посмеялся и сказал, что знает. Что еще он знает? Всё знаю, но ты опять проиграл. Тобирама разработал технику, чтобы воскрешать людей. Учиха скинул брови, но что ты всё о Тобираме да о Тобираме, у Конохи что, других секретов нет? Хаширама рассказал про совет Каге. Мадара сказал, что у глав селения – слишком много самомнения, возомнили себя даймё. - Ты разве уважаешь дайме? - Нет, ни одного, и ты это знаешь. Толсты и медлительны. Тупы. - В Конохе теперь есть клан, где все толстые. Такие техники, - Хаширама положил карту и уже понял, что снова проигрывает. Он стал лихорадочно соображать, какие карты вышли из игры, но из головы всё повылетало. - Надо же? И как только кости не ломаются. - Они сильные… - Хаширама попытался схитрить и спрятать карты. Мадара хмыкнул и сделал вид, что не заметил. Между шиноби мухлевать – даже интересней. Конечно, Хаширама проигрывал одну за одной простые партии. Они балансировали на тонкой нити беседы и угроз, как в старые добрые времена. Мадара не говорил ничего личного, Хаширама болтал и спрашивал слишком много: про детей, про Цуну, про его клан, про свой клан – вырождается? я разрешил жениться кому угодно на ком угодно. Так вырождается? Мадара, это грубо. Твой клан отсроил еще один квартал. Слышал, твой брат заставил их забраться в угол и заниматься гражданской работой. Правда? Не слышал. Врёшь ты, что не слышал. Угрожал, конечно, в основном Мадара. А Хаширама уворачивался от ударов и привычно давил в себе соблазн наносить ответные. Он не чувствовал, что имел на это право, вдобавок, ему было страшно любопытно, что тут у Мадары за дела – как человеку и другу, а не как Каге. Хаширама предложил выпить разбавленного спирта. Мадара посмотрел на него с подозрением и согласился, а затем – разговорился. - Я часто перемещаюсь, - вальяжно расселся Мадара, и мышцы под его балахоном, наконец, расслабились. Хаширама немного выдохнул. – То тут, то там. Меня ничто не держит. Одно время я жил у женщин. Иногда у мальчиков. - Каких? – ревниво спросил Хаширама. Ему как-то не понравилась мысль, что у Мадары может быть где-то там кто-то был. - Разных, - отмахнулся Мадара. – Много путешествовал. Повидал море. Чтобы заработать и есть и жить в домах – помогал гражданским. Но такие, как мы, часто становятся легендами. - Не понимаю, о чём ты. - А Бог Шиноби штаны не жмёт? - Это не я придумал, - попытался оправдаться Хаширама. - Но спорить не стал. - Завязывай, мне стыдно, - Хаширама взял карты и посмотрел на карточный веер в своих руках. У Мадары было пять карт. – Так что ты? Ты, значит, тенгу? - Глаза красные, призыв у меня вороны. - Тво… твой призыв вороны? – прикусил Хаширама язык на вопрос про глаза. Когда они виделись в последний раз, глаза было два – и «виделись» совсем не правильное слово для их встречи. С одной стороны, всякое бывает, но Сенджу не мог представить человека среди живых или мёртвых, кто мог бы выколоть Мадаре глаз; да и рана была не так, он словно умер сам по себе. Инфекция? Как всё же Мадара на самом деле жил все эти годы – один, скитаясь? Хаширама бы его пожалел, но Учиха бы удушил его за жалость. Мадара был слишком горд – а Хаширама слишком сильно его уважал, чтобы так опуститься, так думать о его одиноком пути, от которого сам не отговорил и который отказался разделить. - После того, как ты забрал лиса, мне понадобился другой призыв, - буднично сказал Мадара. – Я не собирался возвращать девятихвостого, по крайней мере, не тогда, и я заключил договор с воронами. Их легко прятать в иллюзиях. - Почему не соколы? – спросил Хаширама, помня, что Учиха любил соколов. Он мог проводить дни на соколиной охоте, причём на пешей, будучи быстрее пешком, чем верхом, как и всякий шиноби. - Слишком гордые птицы, - довольно качнул головой Мадара. – Не нашёл такой призыв, - слегка озабоченно. – Ты слышал? – и это был его первый настоящий вопрос за последние пару часов. - Нет, ни разу. Их же в основном приручают, как Нара оленей. - Нара тоже перебрались? Ты проиграл. Хаширама вздохнул и собрал карты перетасовать, надеясь, что так ему повезет больше. - Да, перебрались, все три клана, - выдал Хаширама очередной секрет селения. Наверное, зря он играет на секреты. Мадара ж псих, что ему стоит ими воспользоваться. Хотя, если Учиха Мадара захочет навредить селению Листа, никакие секреты ему не понадобятся. Сейчас он сильнее, вечно они гнались друг за другом, дышали друг другу в спину – или убить Хашираму в спину, пока он спит и занимается глупостями, и на запад, к воротам. Главное, чтобы Тобирама устоял. Надо доверять Тобираме – как он доверил Тобираму людям селения. Тьфу, в голове каша полная, потому что Мадара играл пальцами, перевернул между ними в перчатках карту, кинув её в колоду, как фокусник, и пауза между ним затянулась. - Так что тут с людьми? Они тебя знают. Ты начал рассказывать. - Я… поселился тут шесть лет назад. Тут места глухие, шиноби мало, денег ни у кого нет, - Мадара пристально следил за тем, как Сенджу мешал карты. – Из рукава туз и девятку вытащи, - отвернулся. – Сначала я перехватывал заказы в этих краях, так как готов был выполнить за мешок риса, потом просто попросили меня вычистить разбойников с дорог – я и убил их. - И ты просто выполнил просьбу? – с каких это пор с Мадарой всё так просто. - Не то, что я особенно занят, - пожал плечами Учиха. – К тому же, я собирался тут жить, как только убедился, что шиноби обходят это место стороной. Меня тут никто не искал, к тому же. - О, тебя вообще никто не искал, - уверил его Хаширама, посмотрел в свои карты и убедился, что ему повезло. Мадара ни жестом ни словом не выдал, какие у него карты. – Ты хорошо подделал свою смерть. Я так и не понял, как. - И что меня раскрыло? - О чём ты? Ходи. - Нет, мне даже интересно. Раз уж ты здесь с непонятными целями – удовлетвори моё любопытство, - вкрадчиво произнёс Мадара. Опасная интонация. Хаширама сходил, попытался заставить Мадару взять карты и подумал, что стоило играть на деньги. Им хотя бы есть конец. – Я же всё предусмотрел. - Не представляю как, - Мадара нахмурился. – Интуиция, - честно ответил Хаширама. - Решил, что не мог убить меня так просто? – Учиха высокомерно вскинул подбородок и прищурился. - Мне снились кошмары про тебя, и Тобирама решил, что я рехнулся. Мы вскрыли твою могилу, - Хаширама плюнул и сбросил карты. – Слушай, давай я перераздам? Мадара выдержал паузу – ему не понравился ответ. Сенджу нахмурился, попыхтел, отобрал у Мадары карты и на этот раз перемешал всё тщательней, пытаясь подложить себе нужные карты, и чтобы хоть раз выиграть у Мадары партию в простую игру – ну это же не покер, ну давай, Хаширама, ты же Хокаге. Карты оказались полным дерьмом. - А у тебя по-прежнему всё на лице написано, Хаширама… - снова расслабился Мадара, хотя Хаширама не представлял, что конкретно сделал. – И как тебя не убили на посту Хокаге? - Ходи, - мрачно сказал Хаширама и поджал губы. Хуже было играть только с Тобирамой, который обладал чудовищной памятью и запоминал карты, а потом придавал Хашираме моральные уроки, не позволяя ему брать деньги в долг. – В этот раз я тебя одолею. - И что будет? - Не знаю. Это дело принципа, - в нём взыграло давно забытое соперничество. – Десять тысяч йен. Отдам той семье. - И я сам им отдам. - Играй уже. Нет, лучше не играть с Мадарой на деньги, а то так можно и всю казну Конохи проиграть. Хаширама как-то проиграл – Казекаге. Ору-то было. Мадара подкинул дров в костёр, взметнулись угли, и в пещере стало светлее. Только сейчас Хаширама понял, что плохо видел карты: с годами зрение у него испортилось, регенерация не действовала на глаза, но глаз Мадары остёр, как у орла, и Сенджу оказался в уязвимом положении. Это хорошо – только так он и смог разговорить Мадару. У Мадары все козыри, и в игре, и в жизни – и только предоставив их, Хаширама мог хоть на что-то рассчитывать. Сидеть рядом, без оружия и угроз – только это протянутая рука мира или хотя бы перемирия. Они сыграли партию молча, и Хаширама рассказал про формирование АНБУ. Мадара подробно расспросил о них, спрашивал, есть ли среди них Учиха, но Хаширама не смог ему ответить – это была идея Тобирамы, и Тобирама заправлял отрядами. Между строк – вряд ли там были Учиха. Между строк – а Сенджу я запретил, вот так ирония. Мадара выспросил у него всё. - Интересно, почему они не эксгумировали мой труп до тебя? – вдруг спросил Мадара, уверенно уколов под ребро. - Тогда АНБУ еще не было. Думаю, если б вскрылось, Тобирама бы уже начал тебя искать. - Не сказав тебе? - Между нами всё не так плохо, мы же братья. - А ты идиот. - Я всё же принимал решения, - возразил Хаширама, не слишком напирая. Когда-то тема Хокаге стала между ними переломной. Но на этот раз Мадара не среагировал. - Убивал АНБУ? – подумал Хаширама. Странный у него выходил интерес. - Шныряли тут всякие в масках, - Мадара поморщился. – В смысле не здесь здесь. Тогда я жил в другом месте. Я их убил ножом. - АНБУ часто умирают, вряд ли тебя раскрыли по кунаю, - уверил его Хаширама. - Селение мира значит, да? Хаширама смутился. Но ему не терпелось услышать продолжение истории Мадары. И Хаширама дождался, как раз, когда у него хорошо пошла карта. Мадара и бровью не повёл. - Я поселился тут лет шесть назад, - откуда-то у Мадары появились козыри, и Хаширама снова надулся. – Немного помогаю, немного присматриваю, лечу, знаю травы и лекарства же… - Учиха посмотрел в свои карты, посмотрел на расклад. - Люди тут не слишком грамотные, даже в городе, в посёлках и подавно, верят во всякую чушь. Я не притворялся тенгу, но слухи разлетелись быстро. А что заметней – вольный шиноби или сказка о тенгу? Вот я так и оставил. - Романтично… Но разве тенгу не похищают детей? Младенцев? - Ты думаешь? – Мадара выгнул бровь. – Ты что-то путаешь. Хаширама пожал плечами. - Ты правильно сказал про легенды, - Хаширама положил карту. – Я не про себя. - Я – призрак прошлого. И воскресать не намерен. - Ну, я ж и не прошу, - глаз Мадары недобро сверкнул. – Ты знаешь про свою статую? - Статую? - Да. Огромную. На месте нашей битвы вырезали две статуи. - Ах, Долина Свершения!.. - Слушай, не я ж выбираю все эти названия… Хаширама слишком поздно осознал, что просчитался. Секунда – и Мадара бросился на него так, что они перекатились кубарем через костёр, и Сенджу оказался на спине с лезвием катаны у горла: эфес в руке Мадары, кончик лезвия – в земле, и бритвенно-острый край у самой артерии. Мадара навис над ним, крепко прижимая рукой и коленями. Хаширама знал сотню способов вырваться из этого захвата, сбросить Мадару, отнять у него оружие, но не стал ничего делать. Только поднял руки у головы и замер. Зрачки сузились, пульс участился. Как сунуть руку в пасть голодному волку. В глазу Мадары горел шаринган, и Хаширама смотрел – прямо в бездну. - Ты осознаешь, что я тебя ненавижу, Хаширама? – прорычал Учиха. - Я думаю, ты врёшь, - сказал Хаширама и отчётливо понял, что на самом деле прав – потому что смотрел ему в глаза, потому что видел правду. Там было много боли, много злости, но не ненависть. И никак ему не заслужить у Мадары прощения, но враги не извиняются друг перед другом, предательство врага не причиняет боли, и как обнаженный серп и меч Мадары причинили Хашираме боль, так и решимость Хаширамы – решимость выйти против него – причинили боль Учиха Мадаре. А, может, он был не прав. Может, в глубине алого глаза искренняя ненависть, какой ненавидит человечество девятихвостый лис, а Хаширама увидел лишь своё отражение – свою вину, свою совесть, свою душу. И просто хотел верить в лучшее; как и всегда. А у Мадары нет души – так говорили. Мадара тяжело дышал, и вот-вот убьёт его, а Хаширама позволит себя убить, и тогда они будут в расчете. - Я покажу тебе, что такое ненависть, - произнёс Учиха, и шаринган завертелся и превратился в мангекью. – Ты пожалеешь, что вылез из своей уютной тухлой норы. Хаширама автоматически дернулся, в последний момент отводя взгляд и зажмуриваясь. И провалился в бездну. Хаширама даже не знал, чего ожидал. За все эти годы он ни разу не попадался в иллюзию шарингана, хотя просто генджитсу – были и не раз. То ли дело в умении, то ли в везении, то ли в том, что вовремя развеивал технику, и так или иначе – Тобирама всегда был рядом и вонзал ему нож в плечо. Вдобавок, с годами, вровень ему из клана Учиха был только Мадара, а Мадара не любил иллюзии, даже не использовал их в их последнем бою. Сейчас всё было по-другому. Сейчас – Цукиёми, и это Мадара объяснил ему, а потом оставил его, и его терзали грифы. И снова. И снова. И Хаширама даже привык к боли и крови к тому, что печень отрастает также мучительно, как разрывается на куски. Затем было утопление – и Хаширама тонул. Лёгкие жгло, и смерть от удушья была отвратительной, и как бы в голове не билась жилкой мысль: это иллюзия, это иллюзия, я не умираю – каждый раз он задыхался до конца, каждый раз он загребал густую холодную воду, как подтаявшее желе. Как густую кровь – соленую, красную, слепящую. Помогите, пожалуйста! Хаширама читал сутры и силился остаться милосердным. Но его затрясло, когда в море-океане он стал видеть тела: руки-ветки, тяжелые одежды, спутанные волосы, тонкие, как гребни, позвоночники. У тел были знакомые глаза, знакомые лица, и кого-то он убил сам, кого-то – убили рядом с ним, и он их голыми руками похоронил, закрывая коробку с пеплом. Хаширама прошёл по колено в воде к синей кофте и дрожащими руками перевернул тело – Тобирама холодный, с алыми белками глаз. Его горло было перерезано, на его теле были следы пыток. Это иллюзия, это всё иллюзия, Тобирама жив и здоров – но однажды он умрёт. И Хаширама прижался лбом ко лбу родного брата, младшего отото. Это генджитсу, но всплыли и другие тела. Все те лица, о которых сожалел Хаширама, которых оплакивал. О которых грустил. И дети, дети, дети. Итама и Каварама. Их растерзанные трупы, синие на запястьях и щиколотках, с открытыми выкаченными глазами. Хаширама не мог прорваться через болото, чтобы закрыть их. Хаширама набрал побольше воздуха, нырнул в темную кровь, и когда наконец оказался рядом – сгрёб Кавараму и Итаму в объятья, и уткнулся в их белые волосы. И разрыдался. Стало полегче. Он медленно опустил их обратно в болото, поцеловав в кромку волос. Все тела пропали. Было темно, но всё было видно, было алое – и чёрное, была алая луна. Когда Хаширама приблизился, боясь и трясясь руками, он уже знал, кого там увидит. Воскресший труп, ночное наваждение, дыра в груди и белые губы – Учиха Мадара, тот Учиха Мадара, которого тысячу раз видел в кошмарах вместо братьев, вместо соклановцев, вместо друзей. С перчатками, пропитанными кровью. С руками и ногами, опутанными растениями: душащим вьюном, цепким зеленым горошком – сухим и серым, - в разводах грязи, погруженный в сырую землю. Глаза его были закрыты. Не сожгли его с молитвами, накрыв веки белой тканью, не омыли, переодев в чистую юкату, окурив благовониями, не отправили его душу на свободу с почестями, достойными этого человека, поэтому не упокоился Учиха Мадара, и будет мучить его в кошмарах признаками прошлого. Воскрес – как ночной они. Внезапно Мадара открыл глаза. Белки его глаз были изрешечены красными и голубыми ниточками лопнувших сосудов. - Убийца… - прохрипел он сухими губами. – Ты убийца. И бледными – бледность белой мёртвой бумажной кожи с запахом гнили и опавших листьев, с запахом десятков осенних дней, прошедших с его кончины. Хаширама не сказал, что все шиноби убийцы. Хаширама не сказал, что Мадара тоже убийца, еще хуже, чем он; что сам виноват, что напал на селение, что сам виноват, что ушёл – все те нелепые оправдания, в которые сам не верил. Это был не настоящий Мадара, а зеркало его вины и терзания. Сенджу терзался – долгие годы, и пора было поставить точку. Вряд ли Мадара даже знал, что он видит. Хаширама коснулся чужих волос, влажных и склизких. - Да. Я знаю, - смиренно ответил Хаширама, не чувствуя боли. – Мадара, я знаю, я… Но Мадара пошёл ко дну, и схлопнулась над его головой зловонная кровь и грязь. Его лицо на мгновение превратилось в каменную маску статуи в Долине Свершения, и он пропал из его рук навсегда – только оружие осталось на поверхности, безмолвным памятником, безмолвным напоминанием. Его сдул ветер в мелкую пыль. – Мадара!.. В отчаянии Хаширама бросился его искать. Хаширама запаниковал, и поднял черную взвесь в красной воде бесконечного океана крови, но Мадара пропал – только с чавканьем руки покидали глубокий ил, и он становился глубже, и всё более нехотя отпускал его ноги. Болото засасывало, вина – затягивала, и Хаширама почувствовал боль в сердце. - Мадара, я не виноват во всем! – глупо. Хаширама рухнул на колени. Глупо, глупо, глупо!.. Его голос отдался невидимым эхом во всех концах земли и в самой глубине его черепа, и Сенджу чуть было не потерял сознание. Кровь пропала. Стало сухо, и тихо, и бело. Даже тени не падали. Белая пустошь сводила с ума, Хаширама находился здесь целые дни, и боль прошла, и ощущения притупились, и здесь нельзя было делать ни-че-го. Хаширама напевал песенку безумным голосом, потому что безумие и в правду было уже близко. Хаширама менял позы, прыгал на одной ноге, ходил кругами, давал себе пощечины – так как спать и плакать тоже не мог – и сходил с ума один. Без колыхания ветра, без запаха травы. Без сырой гнили тюремных стен, без черствого хлеба и стуков капель воды обычной темницы. Сколько Мадара уже держит его здесь? Неделю? Год? Он бы вонзил себе кунай в бедро, чтобы что-то почувствовать, но Мадара не оставил ему оружия. Учиха появился над ним, когда Хаширама лежал и дышал – даже медитировать здесь не получалось. Он был чист и выбелен и строго хмурился, и Хаширама сел на колени и посмотрел на него снизу вверх. Сенджу тяжело дышал от продолжающихся пыток. - Не оставляй меня здесь больше… - пробормотал Хаширама, когда Мадара взял его за волосы – слегка брезгливо. Он чувствовал, что эта пустота – его потолок. – Пожалуйста, Мадара, умоляю… - он вздохнул, облизал губы и не чувствовал руку Мадары в перчатке, но от полированного ничего звенело в ушах, от белого ничто он чуть не выцарапал себе глаза и горло. Мадара не сказал ни слова и не поменялся в лице. Есть сражения между шиноби, а есть – драка дворовая. А есть когда бьют в живот, не трогая руки и голову, когда удары – как о бок тренировочного болванчика; когда костяшки – врезаются в ткань одежды как в бок, набитый опилками. Хаширама не мог сопротивляться и не знал, Учиха ли сделал, чтобы он не смог, или сам уже выдохся. Он давился слюной, а не кровью, пока Мадара избил его, и откуда-то Хаширама знал, что этот Мадара – настоящий. Никто бы не стал доказывать так сильно, что ему всё равно. Когда закончил, Мадара снова бросил его одного. Хаширама не стал вставать. Боль не была сильной, а в глубине души он всё еще рад был видеть Мадару, такого же, как раньше – жестокого, мстительного, живого. Стоило подумать, сколько Мадаре стоило сил не убить Тобираму, но вот его Мадара уже не пощадит. Прощайте? Учиха вернулся через пару часов; Хаширама успел наморщиться вволю, нащупать ненастоящие синяки и даже вздремнуть. Подошёл тихо, не наклонился, и Хаширама открыл глаза – перед ними были ступни Мадары, и Сенджу не поднял взгляд выше его коленей. На лицо падали волосы. Это был далеко не самый худший момент в жизни Хаширамы. - Лучше не поднимайся, - сказали ноги Мадары. Хаширама слизал солёный пот с губ и не посмотрел на его лицо. – Мне плевать на тебя, Хаширама, запомни, - Учиха забыл, что это иллюзия. Наверное, Хаширама оптимист. Ноги Мадары тихо ушли. Хаширама выдохнул, вдохнул и наконец-то отключился.